Виновато солнце

Мерзкая школа не отпускала даже летом — шла так называемая практика, и нужно было каждое утро приходить, чтобы полдня мыть окна, красить парты и стулья, полоть цветы и отскребать от перил присохшие жвачки. Многие одноклассники записались в лагерь — с утра они занимались всем этим, потом шли обедать в столовку, а потом до вечера гоняли мяч, висели на турниках и играли во всякие дебильные спортивные игры с эстафетами, организованными училками. Оля, конечно, в лагерь не пошла — ей эстафеты не вперлись, а от столовской жрачки тошнило. Отказаться от практики было нельзя, приходилось корячиться с тряпкой и мотыгой под командованием горластой тетки-завхоза, а ровно в час она освобождалась и спешила свалить подальше. Перчаток им, само собой, не давали, и, вернувшись домой, Оля терла руки мочалкой, чтобы отмыться от школьной грязи. Руки у нее были красные, сухие и шелушащиеся, потому что она слишком часто их терла, и требовалось обязательно мазать их кремом. Крем дома был детский — очень жирный и сладко вонючий. Неуклюжая мамка вечно ломала алюминиевый тюбик, и крем лез из трещинок, а потом жирный тюбик пачкал стол, на который его клали. В этот раз Оля нашла тюбик скрученным в кривой рулет — крем кончился. Поковырявшись кончиком мизинца в колпачке, Оля выскребла оттуда немного, мазнула по раздраженному щиплющему запястью и со злостью швырнула колпачок под стол. Потом вздохнула и на коленках полезла его доставать — ее бесил бардак. В квартире было тихо и не очень засрато. Пол истоптан уличными ботинками, как обычно, но, вроде бы, нигде не наблевано. Никакие посторонние туши в зале, спальне и коридоре не валялись, а на кухню Оля еще не заходила. Мамка спала на разложенном диване, запрокинув голову и раскинув ноги. Халат у нее задрался до талии, а из растянутых трусов торчал клок длинной волосни. Перегаром воняло ужасно. Оля накрыла мамку одеялом, распахнула окно и пошла на кухню. Там за столом сидел какой-то хрен в штанах без майки и подпирал падающую башку рукой. Перед ним стояла тарелка с кусками черного хлеба и одним завалявшимся колесиком колбасы. Бутылки стояли на полу пустые, а на дне стакана зеленела жопка огурца. — Вали, — сказала мужику Оля, подходя. Он не шелохнулся, тогда она крепко зажала в руке большой нож и рявкнула во всю глотку: — Вали, урод! Урод заторможено поднял на нее мутные тупые зенки и дернул заросшей рожей. — Пиздец злая мокрощелка, — ухмыльнулся он, с трудом поднялся и, покачиваясь, потащился к выходу. У холодильника он притормозил, открыл дверцу, попялился немного в нутро и забрал две банки консервов. Запершись после него, Оля брезгливо сбросила в мусорное ведро хлеб и колбасу с его тарелки, сунула посуду в мойку, залила водой и стала искать еду. Нашла только пачку макарон, но поленилась их варить. Быстро переоделась в любимые шорты, достала из вазочки в серванте ключ от гаража и смылась из дома. У подъезда девки прыгали в резиночку, а бритоголовый пацан сидел на лавке на корточках и грыз семечки, заплевывая шелухой асфальт перед собой. Чуть-чуть в сторонке в уже заплеванной песочнице возилась мелкота. Оля старалась ни на кого из них не смотреть, но всех увидела. Быстро перейдя маленький двор, она свернула в ряды гаражей, чтобы взять велик. Она решила съездить к дядь Диме на работу. Он работал за городом, но не далеко — от этих окраин на велике минут за сорок можно доехать. Раньше Оля не очень любила ездить по трассе — ее нервировали проносящиеся мимо машины, но теперь машин стало мало, трасса была такой пустой, что даже можно было ехать по ней зигзагом, а не по обочине. Иногда она закрывала глаза, получше разогнавшись, и это были чудесные секунды, в которые ей казалось, что ветер может подхватить ее и понести ввысь. Особенно классно, если при этом убрать ноги с педалей и отпустить руль, но так она делала редко — боялась. Лучше что-то одно: или