Когда пройдёт кровавый дождь

Томное тепло, исходящее от раннего солнца, медленно нагревает свежий после ночи воздух. Это всегда было замечательным явлением, но сегодня рассвет другой. Небо окрасилось яркой краской, словно запылало огнем. Обжигающий луч, проникающий через щель между ставнями, кажется чудовищным, и темно-бордовые шторы совершенно не спасают. Полупрозрачный тюль слабо колышется от дуновений ветерка, но плотная темная ткань остается неподвижной. Мертвенная тишина душит, вокруг ощущается пустота. Собственные удары сердца оглушают. Веки, словно налитые свинцом, не желают поддаваться прихотям затуманенного разума. Тело приковано к горизонтальной поверхности тяжестью атмосферы, а дыхательные пути будто забиты грунтом, из-за чего возможности дышать спокойно не предоставляется. Открыть глаза стоит действительно больших усилий. Взору представляется густая пелена, которая длительно растворяется после тяжелых и мучительных морганий. Очертания дощатой поверхности где-то совсем высоко удается разглядеть не с первой попытки, но зато в следующие минуты можно подметить абсолютное количество различных деталей. Дерево явно уже старое, но ничуть не испорченное временем; каждая дощечка на несколько аккуратных слоев покрыта лаком; невероятная идеальность поверхности неосознанно нагоняет мысль, что вся работа в целом явно выполнена профессионалом, мастером своего дела, причем с личным энтузиазмом или за огромную плату. Взгляд скользит от однообразного потолка к огромному выразительному окну, но по достижении его приходится сильно зажмуриться из-за адской боли в раздраженных глазах. Требуется время, чтобы отойти и вновь начать осматриваться. В этот раз предусмотрительно взгляд оказывается отведен в сторону. Хватает лишь пары секунд очередных разглядываний, чтобы по комнате эхом разнесся мягкий голос, вновь и вновь отражаясь от стен. — Проснулся, — это не звучит как вопрос. Совершенно безэмоциональная констатация факта. Чистый голос определенно принадлежит человеку, на которого теперь смотрит Чанбин. Он сидит спиной к нему примерно в трех-четырех метрах, но и так разглядеть его удается очень хорошо. Молодой, что подтверждается ровным тембром, стройный, светловолосый. Его неестественно прямая спина буквально кричит о благородном происхождении, но он вполне расслаблен, а это значит, что он дома и Со его не пугает. Неизвестный человек сидит на миниатюрной скамье, еле заметно копошась с чем-то, что Чанбину не видно. Его длинноватые волосы прядками свисают на лицо, которое разглядеть также не получается из-за ракурса, и волнистые локоны испускают невыносимый блеск, не позволяющий задерживать на них взгляд слишком долго. Делая прерывистый вздох, Чанбин закрывает глаза. Долго думать ни о чем не получается. — Что чувствуешь? — вновь раздается голос незнакомца. Чанбин не находит в себе силы, чтобы произнести хоть слово. Он громко сглатывает, пытаясь заставить мозг работать, но кроме того, что находиться сейчас здесь — ненормально, осознать что-либо еще не увенчивается успехом. Трель неизвестной птицы, слышимая с улицы, отвлекает на мгновение и позволяет впервые вдохнуть полной грудью. Это вызывает боль, будто бы легкие изнутри с большой силой давят на ребра, но в то же время отрадно почувствовать кислород, которого не хватало с самого пробуждения. Тихий скрип ножек скамьи о половицы отзывается в голове неприятной пульсацией, и Чанбин вновь возвращается в реальность, где дышать становится вовсе не легко. — Упрямец, — тихо ворчит парень, появляясь в поле зрения. Со смотрит в потолок, но пристальный взгляд на себе все же чувствует. — Долго еще молчать собираешься? Тон его по-прежнему холодный, и растекается по телу Чанбина мурашками. В нем нет злости или строгости, есть лишь выжидание и напористость — он точно дождется ответа. Чанбин попытался поднять руку, но провалился в этом, ощутив острую резь в позвоночнике и слабость во всех конечностях. Медленно