Виновато солнце

— Мог бы и догнать, наверно, если б пробежался… — пробурчал Марк, темно нахмурившись. — Дыхалка-то жива у тебя, бегать можешь? Они с Ларцевым стояли у веранды, задрав головы, и наблюдали улетающего вдаль кворха с маленькой худенькой фигуркой в когтях. Ларцев мысленно согласился, что догнать бы мог — дым быстрее кворха, даже если стать им можно только за территорией усадьбы. Но зачем? — Не хочу, — ответил Ларцев пресно и махнул легонько ракеткой. — Продолжим? Марк поморщился и сунул свою ракетку в плотный шарообразный куст. — Нет уж, что-то у меня все упало, — уныло отбрыкнулся он. — Пошли сначала пиздюлей получим. Ларцев доверил ему миссию сообщить Осику, что щеночек удрал-таки в агрессивную среду, и пошел к себе. Предоставленная комната ему нравилась. Она была очень большой и почти пустой, с высоченным потолком — наполовину стеклянным, наполовину из камня цвета пепла. Стены были отделаны тем же камнем, а ровно посередине стояла диких размеров квадратная кровать. Кому-то такая спальня показалась бы холодной и неуютной, а у него в ней улучшалось настроение. Кровать он аккуратно застелил утром, но сейчас постель оказалась сбитой и вздыбленной. Среди бесчисленных подушек и одеял потерялся беззастенчиво спящий Сенечка. Не стараясь быть осторожней, Ларцев сел на край кровати, всмотрелся в безмятежную моську, и та встрепенулась. Сенечка распахнул глаза и наигранно-виновато улыбнулся. — Я просто ночью не спал, — пояснил он пылко. — Перевозбудился от местного себя, потом наткнулся на Демида, и совсем… — У тебя должна быть своя постель, — сухо заметил Ларцев, перебив его. Сенечка вздохнул и подтянул одеяло к носу. Неловкости или чего-то подобного в нем не наблюдалось, и уходить он не спешил. — Она есть, — подтвердил он. — Но там уснуть не получалось. Распсиховался, переполз сюда, и вырубило. Он повозился, укладываясь удобнее, перевернулся на бок, подсунул свою смешную маленькую ладошку под щеку. Вид у него стал беспредельно благостным, чтобы любой пожелавший выгнать ощутил себя негодяем. — Сень, — тихо позвал его Ларцев. — Ты наглеешь. Дверь распахнулась от крепкого толчка — не пинком, но близко к этому. Возникший в проеме Осик позвал его жестом, и он пошел. Сквозь бесконечный дом они шагали молча, но Осик все равно казался шумным — каким-то расторможенным, взвинченным, суматошным. Как будто занятым энергичной и многословной внутренней речью. В маленькой душной комнатке, похожей на загроможденный шкафами и сундуками чулан он остановился и порывисто указал на тяжелый угловой стол, стиснутый стеллажами. Стеллажи были заставлены лакированными деревянными ящиками, а на столе лежал только один предмет — какая-то железка в виде объемной восьмиконечной звезды, заключенной в окружность. — Посмотри, — пропел Осик и картинно вжался спиной в дверь, которую перед этим запер. — Я рылся в чужих вещах и нашел. Без особого интереса Ларцев подошел к столу и навис над предметом, разглядывая. Звезда была чуть меньше блюдца, двояковыпуклая в центре и сужающаяся к концам лучей. Покрытая рельефными узорами, тусклая от времени, явно очень старая, довольно грубо выполненная и смутно знакомая. — Помнишь? — Осик всплеснул руками, как бы сокрушаясь, но не всерьез. — Не заставляй меня рассказывать, Лер, мне стыдно! Ларцев снова посмотрел на звезду, и вместо добротного деревянного стола увидел под ней грубый бурый песок пустынного ветреного берега. От песка тянуло холодом, от моря — йодом, а звезда была намного новее, чем сейчас, и металлически белела в рассеянном свете густо облачного дня. Ларцев ее вспомнил. *** Когда он вышел из тоннеля, ветер