Виновато солнце

— Что он делает? — спросил Арсений, быстро и взволнованно складывая на столе салфетку гармошкой. — Отжимается, — ответил сидящий напротив него Валера, глянув за его плечо. — Возле стола деловых мордатых детин. Ох, пропишут ему. Арсений рывком распрямил свою гармошку обратно в лист. — Но ты же вступишься, если что?! Валера шевельнул бровью в мимолетном недоумении, отвечая: — Нет. Они сидели вечером в кафе, умиляющем своим позабытым колоритом. Массивная деревянная мебель впечатляла ударопрочностью, на мощной полке возле барной стойки стоял кинескопный телевизор с видеомагнитофоном, у дальней стенки — бильярд, у противоположной — символическая сцена с синтезатором и колонками. Народу было много — нарядного, накрашенного, блестящего. Экран телевизора мелькал яркими шутливыми клипами, простая ритмичная музыка скакала по залу, отлетая от поверхностей резиновыми мячиками. Сигаретный дым плыл к потолку медлительными туманностями — здесь еще не запретили курить в бухальнях. Валера пил чай, подливая себе из тяжелого толстостенного чайника, Сеня просто терся задом о сиденье стула — ему даже чай не лез. За его спиной под водку и шпроты отдыхала компания, на которую он не решался оглянуться. Компания играла в «правду или действие», и если правда не долетала до них сквозь насыщенный шум, то действия Валера периодически комментировал. — Вообще-то, я про него все выяснил, — признался Арсений, в жесте легкого смущения подпирая кулаком щеку. — То есть, насел на Киру, чтобы она выяснила. Он работает в зоопарке — ухаживает за енотами, кроликами и обезьянами. Живет с сестрой, бойфрендом и двумя друзьями. Играет в теннис, выращивает зелень на балконе, любит сериалы про космос и всякие фантастические книжки. Иногда танцует перед зеркалом в лосинах сестры, если никого нет дома. Мечтает побывать на бразильском карнавале. Валера потер губы сгибом пальца, плохо скрывая проступившую улыбку. — Ухаживает за кроликами? — переспросил он. — Это слишком мило. — Слишком мило не бывает, — сразу возразил Арсений. — Бывает только недостаточно. Он узнал о себе этого мира очень много — о детстве, школе, юности, первой любви. О семье, родителях, привычках, увлечениях, перенесенных болезнях. О врезавшихся в память событиях, комичных инцидентах, досадных случайностях. Ничего действительно тяжелого в жизни здешнего Сени не было, он скользил через свои годы с благополучием, задором и оптимизмом. По крайней мере, Кира не упомянула ни о чем тяжелом. Чтобы посмотреть все это, ей пришлось выйти за пределы владений Тихоцкой, где магические способности блокировались. Они с Сеней долго бродили в небольшой окрестной роще, и, когда она порывалась уйти, он хватал ее за локоть и останавливал. Прекрасно понимая, что, если бы она не хотела его потешить, он не добился бы от нее вообще ни слова. — Он выглядит на сорок с копейками, — заметил Валера, вновь глянув через его плечо на чужой стол. — Да, мои нормальные сорок с копейками, — подтвердил Арсений. — Без Осика и кластера. — Я без Осика и кластера помер в мрачных временах от оспы или авитаминоза, — кивнул Валера, снова подливая себе уже остывшего чая. От стола играющих к нему прилетел бумажный самолетик с вложенной в него маленькой живой розочкой и успешно спланировал на скатерть возле рукава. Аккуратно вытащив розочку, он оставил ее себе, а самолетик отправил обратно. — Каждый раз выбирает действие, — сообщил он, трогая пальцем срез стебелька. — Не хочет говорить правду. Арсений подпер кулаком вторую щеку, а локтями уткнулся в столешницу, низко сгорбившись. Подумав о том, что общего у него с параллельным собой могло быть больше, чем показалось. — Он тебе нравится? — спросил вдруг Сеня нечто странное. — Вполне. На экране телевизора вместо пластмассового реквизита попсовых клипов появился облетевший осенний лес, и вместо улыбчивых девичьих напевов зазвучало хриплое мужицкое «не пожелаю я врагу пятнадцать строгого режима». Со стороны стола деловых мордачей послышалось нестройное одобрение. — Ты даже на него смотришь мельком, постоянно отводя глаза, — переключился Сеня вместе с музыкой. — Это похоже на расстройство, но его я бы почувствовал. Привычка? Валера замер ненадолго, раздумывая, а потом уставился ему в лицо прямо, неотрывно и хватко. Ощущения, набросившиеся на Сеню, были не похожи ни на что знакомое, хотя в прошлом он знал множество изрядно неприятных и болезненных ощущений. Десятки бульдожьих челюстей сжали кости, адский шлем сдавил череп, все тело будто отняли у него и выкручивали, растягивали, завязывали в узлы чудовищные великанские руки. Вместе с этим навалилась паника — беспредельная, совершенно неуемная, превращающая человека в комок безумия, и в этой панике Сеня бы уже носился по залу с воплями, если бы мог пошевелиться и издать звук. Но он не мог, и потому просто задыхался, сотрясаемый собственным неистовым сердцебиением. Валера отвел взгляд, и все прекратилось мгновенно. Если бы не бегущий по вискам и спине пот, все показалось бы фантазией. — Если задержаться взглядом дольше трех-четырех секунд, будет так, — пояснил Валера