разомкнув губы, он выпустил горячий воздух, вновь прикрыв на секунду глаза. — Я… — все, что удалось прохрипеть, потому что горло сковало спазмом. Необратимое желание прокашляться затмило все мысли, и Чанбин быстро забыл о незнакомце, стоящем над ним. Содрогаясь в попытках прочистить горло и расслабить сократившиеся мышцы, он совсем теряется из-за невозможности избавиться от удушья. Облик человека перед ним начинает расплываться из-за влаги, собирающейся в уголках глаз, а губы Со беззвучно смыкаются и размыкаются. Чанбин словно оказался в западне, из которой выбраться самостоятельно он ни за что не сможет. Сильный прямой удар в грудь вынуждает распахнуть глаза и сделать вдох, за которым следует выдох. Только, откинув голову в бок, выдохнул Чанбин вовсе не воздух, а смесь из застоявшейся крови с загустевшими комочками и полупрозрачного вещества. Иссиня-белая наволочка мгновенно впитала большую часть, но немного жидкости начало стекать к лицу, пачкая щеку и подбородок. Не дожидаясь, пока кровь окажется на простыне, незнакомец осторожно приподнял голову Чанбина, немного сдвигая подушку в сторону. Он тщательно промакнул небольшой тряпочкой все того же белоснежного цвета сначала чужие губы, потом наволочку, и после выбрасывая платок на пол. Отвратительный вкус осел на языке — Чанбин бы поморщился, если бы были силы хоть как-то отреагировать. Дыхание постепенно стало выравниваться, а сознание стремительно прояснялось. Но ощущение ломоты так же становилось более отчетливыми, из-за чего хотелось болезненно стонать, улегшись на бок и свернувшись в позе эмбриона. Чанбину только сейчас удалось заметить, что поверхность, на которой он лежит, — это кровать, а прикован к ней он объемным одеялом, а не какими-то железными цепями. Но даже с этим знанием конечности все равно отказывались поддаваться импульсам мозга, чтобы подвинуться хоть на миллиметр. Внимание Со, в конце концов, достигает парня рядом с ним. Его утонченные черты лица притягивают, вынуждают замереть и впасть в онемение. Чанбин не находит в себе ресурсов, чтобы отвести взгляд, а омут чужих глаз окончательно топит его сознание. Волосы незнакомца, словно золото, переливаются в рассветных лучах, и сейчас рассмотреть их получается лучше. Четкая линия подбородка, яркие пухлые губы, вздернутый нос, и все это сопровождается грациозной осанкой и статной фигурой. Чанбину кажется, что он попал в сказку, выдуманную им же самим когда-то, а перед ним стоит маленький и в то же время взрослый не по годам принц. В абсолютной тишине они, кажется, вечность смотрят друг на друга, пока Со в темных глазах незнакомца не читает вопрос, прозвучавший ранее. Он опускает веки, погружаясь в тьму своих ощущений, чтобы понять, что именно он сейчас чувствует. Боль. Прострация. — Я… — и вновь это то, на чем Чанбин закончил, прежде чем громко закашляться. Его кашель усугублялся рвотными позывами из-за неприятного привкуса крови. Парень наблюдает за развернувшейся сценой всего пару секунд, после чего отходит на пару шагов назад, чтобы взять заранее подготовленные стакан и небольшую железную миску. Он практически не прикладывает усилий, чтобы приподнять голову и плечи Чанбина с кровати и позволить ему набрать немного воды в рот. Он сразу же подносит миску к его губам и, чуть надавливая ладонью на затылок, наклоняет голову Со еще ниже, без слов намекая, чтобы тот сплюнул. Они повторяют данные действия еще пару раз, и кашель заметно стихает. Но воду парень не убирает, а двумя пальцами упирается в подбородок, теперь слегка запрокидывая чужую голову назад. — Глотай, — он вливает небольшое количество воды, и Чанбин послушно глотает. Горло саднит, от воды оно словно не смочилось, а наоборот, окончательно пересохло. Замечая подступающий кашель из-за першения, незнакомец заставляет выпить всю оставшуюся жидкость. Чанбин ощущает колоссальное облегчение, имея способность нормально дышать. — Я, — произносит он на пробу и, наконец, продолжает, — ничего