чуть было не втолкнул его обратно. По острову метался подлинный ураган, которому здесь совсем нечем было поживиться. Кругом ни деревьев, ни построек, только голые скалы, неровные камни и крупный колючий песок. Песок поднимался вихрями и веерами, и все вокруг от него было мутным, зернистым, скребущим. Ларцев замотал лицо платком, укрывая нос и рот, но засоренные глаза слезились и видели еще хуже, чем всегда. Прорываясь сквозь ветер, он двигался наугад, разыскивая Осика, которого, как и самого Ларцева, тогда называли по-другому, и не был он ни Осью, ни солнцем. Он был старшим из девяти детей барона фон Гросса, отвергнутым семьей за «дьявольскую скверну, отравившую кровь и сердце», всего лишенным и всеми ненавидимым. К семнадцати годам он, скитаясь по городам и деревням, оставил длинный след разрушений, смертей, ужаса и проклятий, и в каждой дыре его имя не поминали на ночь, за столом и по воскресеньям. Шла молва, что убивший его сам впустит в себя дьявольскую скверну, и страх перед его гибелью вопил наравне со страхом перед ним живым. Другой слух гласил, что пошедший на него с оружием станет его слугой без разума и воли, а третий — что пронзившая его стрела вернется лучнику дюжиной стрел. На самом деле, россказней об отщепенце Ойгене Леонарде Гроссе, проклятом собственной матерью за страшную магию, бродило не меряно, но только те из них, что касались умерщвления и прочего вреда, Ларцев сочинил и пустил в народ самолично. Он следовал за ним по городам, деревням и дырам, наблюдая пепелища, развалины, неестественные овраги, бездонные ямы, «пересаженные» корнями вверх деревья, вывернутый шкурой внутрь скот, который люди не решались ни пустить в пищу, ни закопать. Некоторые поселения просто бросались людьми, уверенными, что в оскверненном месте жизни не видать. Некоторые ими самими же сжигались в стремлении изничтожить след нечистый, извести рассеянное зло пламенем. Аббаты одной из святых обителей пошли дальше — совершили массовое ритуальное самосожжение, надеясь своей жертвой обратить взор Божий на творящееся бесчинство, но Бог не принял их жертву. Гросс жил и здравствовал, а его бывший слуга и друг, тоже оставивший дом, жил и здравствовал на шаг позади, будучи не в силах объяснить самому себе неспособность отстать и забыть, но никогда не допуская мысли объяснять это темной магией. Он не знал, одобрит ли бывший господин и друг его общество, но, если бы Осик хотел по-настоящему оградить себя от визитеров, то запечатал бы портальный путь. Тоннель, однако, работал, и попасть на остров не составило труда. Зато разыскать Осика в песчаном буране было непросто. Песок исцарапал кожу, истер ее, будто шлифовальным камнем, а глаза пришлось потом долго промывать целебным отваром. Источником непогоды был, конечно, сам Осик, вокруг которого ветер набирал скорость и мощь, а обычный песок становился жестким, как дробленые кости. Ларцев обнаружил его в неглубокой пещере, лежащим навзничь на колотых камнях. Сначала он предположил, что Осик столь неудобным ложем истязает себя, но, немного рассмотрев его лицо, понял, что никакой боли тот не испытывал — слишком удовлетворенным и разнеженным было лицо. Под неплотно сомкнутыми веками угадывалось движение, а губы, тронутые улыбкой, чуть шевелились в беззвучном бормотании. Под ладонью обмякшей руки виднелся какой-то металлический предмет вроде ювелирной подвески, но слишком крупный и безыскусный для нее. Предмет тускло блестел, ловя крохи света выхода из пещеры, а выгравированные на нем узоры сияли ярко, будто могли отражать некий другой свет, невидимый человеку. Ларцев сбросил на камни свой