прохладно. — Действует на всех, кроме животных и Осика. Сеня протянул мокрую руку к его чашке и опрокинул в себя остатки терпкого крепкого чая. Вытер лицо рукавом, глубоко, с освобождением вдохнул и спросил: — Откуда это взялось? Это ведь не твоя способность. — Хронический передоз, — хмыкнул Валера. — Осиком. Слишком много от него принял. Арсений не понял его, и решил прояснить этот момент позже. А в идеале еще и разобраться, как этот передоз вылечить. — Не сказал бы, что мне это сильно мешает, — добавил Валера в ответ на его смятение. — Кого мне рассматривать? Последняя его реплика отчего-то царапнула холодной железкой по нутру, и Арсений коротко потер грудь, разгоняя оставленный ею след. — Поехали домой? — предложил он, улыбнувшись. — Ты же хотел посмотреть на «нормального себя», — напомнил ему Валера. — Но так и не обернулся. — Ты посмотрел за меня, — снова улыбнулся Сеня и подозвал официантку, чтобы попросить счет. *** Цивилизация здесь явно немного отставала от привычной в культурном, техническом и прочем развитии, но в доме Тихоцкой это почти не ощущалось. У стиля ее дома не было времени. Стены и потолки украшали пастельные фрески, натертые паркетные полы были вечной классикой, минимум мебели, теряющийся в чересчур просторных помещениях, отдавал то ли музеем, то ли мюзиклом. Залы перетекали один в другой, коридоры внезапно становились длинными балконами, лестницы ветвились развилками и закручивались расширяющимися спиралями. Дом был слишком большим. Казалось, что он достраивался по мере продвижения по нему, и та стена, за которой только что была улица, создавала в себе новую дверь в новое помещение, если кто-нибудь живой приближался к ней. Ночью почти везде стояла плотная загородная темнота, которую Арсений отодвигал от себя винтажным бронзовым фонарем, и от этого бесконечность дома становилась густо сказочной. Наверное, он давно заблудился, но этой мысли у него не было. Бледные и сглаженные, будто покрытые толстым слоем пудры пространства вокруг служили хорошим, ненавязчивым фоном для внутренней жизни. Арсений возбужденно думал о себе — о здешнем, здоровом себе, который не был в «Игле», не убивал двух своих парней, не прыгал с небоскреба и не мечтал стать фекальной массой в канализационной трубе. Этого полноценного себя он не увидел и не услышал, но нафантазировал так объемно, что от любви и нежности вскипали слезы. Этого полноценного себя хотелось беречь, лелеять, укрывать его жилище, его кроликов, его книжки, сестру и лосины волшебной шалью, через которую не пробьется ни невидимый монстр, ни тревога, ни хандра. Мир, оккупированный магическими чудовищами, стоило спасти ради него и его близких. Зачарованный дом в очередной раз достроился, выведя неширокую лестницу на освещенную застекленную террасу. Там были массивные напольные светильники, увитые металлической лозой, тяжелые кожаные диваны и кресла, выложенный нарочито грубым камнем камин и солидного вида телескоп, смотрящий в падающее на стеклянный потолок ночное небо. Демид с пустым винным бокалом в руке стоял возле телескопа, но глядел не в него, а просто в черноту парка, льнущую к прозрачной стене. — У кометы Морриконе хвост мерцает сиреневым, — тягучим, как мед, голосом сообщил Демид, отставляя бокал на узкую каменную этажерку. — У меня откуда-то чувство, что она тебе понравится. Я уже третьи сутки за ней наблюдаю, не решаясь позвать тебя посмотреть. И вот ты сам пришел. У Демида стать и пластика, как у принца. Тот, свой Демид старался развить это в себе, а у здешнего, чужого это естественное, будто врожденное. Он гораздо раньше попал в желаемую среду или даже был выращен в ней. У него ухоженные волосы, лисьи глаза, полные зеркальной голубизны, уверенный и обольстительный изгиб губ. У него то же лицо, что у Тима, но гораздо привлекательнее, потому что лишено присущей Тиму ребяческой простоты. Даже сейчас, после полуночи, он элегантно, хотя и неброско одет. От того жеста, которым он пригласил Сеню к телескопу, повеяло стихами. Сеня не подошел, но пространство все равно сузилось до диаметра трубы. Стенки ее вибрировали, гудели и грохотали, словно снаружи по ним били палкой, вибрация передавалась телу, и стоять на дрожащих ногах было тяжело и почти невозможно, как на надувном матрасе, дрейфующем на реке. Демид сказал что-то еще, но Сеня его уже не услышал, оглушенный грохотом и гудением, сквозь которые пытался пробиться еще какой-то звук, пока распадающийся на щепки, но набирающий силу. Лицо Демида, оказавшееся совсем рядом, нависшее над его запрокинутым лицом, теперь выглядело встревоженным. Он шевельнул губами в неразличимой реплике и попытался взять Сеню под руку, но тот выскользнул и отпрянул, шагнул назад на своем надувном матрасе, неким чудом удержав равновесие. — Я помню звук, с которым пилятся твои кости, — прошептал Сеня, распознав, наконец, то, что продиралось к нему сквозь удары палкой по трубе. — Я сейчас его слышу. Наверное, Демид его шепот не разобрал, потому что ничего в его лице не изменилось. Он все-таки ухватил Сеню за локоть и настойчиво, хотя и без порывистости усадил в ближайшее кресло.