не чувствую. Голос тихий и осипший, будто и не его вовсе. Но Чанбин уже рад, что он может сказать что-то, ведь оставлять незнакомца без ответа у него почему-то не было желание. У того обычные миндалевидные глаза с опущенными внешними уголками, но смотря в них, хочется подчиняться. Чанбин, кажется, понимает абсолютно все, что от него хотят, всего лишь по одному взгляду. Или он просто сходит с ума. — А тело? — коротко спрашивает незнакомец. Чанбин закрывает глаза. Он не нуждается в том, чтобы прислушиваться к своему телу и формулировать ответ, он скорее просто устал от зрительного контакта. Для него это время ощущается как бесконечность, но на деле он не говорит и половины минуты. Снова пересекаясь взглядами, он тихо вздыхает, очередной раз пробуя оторвать руку от поверхности кровати. Все так же не выходит. — Болит, — аналогично кратко отвечает он. Хотелось бы сказать гораздо больше, но Чанбин даже не знает, как описать все то, что он физически чувствует сейчас. Кости ломит так, словно они не его, а чьи-то; мышцы будто порвали и сшили обратно; органы, кажется, вообще поменяли местами, особенно сердце — оно ощущается как нечто инородное, что тянет вырвать из груди. В голове сейчас только ромашковый чай, который он выпил накануне вечером, а думать ромашками совсем не получается. Но Чанбин усердно старается оставаться на плаву, чтобы в ближайшее время разобраться хоть в чем-то. — Я… мы… — Чанбин на секунду поджимает губы, пытаясь сосредоточиться и сформировать понятное предложение. — То есть, где я? Незнакомец не отвечает сразу, решая прежде прибраться: он отходит к окну, широко раздвигая ставни, и выплескивает на улицу содержимое миски. Остатками воды он споласкивает ее, облокотившись на деревянный подоконник и высунувшись наружу, а после возвращается к тому месту, где по пробуждении застал его Чанбин. Парень ставит посуду на скамью, вытирая руки белым платком, а Со лишь сейчас замечает в той стене резную высокую и массивную дверь, не закрытую плотно. Разглядеть, что находится за ней, не получается из-за возникшей перед глазами фигуры. В глазах незнакомца промелькнула недоброжелательность. — Там, где тебе не рады и где тебе не следовало быть, — тон его остается ровным, но что-то постороннее все равно слышится. — Но раз уж так случилось, то ты у себя дома. Чанбин неторопливо моргает, осмысливая услышанное. Он беззвучно усмехается, слабо двигая губами, и делает вывод о том, что все-таки с головой у него непорядок. Со решает отложить этот вопрос до той поры, когда он будет в состоянии переваривать информацию, а не когда трудно даже вспомнить собственное имя. — Августин, — вновь подает голос парень, точно прочитав секундное замешательство Чанбина, который понял, что до сих пор не знает, кто перед ним. — Мое имя Августин. Можешь не утруждаться, твое я прекрасно помню. Каждое слово этого парня загружает ромашковый мозг Чанбина сильнее и сильнее. Он зажмуривает глаза, переживая усиленную волну головной боли, но и в этот момент среди тьмы перед ним всплывает светлый образ. Августин. Ему подходит это имя, оно, кажется, только подтверждает аристократичность его натуры. Чанбин сглатывает скопившуюся слюну, прежде чем снова заговорить. — Вы и правда сравнимы с августом, — он скользит рассеянным взглядом по золотым локонам волос, медленно спускаясь к чужим одеяниям. Легкая свободная рубашка цвета выгоревшей соломы придает лицу парня загорелый вид, но если хорошо присмотреться, то можно догадаться, что время под солнцем он проводит нечасто. Еще более светлые, но по-прежнему из тонкой ткани брюки свисают на бедрах и голенях, но они точно плотно опоясывают скрытую рубашкой талию. Чанбин бы еще долго мог рассматривать этого человека, если бы не почувствовал необходимость вернуть свой взгляд к лицу, а конкретно — глазам. Радужка темная — насыщеннее, чем у самого Чанбина, — но эти глаза невероятно глубокие, и благодаря раннему солнечному свету