заплечный мешок, уселся на него и принялся ждать. Разбудить Осика он не решился. Позже он узнал, что предмет Осик создал сам и зачаровал его так, чтобы тот увел его от опостылевшей жизни. Восьмиконечная звезда, сделанная из несуществующего металла, излучала иллюзии, отправляла в другую реальность — ту, где все было именно так, как мечталось. Находясь по ее чарами, Осик не помнил ни себя, ни те страдания, что он причинил людям, ни те страдания, что люди причинили ему. Возвращаясь из мира иллюзий, он становился злым, как уличный пес, у которого отобрали кость. Очнувшись в пещере и обнаружив непрошеного Ларцева, он набросился на него и извозил по камням, а потом долго плакал, будто достиг в своих прегрешениях какой-то черты, и дальше начинается ад без надежды на прощение. Но Ларцев сразу простил его, потому что он видел в Осике мальчишку, с которым так весело и хорошо было в детстве и юности. Когда поток силы еще не окреп, и тело справлялось с ним, Осик никого не пугал. Он был весельчаком, добряком и изобретателем забав, и в тех забавах разница в происхождении становилась такой же незаметной, как разница в нраве. Пока поток силы не окреп, Осика окружали друзья всех мастей, потому что он умел дружить с кем угодно, а потом этот круг разметал его неуправляемый ветер. — Я не уйду, — почти спокойно сказал ему Ларцев, прижатый за плечи к острым камням, устилающим пещеру. — Я никогда от тебя не уйду. После этого разлились те затяжные слезы, которые он снова пережидал, сидя на своем мешке. На следующий день море обезумело. Волны были такой высоты, что пришлось забраться на скалу, чтобы не оказаться проглоченными водой. Осик стоял на узком каменном плато, и оно шло трещинами под его ногами. Между его пальцев бегали короткие трещащие молнии, а потом они выстрелили в небо, расчертив его десятком светящихся ломаных линий. И Ларцев, стоящий к нему вплотную, ощутил… нечто. Волнение, но не тревогу, трепет, но не страх. Ему стало жарко. Крупные холодные капли, полетевшие с расколотого фиолетового неба, обжигали его, будто те вскипали, едва соприкоснувшись с его кожей. Он посмотрел Осику в глаза, и они оказались разного цвета — один темно-зеленый, другой темно-красный. Цвет клубился в каждом, расплываясь по белкам и всасываясь в зрачки. — Почему ты меня не боишься? — спросил Осик очень тихим, чужим голосом. — Я же тебя убью. Ларцев тогда не нашел, что ответить. Ответ пришел к нему позже, и звучал он так пафосно, что был оставлен внутри. «Потому что без тебя я и не живу» — звучал он, но на скале, над магически-штормовым морем он подумал совсем о другом. Он подумал о том, что до звона в ушах хочет снять с Осика эту истрепанную холщовую рубаху, которая как будто опошляет простотой и дурновкусием высокую стихию. Она была, как похабный смех, вклинивающийся в церковное хоровое пение, эта рубаха. И Ларцев ее снял. Взялся за ворот двумя руками, дернул в разные стороны и разорвал. Но звон в ушах не пропал, а разбежался через кости и жилы по всему телу и полностью оглушил. Его пальцы коснулись освобожденной кожи и сразу отдернулись, уколотые молниями. Осик резко выдохнул и шагнул назад. Метнувшаяся из-под его подошв трещина отколола кусок утеса, и тот с громким всплеском упал в море. Шагом вперед Ларцев догнал Осика. То странное чувство, что вцепилось в него изнутри, требовало от него каких-то действий. У него не получалось думать об этих действиях, но тело вроде бы и не ждало осмысленных команд. Ладонь шмыгнула за голову Осика, придержала затылок, а губы поймали губы. Удар молнией оказался слишком сильным и болезненным, он сшиб с ног. Осик рухнул