закрыть глаза, или отпустить руль, или поднять ноги. Сначала работа дядь Димы Оле не нравилась. Что это за занятие такое — в чужом доме подносы подносить, да за газетой бегать? Особенно для здорового мужика. Позорно как-то. Но потом она поняла, что его место на самом деле очень приличное, и что попасть туда с их убогого района, вообще-то, удача и достижение. Он работал лакеем в ужасно богатом доме, во дворце даже, и сам от этого казался приличным и богатым. Когда он приезжал к ним с мамкой в гости, то сразу было видно, что он отличается от всех соседей. Он чисто и нормально одевался, гладко брился, душился каким-то замечательным одеколоном, какой в магазинах не продавали. Приносил с собой вкусную еду, иногда шмотки для Оли, иногда косметику и кассеты. Когда мамка толкнула кому-то их магнитофон, он принес другой взамен. Самое главное, он никогда не орал. Все кругом вечно орали — училки, одноклассники, завхозка школьная, соседи, мамкины гости и сама мамка. Даже Оля иногда орала, потому что они все ее бесили, а дядь Дима — никогда. Это было так круто, что Оля, наверное, немножко влюбилась бы в него, если бы он не был ей родным дядькой. Она решила съездить к нему, потому что у него были хорошие резиновые перчатки. В его богатом доме убирались в перчатках, а не как в ее школе. А еще у него были деньги. Когда он приезжал к ним, то денег не давал, потому что мамка купила бы на них водку, а когда Оля сама к нему ездила, то ей давал. Но она бы и так любила там бывать, даже если бы ничего там не получала. Этот дом — настоящая сказка. Он был похож на снежинку — с шестиугольным центром и расходящимися в стороны крыльями. Из центра у него торчал позолоченный шпиль, а стены ярко белели, как полярные сугробы. Вокруг него цвел сад — весь подстриженный и аккуратный, как на открытках. Как в любом уважающем себя сказочном дворце, там жил прекрасный принц. Каждый раз, подъезжая, Оля начинала волноваться и трепетать, гадая, встретится ли он ей сегодня. Раньше, когда здесь жило полно народу, она проскакивала с черного хода и редко выходила из хозяйственных помещений, а потом, когда сделалось пусто, она стала свободно ходить почти везде, где не заперто. В каждую новую комнату она ныряла, как на глубину — задержав дыхание. Надеясь увидеть там Демида и надеясь не увидеть. Он был слишком хорош. Если встреча случалась, Оля злилась, потому что понимала, как он воспринимает ее. Так же, как она воспринимала тех жалких чмырей, что дрались у ларьков и обоссывали автобусные остановки. Если встречи не случалось, Оля чувствовала одновременно облегчение и разочарование. Демид с его королевским блеском был далек от нее, как луна. Наверное, она бы чуть-чуть влюбилась в него, если бы он был поближе. Хозяйкой во дворце была Марь Федоровна, и она очень нравилась Оле. Если ее совсем не знать, то она могла показаться сухой чопорной грымзой, но это впечатление получалось из-за сдержанных манер и строгой прически, а на самом деле Марь Федоровна хорошая дама. Она давно не молодая, но теткой ее называть не хотелось, а хотелось называть дамой. Раньше у них с Олей случались разговоры — короткие, но очень приятные, а потом у нее умер муж, и она от горя заболела и заперлась в спальне. Она разрешила Оле приезжать, когда хочет, и даже ночевать, если хочет. Свою единственную попытку ночевки Оля долго вспоминала с ужасом и злыми слезами. Мамка тогда приперлась пьяной в драбадан и устроила мерзкий скандал. Ее быстро выпроводили, но грязные вопли застряли в ушах, поэтому казалось, что она орала и орала. Они уехали на автобусе, а велик остался в заложниках на целых три недели, потому что Оля после такого позора никак не могла решиться за ним вернуться. Она боялась, что дядь Диму теперь уволят, но этого не случилось, и саму ее, когда она все-таки доползла, встретили нормально, ничем не напомнив о происшествии. Тогда Оля бесповоротно, душой