можно увидеть что-то большее, нежели в любых других глазах. — Запомни, маленький цветочный мальчик, — начинает Августин, получив обратно должное внимание, — в твоей жизни я — весна. Чанбин завороженно следит за движениями его губ, неожиданно четко понимая каждое слово. Ему кажется, что еще немного и он окончательно придет в себя, но резкий, невыносимо болезненный спазм, сковавший всю область груди, забирает последний шанс ухватиться за нить реальности. Головная боль в мгновение возрастает до невыносимости — это вынуждает Чанбина наконец-то выйти из неподвижного состояния. Он сдавливает руками голову, надеясь, что это хоть как-то поможет, но нет, не помогает. Участившееся сердцебиение не дает услышать что-либо извне, заглушая и скрип половицы, и певчую птицу, и собственные протяжные стоны. Чанбин просто не может контролировать жалобные звуки, срывающиеся с его уст. Он даже не успел понять, что произошло, что именно вызвало эти адские мучения. Разогнавшееся до бешеной скорости сердце начало интенсивно нагревать организм, на лбу выступила испарина, а все тело стало обильно покрываться потом. Чанбин сбросил с себя тяжелое одеяло, но это совсем не облегчило ситуацию. Он ухватился за волосы, сильно оттягивая их, словно пытаясь вырвать, зажмурился и прорычал что-то неуловимое сознанием, которое стремительно утекало от него. Все его органы разом начали отчетливо ощущаться, а печень и почки, казалось, скоро лопнут от количества поступающей в них жидкости. Каждая клетка тела буквально отторгалась — это приносило невыносимые страдания, сравнимые с чудовищными пытками. С новой секундой становится хуже и хуже, хотя кажется, что ужаснее некуда. В горле пересыхает, зудит, вызывает першение и кашель, из-за которого сжимаются легкие, а грудину разрывает колотящееся сердце. Чанбин впивается ногтями в шею, пытаясь разодрать ее снаружи, и это успешно получается — на побледневшей коже появляются кровоподтеки. Мечась по промокшей насквозь простыне, Чанбин изводится тем, что ни на мгновение не может прекратить страшные муки. Одна мысль чуть дольше остается в его голове — уж лучше умереть, нежели терпеть это. Секундное помутнение, и мозг, кажется, отключается. — Эй, — негромкий властный голос задерживает его, и даже рассудок мимолетно проясняется, — среди того, что ты насобирал сегодня, есть что-то обезболивающее и жаропонижающее? Каждое слово режет изнутри, заставляет извиваться и закрывать уши, мечтать избавиться от источника звука. Лицо искажается в злости и боли, челюсти сжимаются, а ногти медленно пронизывают кожу запястий, уродуя бордовой жидкостью белое одеяние Чанбина, которое пока что осталось без его внимания. — Пить… — хрипит Чанбин, вновь цепляясь за шею. В этот раз его останавливает не приказной тон, а чужие руки, крепко перехватившие за предплечья и прижавшие их к кровати. Непроницаемый взгляд бездонных глаз оказывает давление, Августин напирает до тех пор, пока не удается добиться короткого ясного взгляда. — Отвечай, обезболивающие и жаропонижающие травы, быстро, — вытягивает ответ, продолжая прожигать мрачным взглядом, — иначе ты сваришься заживо. Ответишь, и я принесу тебе воды. Чанбин ухватился за одно единственное слово «вода» и буквально просиял от упоминания желаемого, ему бы хватило и капли, но готов он выпить целое ведро. Резкая сжимающая голову боль не позволила произнести нужные слова, но Чанбин дождался очередного прояснения. — Мята, — судорожно шепчет он, — мята, мята. Ромашка, может быть, или ягоды. Чанбин заканчивает громким выкриком. Он рывком избавляется от рубашки, прикрывающей его грудь, оставляя от нее всего лишь испачканные лоскуты ткани. Августин берет один наиболее длинный из них и как можно крепче связывает чужие запястья. Не то чтобы он верит, что это сильно поможет, но по крайней мере сведет травмы к минимуму. — Постарайся продержаться минуту. Я вернусь. Августин скрылся из виду мгновенно, Чанбин даже не заметил, куда