следом, и они оказались лежащими на плато. — Грех, — прохрипел Осик со страданием, как будто это его ударило небесной магией. — Это тоже грех. Очень много для меня. — Отдай мне часть твоих грехов, — потребовал Ларцев, не решившись, однако, снова потрогать или поцеловать его. — Поделись со мной. Осик тогда еще не умел делиться — даже не знал, что это возможно, но его сила знала. — Я хочу тебя в себе, Ойген, — взмолился Ларцев, плохо понимая, о чем он. — Хочу тебя всегда. Разошедшийся дождь заливал его лицо, но оно все равно пылало. Волны бились в утес, осыпая брызгами, добавляя в дождь соли. Осик навис над ним, улегшись сверху, заслонив собой тучи. Осик тоже хотел чего-то, что глушило набатом, заставляя забывать слова. Его трясла дрожь, а клубы зеленого и красного утекали в зрачки, возвращая белкам нормальный вид. Радужка светлела, перекрашиваясь в свой обычный серый. Его поцелуй оказался робким и напряженным, будто он ждал мгновенной кары, и Ларцев тоже сжался, ожидая новой молнии, но удара не случилось ни для кого из них. Случилась счастливая пелена, завернувшая их в себя и утянувшая куда-то, где нет ни мыслей, ни дождя, ни твердости скалы, ни грехов. Сила Осика отразилась от самой себя в Ларцеве, и это было гармонией, здоровым светом. Это было унисоном. Раздевая друг друга, они не чувствовали ни единого препятствия к этому. Они делали что-то настоящее, закономерное, естественное. Неумело, неуклюже, больно, грязно, торопливо, но не страшно, не стыдно, без сожалений. И, когда все закончилось, закончился шторм. Море затихло вместе с Осиком. Ветер затих. Ларцев лежал на спине, смотрел на расчищающееся небо и чувствовал себя победителем. Покорителем природных и магических стихий. Но конкуренцию с зачарованной звездой он проигрывал — та оставалась для Осика привлекательнее. Осик день за днем, неделю за неделей пропадал в иллюзиях, нехотя выбираясь из них, чтобы поесть и сбросить рвущие его излишки силы. Отдельными вспышками Ларцев чувствовал себя любимым и желанным, а остальное время — забытым и лишним. Он ненавидел эту звезду, и думал даже утопить ее в море, но останавливало его понимание, что Осик создаст новую — сколько угодно новых. А еще разочаруется в нем. Он подолгу сидел возле парящего в иллюзиях Осика, наблюдая за счастьем на его лице — за веселостью, негой, азартом, удовлетворением, а однажды увидел беспомощность и тоску. Открыв глаза, Осик остался лежать тихим размокшим кулем, глядя в никуда и ласково поглаживая ладонью звезду, как котенка. — Где ты был? — спросил его удивленный Ларцев. Звезда давала только желанное — именно так она устроена. Она не могла давать поводов для тоски. — В петле, — ровно ответил Осик и отвернулся. До того, как поселиться на острове, он уже бывал там, но неудачно. Пробовал нож, но тоже не до конца. Пробовал яд, который вообще не подействовал, потому что оказался снадобьем от икоты. Здесь ему полегчало, и он бросил эти игры. Он отгородил обитаемый мир от себя, обезопасил его, и дал себе право существовать. Но звезда показала ему, чего он на самом деле хотел. И у Ларцева сложилась идея. Он подумал, что восемнадцать лет, которые он успел прожить — это неплохой срок. Очень многим не было отмерено столько. Очень многие ничего не знали, кроме сгибающей работы, колючей постели и вечно недовольного живота. Очень многие никогда не любили. А ему повезло — он погрелся о неземное, встряхнулся неземным. Он перемешался с человеком, который не совсем человек. Принял его часть в себя и сам стал летучим. Если путь любимого назначен, он готов принять и эту его часть. — Я тебе помогу, — сказал Ларцев мягко и