Когда пройдёт кровавый дождь

Минута размышлений длится словно несколько часов, все вокруг становится незаметным и постепенно исчезает, пока голова разрывается от повторяющихся слов, смысл которых все равно остается понятым не до конца. Чанбин возвращается в реальность, когда ему кажется, что совсем рядом он видит очень знакомое алое свечение. Он поднимает взгляд на Августина, чьи глаза тут же меркнут и становятся совершенно обыкновенными, насколько это слово может быть применимо к Августину. Но Чанбин ведь точно заметил этот необычный блеск красных огней. — Не смотри на меня так, словно видишь волка перед собой, — Августин слабо усмехается, обнажая длинные клыки и специально демонстрируя их, — я гораздо опаснее. Он на мгновение закрывает глаза, а после показывает яркое пламя вместо черных зрачков. Чанбин шарахается назад, пытается отползти подальше от Августина, но перед глазами вспышками проносятся ночь, густой лес, огромная пустая луна, усталость и кровь, стекающая по нему прямо из его сердца. Выйти из транса помогает ледяная рука, схватившая за запястье, — Августин потянул Чанбина с кровати, к выходу из комнаты. Они недолго идут по темному коридору, что кажется бесконечным на первый взгляд, после чего Августин останавливается у небольшого овального зеркала, висящего на голой каменной стене. — Ну же, взгляни и скажи мне, до сих пор хочешь вернуться домой? Чанбин ему точно не ответит — дар речи покинул его еще после фразы «…твоя сущность — это сущность кровопийцы». Но сейчас ситуация полностью выходит из-под контроля, потому что рядом с ослепительным пожаром Августина в отражении он различает тусклые, но уверенные огоньки собственных глаз. Чанбин не осмеливается проверить наличие острых зубов, придерживаясь мнения «не видел — значит нет». Он вздрагивает, когда чужая рука прикрывает нижнюю часть его лица, зажимая нос и рот. Со не понимает, что от него хотят до тех пор, пока Августин не поясняет, тихо шепча рядом с ухом: — Почувствуй каждое изменение в себе, ощути, как тебе требуется дышать все меньше, попробуй услышать свое сердце, — он едва касается мочки, оставляя свой голос надолго в голове. Сколько бы Чанбин не пытался сосредоточиться, все его попытки оставались тщетными. Он старался не чтобы действительно проверить — у него ведь нет поводов не доверять Августину, — а чтобы понять, с чем именно ему пришлось столкнуться. Шероховатые стены темнеют еще сильнее, а глаза Чанбина наоборот — становятся лишь яснее. Ему на секунду кажется, что свечение зависит от его сознания или внешних обстоятельств, так как в его мыслях пронеслось, что он не ощущает чужого дыхания на своей коже, лишь шевеление губ отдает тихими дуновениями прохладного воздуха. В помещении действительно достаточно холодно, когда жар тела не душит. Чанбин вообще замечает гораздо больше, чем в агонии. И он вновь обращает внимание на отражение, в котором видит, что Августин все еще держит свою ладонь на его губах и носу. Чанбин осторожно дотрагивается до тыльной стороны кончиками пальцев, ведя линии от костяшек к запястью. Августин опускает руку, но Чанбин, вздрогнув, неловко ловит ее, словно это хрустальная ваза, которая разлетится вдребезги, упав на пол. — Простите, — лепечет он и отпускает. — Ты, вероятно, в раздумьях о том, как же так вышло, что ты теперь такой? — быстро переводит тему Августин, и Чанбин только рад. — Верно ведь? Думаешь? — Да… — бормочет он, соглашаясь, хотя на самом деле до этого мысли еще не дошли. Августин без предупреждения резко отстранился и направился обратно в комнату, где из-за севшего солнца идентично темно. Но взятая им из ниоткуда лампа осветила помещение достаточно, чтобы Чанбин смог спокойно дойти до кровати и вновь уместиться на ней. Певчая птица за окном замолкла ровно в тот момент, когда Августин разомкнул свои губы и выпустил воздух, изобразив выдох и остановив свой взгляд на изорванной рубашке Со. Он без особых эмоций потянулся к висящим лоскутам и разодрал их полностью, оголив торс, испачканный каплями крови. Чанбин почувствовал смущение, приглушенное отсутствием физической реакции: жара, покрасневших щек. Он даже не попытался прикрыться, вместо этого лишь направил взгляд на свою грудь и изумленно распахнул веки шире. Вся его посиневшая кожа покрыта мелкими росинками запекшейся крови, а от области сердца тянется вниз смазанный ручеек. — Еще не до конца затянулось, — произнес Августин, поднеся указательный палец к своим губам и прикусив его острыми, как лезвие, клыками. Ранка мгновенно срослась, но на поверхности осталась густая бордовая капля, которую он растер по контуру кровоточащего рубца на груди Чанбина. Тот безмолвно наблюдает, как рана становится едва заметным шрамом, и поверить не может в то, что он сейчас не спит, что все происходит наяву. — Тебе нужно омыться перед наступлением полночи, не хочу делить стол с тобой в таком отвратительном виде, — как бы невзначай напоминает, что он благородный «человек» и беспорядка в своем доме не потерпит. — Но сначала поведаю тебе историю о том, насколько глупыми бывают люди. Ты что-нибудь помнишь о своей последней