именно он ушел. Тело все еще не поддавалось ему, сложно было открыть глаза по своему желанию, но в приступах боли случалось невозможным контролировать свои активные действия. Казалось, что Чанбин мог бы с легкостью разорвать свою плоть, как сделал это с одеждой. Но удушье и невыносимая боль правда сводили его с ума, обычный человек не может это выдержать. Растирая обильно выступивший пот по лицу, он громко дышит и корчится от противного звона в ушах. Солнечный свет раздражает зрачки — Чанбин издает что похожее на рык, словно бы для кого-то это послужило мотивацией выключить Светило. Хочется закрыться в темном подвале, в котором никто не сможет достать его. Отвернувшись от зашторенного окна, Чанбин взглядом уперся в мерзко светлые щеки. Он, конечно же, не слышал, с каких пор был в комнате не наедине с самим собой. Августин аккуратно отставил чашку с дымящимся чаем, из которого валил запах ромашки, и тарелку с небольшим количеством ягод черной смородины, что успел сорвать Со. — Убери руки от головы, — спокойно просит Августин, растирая между пальцами листики мяты. Он отправляет размятые кусочки в ароматную воду и садится на край кровати, принимаясь втирать влагу от мяты в виски Чанбина. Тот чувствует, как чужие касания неожиданно приглушают боль, а яркий запах успокаивает, проникая в каждую клеточку и замораживая неприятные ощущения. Ладони Августина совсем незаметно перемещаются к тугой тряпочке, ограничивающей движения Чанбина, и она незамедлительно оказывается на полу. — Выпей сначала чай, а после я дам тебе холодной воды, — он указывает на достаточно объемный сосуд, стоящий рядом. — И тебе бы неплохо уснуть на ближайшие сутки… Чанбин слушает без особого внимания, практически облизываясь при виде жидкости, дрожащими руками осторожно берет горячую чашку и, не задумываясь, залпом осушает ее. Он, кажется, и не чувствует раздирающего горло потока кипятка, но Августин еле заметно морщится, наблюдая за этим. Он, как и обещал, следом подает кувшин с обычной прохладной водой и слабо надеется, что это поможет Чанбину остынуть и вновь заснуть. Пусть это будет и не на целый день, но чем дольше, тем менее болезненно для организма и хрупкой нервной системы человека пройдет время. Чанбин осушает сосуд, слизывая последнюю каплю, но жажда угасла лишь на один процент. Погрузившись в себя, он не замечает, как Августин слабым напором укладывает его на более сухой край кровати и влажным платком вытирает пот со лба, проходится по глазам, носу и губам. Это позволяет лицу немного охладиться. — Мне очень нехорошо, — хрипит Чанбин, когда кровать тихо скрипит из-за потери части массы. Августин оборачивается и вглядывается в чужие черты, искаженные от сочетания негативных воздействий на организм. — Мне больше нечем тебе помочь, — он почти незаметно пожимает плечами, говоря совершенно равнодушно. — Все, что я могу посоветовать, это покинуть этот мир и погрузиться в глубокий сон, потому что дальше будет хуже. Чуть позже я приду, но тебе не нужно меня ждать. Августин вновь отворачивается и быстрым шагом покидает комнату, оставляя после себя мятный шлейф и след, усыпанный искрами, слишком яркий и вынуждающий Чанбина зажмуриться. На внешних уголках глаз неконтролируемо выступили слезинки, будто он смотрел на солнце, а в носу защипало как от размолотого сушеного красного перца, попавшего на слизистую. Чанбин до сих пор не может думать из-за напряжения в голове, и он уж точно не понимает, где и с кем находится. А главное, он не знает, как и насколько попал сюда. Сознание затуманилось в считанные мгновения. Странное чувство одиночества заполонило все вокруг, окутало Чанбина и намеревалось утопить его. Он безвозвратно падал вниз и не мог ухватиться за что-то, что бы спасло его жизнь. Перед глазами всплыла его просторная комната в родительском доме, небольшая кровать с легким летним одеялом, мамина глиняная ваза на деревянном крашеном подоконнике. Так эта комната выглядела