серьезно. — И пойду с тобой. Он не ожидал, что Осик взъярится. Будет испещрять скалы, превращать в пыль камни, вспенивать минуту назад спокойное море. Кричать, что сыт по горло прилипалой, от которого не скрыться даже в аду. Его сила кромсала берег на ломти, и широкие разрывы наполнялись бурлящей водой вперемешку с песком и кусками убитых рыб. Ларцеву больше не требовалось пережидать, сидя на мешке — он разлетелся и пережидал в воздухе. Когда Осик устал, Ларцев вернулся в тело и сразу был схвачен сминающими объятиями, похожими на попытку раздавить. — Думать забудь, — горячечно шептал Осик, тычась губами в разные места его лица. — Тебя создал Бог, а меня — скверна. Тебе нельзя со мной. Не смей такое говорить! — Я не уйду от тебя и не останусь без тебя, — упрямо сказал ему Ларцев. — Куда ты, туда и я. Решай, чего ты хочешь. Осик отпустил его, разом ослабнув, как будто вместе с чувствами из него выплеснулась кровь. Он пошатнулся, и Ларцев с трудом удержал в себе порыв подхватить его и аккуратно усадить на землю. Звезда валялась у их ног, испачканная растертыми в кашу водорослями и внутренностями какого-то выпотрошенного морского существа. Осик подобрал ее, небрежно обтер о штанину. — Я хочу домой, — сказал он горько. — Слушать блеянье овец, пить парное молоко, плавать по закатной солнечной дорожке на реке. Хочу, чтобы было, как раньше. Но меня там не ждут. До сегодняшнего дня звезда отправляла меня туда. Может… она испортилась? Он повертел ее, задумчиво рассматривая, а потом подбросил в воздух и превратил в металлическую крошку, которая тускло блеснула облачком мелких снежинок и исчезла. А через миг неведомая сила подбросила его самого и взялась мотать над землей, как обвязанную невидимой веревкой куклу. Ларцев растянул свою руку дымной лентой, чтобы добраться до него и вырвать у непонятного явления, но его самого вздернуло ввысь, и он не успел. Что-то упругое и тугое, как огромная толстая змея, обмотало его туловище и потащило по воздуху. Вокруг поднялись с земли глыбы расколотых Осиком скал, и тоже понеслись, словно привязанные к веревке, которой размахивал великан. Разлетевшись, Ларцев освободился, но Осик так не умел, и его снарядом из пращи метнуло в море. Ларцев кинулся следом паникующим дымом, но Осик вынырнул сам, оборвав панику. Точка входа в тоннель была у кромки воды, и они ввалились в портал, одуревшие, перегретые и странно легкие. По другой конец тоннеля темнел сырой плотный лес, набитый насекомыми, грибами и мхом, а к лесу жалась деревенька, куда они периодически выбирались с острова за едой. Со стороны деревни слышались отголоски возмущенного мычания быка и ударов молота в кузне. Пахло прелостью, влажной землей и травяным соком. И соленым Осиком, который сгреб Ларцева в охапку и вжался лицом в его шею. — Я опять что-то не то сделал, — взволнованно, болезненно смеялся он. — Но раньше моя дрянь не нападала на меня самого. Теперь я даже для себя опасен. Ларцев сдавил его объятием так, как будто стремясь выдавить дурные мысли. Он мечтал быть полезным, уметь избавлять от всего дурного. Он бы сделал Осика самым счастливым, если бы умел. — Смотри, — он заметил тусклый металлический блеск в траве в шаге от них. — Она цела. Осик медленно отлепился от него и тоже посмотрел на звезду, самостоятельно собравшуюся из крошки и догнавшую их. — Бестолковый маг хуже гнилого зуба, — пробурчал он, нагибаясь за звездой. Размахнувшись, он швырнул ее в портал и сразу закрыл его. — Куда теперь? — спросил он Ларцева и отряхнул ладони. — Если ты решил испытать свое терпение мной, так и быть, испытывай. Поглядим, надолго ли его хватит.