и сердцем полюбила этот дом, его работников, Демида и Марь Федоровну. У нее появилась мечта самой прийти сюда работать, но раньше шестнадцати лет никуда не брали, и она стала ждать шестнадцати. Оставалось уже меньше года. Еще до того, как запереться в спальне, Марь Федоровна подарила ей несколько книжек, и одна из них была не художественной, а про этикет. Оля честно прочитала ее целиком и даже выписала себе в тетрадку некоторые интересные штуки и культурные фразы, но упражняться в манерах в школе и во дворе постеснялась. И там, и там ее бы не поняли. На этот раз в усадьбе-снежинке оказались посторонние. На большой застекленной веранде, где стоял теннисный стол, махали ракетками два незнакомых дядьки — один огромный, как гора, и темный, как турок, а другой длинный, худой и очкастый. За игрой они лыбились и трепались, и треп их через стекло слышно не было, но, судя по лыбам, это был веселый треп. Оля прошла мимо них с великом, прислонила его к торцу крыльца и вошла в дом. Как обычно, сразу обежала глазами холл, высматривая Демида. Каждое помещение, в которое входила, она сразу обегала глазами — даже кухонную подсобку, где мыли посуду, хотя уж там-то шанс (риск) встретить Демида был минимальным. Она встретила его в маленькой милой комнате с диванами, коврами и подушками, в которой они с Марь Федоровной как-то раз смотрели фильм. То была какая-то историческая муть про какую-то средневековую войну — непонятно и скучно, но Оля из вежливости досидела до конца. Потом Марь Федоровна рассказала ей, как все было на самом деле — типа, в фильме все переврали, и этот рассказ почему-то оказался понятным и интересным. Теперь там сидел перед теликом Демид — на полу, на подушке, и это вообще-то с ним не вязалось. Он резался в Сегу, напряженно дергая плечами и шепча ругательства, но ругательства у него выходили мягкими и добрыми, а не как у пацанов в школе и мужиков во дворе. Оля прилипла к экрану, загоревшись завистью. Сега из всех ее знакомых была только у двоих, и желающие поиграть у них в гостях вставали в очередь. А тут очереди никакой, хоть весь день рубись. — Привет, — просто сказал ей Демид, на полсекунды оторвавшись от экрана и глянув на нее. — Будешь со мной? Щас раунд добью только. И Оля поняла, что это не Демид. Со спины и в профиль можно было перепутать, но глаза совсем не те — они как будто на десять лет младше. И это хорошо, потому что с Демидом она бы нормально играть не смогла — волновалась бы и смущалась, и тупила, как овца. А с этим она покажет класс. Она взяла подушку с дивана, положила на ковер перед теликом и уселась. Второй джойстик лежал рядом, притягивая так, что ладони сводило и слюни копились. Когда раунд кончился, Лжедемид повернулся к ней и посмотрел нормально, а не полсекунды, и разулыбался так радостно, как будто только ее тут и ждал. — Оля! — счастливо оранул он и дернулся в ее сторону, чтобы приветливо обнять, но на полпути остановился и смущенно потер лоб. — Эх, ты же меня не помнишь, — буркнул он, притихнув и опустив глаза. — Вернее, не знаешь. Ладно, забей, давай сыграем. Три раунда пронеслись, как в райском бреду, а потом Лжедемид небрежно отбросил джойстик (руки бы отбить за такое) и увалился на спину, перетащив подушку из-под задницы под голову. — Мы с тобой пересекались в другом мире, — сказал он весело и дружелюбно. — Только ты там была немножко старше и состояла в банде мексиканских работорговцев. Я Тим. Считай, что я чудик. Оля рассмеялась, зараженная его легкостью. — Мне нравятся чудики, — сообщила она искренне, хотя раньше не задумывалась о том, нравятся ли они ей. — И я не против вступить в банду! Тим здорово поднял ей настроение — не только приставкой, и ей захотелось порадовать его в ответ. А радовать она по-настоящему умела. Платили ей за это по-разному: кто деньгами, кто бутылкой пива, кто сигаретами, кто шоколадкой. Иногда перепадали неплохие подарки — браслет из бисера, колечко с камушком, почти новые кроссовки. Один придурок спер из дома толстую золотую цепочку, но ее Оля не взяла — слишком дорого. Побоялась, что ее потом обвинят в краже. Уж дурой-то она никогда не была. Да и услуги ее не стоили дорого, потому что не требовали от нее усилий. Наоборот, после этого она чувствовала себя более свободной, как будто снимала какую-то лишнюю теплую шмотку. Смотреть на валяющихся в балдеже клиентов ей, правда, не нравилось. Очень уж они были похожи на конченых торчков. — Хочешь, сделаю тебе приятно? — предложила она. — Бесплатно. За то, что поиграть дал. Лицо Тима вытянулось и затвердело, ни капли прежней веселости в нем не осталось. — Не хочу, — сказал он мрачно и быстро встал с пола. Оля тоже встала. — Да не проститутка я, — хихикнула она. — Я по-другому приятно делаю. Намного лучше, чем шлюхи. Только здесь не получится, надо выйти. Здесь знак гасит. Пойдем на улицу, в рощу. Тим чутком расслабился и вроде заинтересовался. Глянул в окно, вздохнул и покачал головой. — За территорию не пойду, — все-таки отказался он. Оля с задором пнула лежащую у ног подушку — чтобы та вмазала ему по коленкам. — Очкуешь, что ли? — хохотнула она. — Да ладно, я там постоянно живу, а ты на полчаса выйти ссышь! Вот стыдобня-то! Теперь в его лице появилось движение, как будто под кожей замелькал луч фонарика. Ему хотелось пойти, хоть он и понятия не имел, что ему предлагают. Он подошел к окну, выглянул в него и неуверенно сказал: — Только не мимо них. С другой стороны дома выйти. С этой стороны дома на веранде играли в настольный теннис. — Боишься, дядьки заругают? — еще чуть-чуть подначила его Оля, посмеиваясь. — Не выпустят просто, — пробормотал Тим без веселья и пошел к двери. Но выходов из громадного дома было дофига, а парк вообще не ограждался забором, и вскоре они дотопали до рощицы, где между редких тонких деревьев росла милая сочная трава. — Ляг на траву и закрой глаза, — сказала Оля, присаживаясь под березкой. — Да не ссыкуй, безобидная магия. Просто улетишь в кайф, а потом вернешься. И ни отходняка, ни зависимости, ни убитых мозгов. Я сто раз так людям делала, и всем нравилось. Ни один не обиделся. Тим сомневался и мялся, потирая пальцем березовый ствол. — Я и так могу начать, но тогда ты упадешь и можешь ушибиться, — поторопила его Оля, решив, что дальше убеждать не будет. Если очкун продолжит тормозить, то и ладно. Ей, что ли, больше всех надо? Но он не стал тормозить, ему все-таки было любопытно. Наверно, резаться в приставку тоже может надоесть. Когда он улегся и захлопнул зенки, она привычно отправила его в мечты. Ее сеансы обычно длились минут двадцать — дольше сидеть с балдежниками у нее не было терпения, но за реальные двадцать минут они в своих глюках проживали большие куски счастливой жизни. Кто-то становился голливудской звездой, кто-то — королем эльфов, кто-то просто был здоровым, если в реальности был больным. Кто-то любился с недосягаемым объектом любви, кто-то летел в космос, бороздил океаны, находил сокровища. Оля не разбирала их иллюзии в сюжетных подробностях, но ощущала тему и видела фон. Откуда-то в общих чертах знала, куда их занесло. Тима сейчас занесло в снежный мир с громадной, как в мультике, луной, где он летал в темном небе большущей огненной птицей. Он радовался, как очумелый, но очень недолго. Сеанс прервался, потому что Оля очумела здесь, в реальности. Огненная птица выпала из иллюзии и разлеглась на траве, заменив Тима. Сухие травинки, желтеющие среди сочных, полыхнули и почернели. В полнейшем ахуе Оля смотрела на птицу, взлетающую с земли и зависающую между крон. Она зависла на секунду, а потом сорвалась вниз, впилась больно когтями в плечи и поднялась над деревьями. Увидев рощу и дом под собой, Оля даже заверещать не смогла. Оживший чужой глюк уносил ее — от такой дичи вдохнуть не сможешь, не то что заверещать.