до пожара. Милая, невероятно красивая, по мнению Чанбина, мама почти всегда будила его по утрам кружкой теплого молока. Потом заходил папа перед работой и, поднимая сонного ребенка на руки, со всей любовью, со всем трепетом целовал его в лоб. Чанбин особенно любил утро за такие моменты, пусть и дальше следовал не всегда обычный и беззаботный день. Отец, в отличие от других мужчин в деревне, не пытался рано вытащить сына в поле, он лишь просил помогать маме с хозяйством. А придя вечером чуть раньше, всегда подсоблял с приготовлением ужина. Чанбин искренне восхищался им и нередко благодарил звезды за то, что ему достались прекрасные родители. Видимо поэтому они и не пробыли с ним долго в этом мире. Но сейчас они наяву — счастливые, с нежными улыбками зовут Чанбина подойти ближе. Он идет, шаг за шагом перемещается по скрипучему неровному полу и чувствует, как по его щекам бегут слезы. Влетая в объятия, он начинает реветь в голос, а на мягкий смех мамы и встревоженные вопросы папы только прижимается сильнее, умоляя никогда больше не уходить. — Глупый мальчишка, — мужчина поглаживает его волосы, — куда же мы денемся? Конечно, мы всегда будем рядом, будем с тобой до тех пор, пока тебе необходима наша поддержка. — Я так люблю тебя, мама! — выкрикивает Чанбин, все еще не отстраняясь ни на сантиметр. — Папа, я так вас люблю! Родители согревают его теплом и лаской. Он мечтал об этом моменте практически всю свою жизнь, мечтал снова обнять, поговорить, почувствовать заботу и любовь, которыми он пропитывается прямо сейчас. Сложно было заметить, в какой момент приятное тепло начало обжигать. Мужчина и женщина, к которым Чанбин прижимался несмотря ни на что, откровенно пылали, а спустя еще пару мгновений их полностью объяло синее пламя. Чанбин бы никогда не отпустил их по своей воле, выбрал бы раствориться вместе, но сильные руки отца крепко сжали его плечи, а после безмолвной вынужденной улыбки мамы оттолкнули далеко-далеко. Чанбин кричал и пытался вернуться, но родная комната налилась мраком, что не рассеивался даже пламенем, наоборот — тьма стремительно сгущалась. Вместо своей спальни он видел мощные ветвистые деревья, а на небе высилась красно-бордовая луна, от которой исходило свечение. Он задумался — что-то ему это напоминало, — но совсем ненадолго. Пока его шею не обдало жаром чужого дыхания. Чанбин обернулся, но никого поблизости не было, только сбоку, в отдалении, скрипнула засохшая ветка. Он незамедлительно кинулся в ту сторону, продолжая бежать, постепенно погружаясь в беспросветную глубь сознанием. И очнувшись, он обнаруживает себя не догоняющим, а сбегающим от неизвестной опасности, от которой даже на расстоянии веет ужасом и… кровью, смертью. А Чанбин не хочет умирать. Мама оставила его здесь большой ценой, он не может предать ее доверие. Бежит, он бежит и понимает, что ему нужно лишь проснуться. Ему безумно страшно и холодно. Ему так одиноко. И он не может оторваться от угрозы, не может очнуться ото сна, некого позвать и попросить о помощи. Чанбин быстро и беспорядочно вертится на кровати, словно обезумевший и неспособный управлять собственным телом. Горячий воздух, проникающий внутрь при каждом вздохе, обжигает легкие, а кожа в это же время покрывается россыпью крупных мурашек. Ему становится очень холодно, пробивает дрожью, и когда не получается вновь вдохнуть, он наконец открывает глаза. Просторы комнаты тут же наполняет звук вымученного рева. Невозможная боль пронизывает сердце — это ощущается совершенно на другом уровне, на том, который очень близок к концу. Его прежде короткие ногти с легкостью впиваются в плечи, протыкая плоть. Они неострые, поэтому приходится прикладывать огромные усилия, чтобы определенно повредить кожу и вызвать шоковую физическую боль. Горло раздирается от крика, а белоснежные ткани под Чанбином окрашиваются кровью, стекающей обильными потоками по телу. Скрещенными на груди руками он одновременно с этими мучениями душит себя, сдавливая шею предплечьями. Все вокруг плывет, но сердце продолжает разрываться. У него нескоро получается добиться эффекта, но он все же отключается через продолжительное время издевательств над собой. Пусть это и не лучший вариант прекратить страдания, он все-таки единственный, который Чанбин может позволить себе в таких условиях. Стоит лишь надеяться, что в этот раз ему не приснится ничего, что сведет с ума еще больше и окончательно добьет его. И в этот раз ему везет больше — все время сна он словно находился в вакууме. Ни единого звука, ни одной мысли, не было ничего, что могло бы отвлечь от физического восстановления. Чанбин просыпается уже после полудня — он замечает это по тому, как сместилось солнце, и что оно теперь не так значительно раздражает. В теле ощущается дикая усталость, какой не было даже после целой ночи прогулок по лесу, берегу реки и полянам. Но стоит Чанбину чуть повернуть голову, как его нуждающийся взгляд улавливает небольшую чашку, стоящую рядом с кроватью, — в ней явно была вода, хоть и всего пару глотков. Если прислушаться, то единственные звуки, слышимые поблизости, — это отдаленное пение птиц, скрытое за тонким стеклом и мощными ставнями. С одной стороны, отсутствие шума безмерно радует Чанбина, но с другой — почти чистая тишина давит и становится слышно, как кровь перетекает в собственной голове. Ему кажется, он просто не в себе. Совершая ровно три средних глотка, Чанбин полностью осушает чашу. Лишь потом он чувствует привкус мяты на языке. Она мягко холодит горло, расслабляя напряженные мышцы, а студеная вода приятно разливается по пищеварительному каналу, стремительно остужая все тело. Это чувствуется очень хорошо, не так, как было от полного сосуда с водой. Впервые за утро и день ему действительно легчает. Взгляд медленно перемещается с глиняной посудины на отдельные составляющие комнаты. Чанбин смотрит на большое окно и длинные шторы, практически полностью скрывающие его. Он замечает, что стены и пол, как и потолок, оббиты деревом и покрыты лаком — все поверхности слабо отражают блеск солнца, лежащего на горизонте. Чанбин облокачивается спиной на мягкую подушку, что упирается в спинку кровати. Внимание перетекает к ней — большая постель с белоснежным бельем (не считая пятен крови), резным высоким изголовьем и низким сплошным изножьем. Помимо этого, в комнате есть еще лишь тумба у кровати и маленькая табуретка у двери. Дверь. Она столь же громоздка, что и ставни, и ровно настолько же приоткрыта. Выход ничем не ограничен, но что за ним скрывается — понятно не особо из-за темного длинного коридора. Чанбин с небольшим усилием приподнимается, выглядывая под другим углом, но вид от этого абсолютно не меняется. Мысли о том, чтобы выйти, заполняют голову, и Чанбин недолго сопротивляется своему желанию — сбежать из места, что на вид как рай, а по ощущениям — ад, хочется все сильнее с каждой тянущейся секундой. — Черт, — Чанбин шипит охрипшим голосом, когда больно бьется ногой о тумбу и неловко ловит чашу, которая, пошатнувшись, чуть не упала на пол. Он неторопливо, осторожно передвигая ноги, идет в сторону неизвестности. Пусть его нестабильно плохое состояние вряд ли связано с его местонахождением, а загадочный незнакомец из сказки помог и во многом облегчил страдания, навязчивая паника все равно заполонила весь разум. Покинуть этот дом казалось единственным верным решением, казалось, что это избавит его от всех страданий. И он медлительно, но уверенно высовывает голову, убеждаясь, что на его пути никто не встанет. Чанбин кривится от боли в мышцах рук, когда с трудом открывает дверь шире. Буквально секунду он чувствует замешательство, которое побуждает его обернуться и еще раз оглядеть комнату, а в следующее мгновение он врезается в чужое тело. Августин даже не шелохнулся от столкновения, чего не скажешь о Чанбине, который отшатнулся на пару шагов назад. Непонятно только — от соударения или от испуга. — Куда-то собрался? — равнодушный и непоколебимый тон заставляет сделать еще один шаг в сторону. — Домой, — шепчет Чанбин, растеряв абсолютно весь свой запал. — Я очень благодарен вам за помощь, но я думаю, мне уже пора идти. Все расстояние между ними исчезает достаточно быстро, стоит Августину растянуть губы в еле заметной ухмылке. Он мгновенно приближается и хватает Чанбина за локоть, тем самым предотвращая его очередной удар о тумбу. Чанбин только сейчас замечает, как сильно изменилась аура Августина из-за смены одежды со светлой и большой на темную и сшитую точно по фигуре. Даже волнистые блондинистые локоны приобрели более официальный вид. На место сказочного и чистого пришло строгое и токсичное. — Уж прости, но посмею разочаровать тебя, — приковывая глазами к месту, он усаживает Чанбина на постель, где творится полнейший хаос, — отныне твой дом здесь. Покидать его категорически запрещено таким как ты — это для твоего же блага и более долгой жизни. На последних словах Августин усмехается. Он наблюдает за чужими бегающими глазами и чувствует в воздухе нарастающий страх. Ему требуется пара секунд, чтобы искусно перевести тему и отвлечь. — Как тебе моя водичка с мятой? Неплохо, правда? Мне и самому очень понравилась, — он превращает усмешку в милую улыбку и садится рядом, принимаясь снимать постельное белье. — Да, спасибо, этот напиток избавил меня от жажды после сна… — Отлично, я запомню и учту это в будущем. Чанбин ощущает напряжение от того, насколько близко к нему сел Августин, — их колени периодически соприкасаются из-за активности во время складывания наволочки и пододеяльника в одну аккуратную стопку. Он отводит взгляд каждый раз, когда они сталкиваются ими и когда Августин заинтересованно вздергивает брови. Вообще странно видеть такие разные эмоции на его лице, ведь до этого он практически постоянно сохранял безэмоциональность и холод. — И все же, — тихо произносит Чанбин после недолгой паузы, — почему я не могу уйти домой? — Потому что ты уже дома, — твердость в голосе возвращается на миг, но незамедлительно сменяется достаточно милым тоном. — А тебе что-то не нравится здесь? Чанбин слегка опешил от интонации вопроса — им пытались манипулировать, пытались вынудить его молча принять все и согласиться на любые условия. На удивление, он отчетливо осознавал это, но что ответить, чтобы не нарваться и безопасно покинуть данное место, не понимал. Ни одно подходящее слово не приходило на ум. — Вовсе не так, ваш дом очень красивый и, полагаю, довольно большой, но мне правда необходимо поскорее вернуться к себе, — Чанбин не видит, но чувствует, как его пронзают чужие глаза. — Меня ждут дома, — еле слышно добавляет он. — И кто же тебя там ждет? — с насмешкой интересуется Августин, бросая стопку белого влажного постельного белья на пол и ладонью упираясь в кровать. Ответ не следует сразу — Чанбин медлит. — Родители, — в конце концов произносит он, кидая короткий взгляд на чужую руку, а после опуская его в пол. — Если твои родители и ждут тебя, то уж точно не дома. Августин говорит это так буднично, как если бы они с Чанбином всю жизнь были хорошими друзьями и знали друг о друге абсолютно каждую деталь биографии. — Послушай, я прекрасно осведомлен о том, что твоих родителей давно нет в живых. И единственные, кто может ожидать твоего возвращения, это твои соседи, но они не заслужили того, чтобы я отпустил тебя к ним… Да и ты не сможешь просто вернуться в свою деревню и жить как ни в чем не бывало… — Почему? — Потому как отныне твоя сущность — это сущность кровопийцы. По крайней мере, твое тело стремительно деформируется, а сознание совсем скоро заполнится невыносимым желанием убивать. Этого ты хочешь для своих дражайших «друзей»? Августин продолжает что-то говорить, но Чанбин слышит это словно через толщу воды. Чужие слова кажутся ему до невероятного смешными, но до жути пугающими. Потому что Чанбин чувствует кое-что. Он хочет пить.