человеческой ночи? — Я не уверен… — мямлит Чанбин, не отрывая взгляд от Августина. Со понял, что глупый человек — это он, и ему хотелось узнать, что именно произошло в тот вечер. В его голове мелькают разные отрывки из памяти, но они не складываются в единую картину, как бы Чанбин не старался. Видимо он не помнит большую часть деталей, о которых, надеется, расскажет ему Августин. А тот расскажет все до мельчайших подробностей. — Ты в очередной раз, как и подобает цветочному мальчику, пошел за своими листиками и стебельками. Очевидно, ты это еще помнишь. Вообще я не имею ничего против тебя, даже когда ты переходишь границу с вашего леса на мой, но вчера я проснулся с хорошим настроением. Настроением поиграться с тобой на прогулке, хотелось подразнить тебя, напугать до полусмерти, ведь ты один из немногих в вашей деревне, кто не дрожал от упоминания моих проделок на полях, реке и близ деревни. Было любопытно проверить, такие ли вы смелые, те, кто твердят, что люди гибнут от болезни. Признаюсь, было весело бегать за тобой, почти как на равных — мы ведь оба одинаково хорошо знаем околок. Но никто и предположить не мог, что ты сам убьешь себя по неосторожности, нанизавшись на сук. Правда глупо так умирать? Чанбин с опаской трогает свою грудь, ощупывая совсем исчезнувшее увечье, о наличии которого в прошлом напоминают лишь остатки старой крови на теле. Он неотрывно смотрит в глаза Августина, которые окончательно погасли в коридоре, но его собственные глаза вспыхивают, грозясь устроить пожар, прямо как тот, что приснился ему накануне. — Вспомнил? Вижу, что да, — Августин отпускает тихую усмешку. — Но послушай еще, как ты оказался здесь. Я снял тебя с ветки, твоя вкусная горячая, но уже не живая кровь облила мои руки, а запах… М-м, мне даже захотелось тогда дышать, и я многократно пожалел, что придерживался своих принципов и не выпил тебя до капли при жизни. Но да ладно, не об этом. Недолгая тишина повисла между ними. Августин, казалось, задумался над чем-то, прежде чем продолжить повествование, но он быстро пришел в себя, вновь отмерев и заговорив. — Я укусил тебя, потому что ты не заслуживал такой нелепой смерти. Было не так много шансов, что яд поможет тебе, так как я не цзянши и не могу воскрешать мертвых. Я попытался сделать тебе массаж?.. — неуверенно то ли сказал, то ли спросил, боясь ошибиться термином. — В общем я ударил тебя и твое сердце снова слабо забилось. После всего я просто притащил тебя домой и немного привел в порядок уже ближе к утру. Сейчас ты слаб и телом, и духом, так что тебе некуда идти и ничего не остается, кроме как находиться в пределах усадьбы. Голос Августина впервые звучал как-то по-другому, будто изо льда сварили вкуснейший чай. Августин говорил ровно, но его тон отдавал чем-то грустным с каплей сожаления. Он словно успокаивал ребенка, упавшего на каменной тропе и разодравшего колени. Ему было искренне жаль этого мальчика, но он просто не привык показывать свои настоящие эмоции, поэтому все еще выглядел отстраненным. Лампа слабо моргает, пародируя языки пламени в отражении черных зрачков Чанбина, — Августин засматривается на это. Он не может погасить их, но усиленно пытается заглушить в себе спектр различных чувств от того, что он впервые за бесконечно огромное количество дней находится дома не один. Так странно осознавать, что он может сказать что угодно и услышать ответ. Августин просто не помнит, каково это — не хотеть видеть страх и ужас в чужих глазах. В человеческих глазах. — Кто вы? — задается очевидным вопросом Чанбин, так как в их деревне никогда не шла речь о подобных существах. — Все верно, — Августин усмехается, но в этот раз скорее без насмешки над Со. — Достопочтенные бабушки и дедушки ничего не рассказывают вам о своих родителях, да? И правда, зачем? Никому же не стоит знать о поколении убийц, истребителей целого вида и семьи? — он снова усмехается, пока Чанбин недоуменно и внимательно следит за движением его губ и вникает в каждое слово, сказанное Августином. — Три ваших поколения назад был стерт клан Ли, поэтому теперь я никто. Но если вопрос не о моем происхождении, а о виде, то я вампир. По взгляду Чанбина нетрудно догадаться, что он впервые слышит данное понятие, но спустя почти сутки точно имеет представление, что это достаточно далеко от человека. Он припоминает не особо популярные среди местных жителей легенды о духах, которые, питаясь кровью разных животных, обретают их облик. Недолго ходили слухи, что некоторые соседи Чанбина являются отродьями кровопийц, но за неимением фанатов этих теорий слухи вскоре забылись. Может ли Августин быть кем-то вроде этих духов? Чанбин не уверен. — Пойдем, — начинает говорить Августин, одновременно с этим поднимается с кровати и подхватывает постельное белье, — я провожу тебя до купальни, где смоешь с себя остатки прежней жизни. Иначе мы не успеем на ужин и тебе грозит твое первое убийство в почти бессознательном состоянии. Половица издает жалобный тихий скрип, и Чанбин рывком встает рядом с Августином, но останавливается сразу же, задумываясь над его словами. — Пожалуйста, — отзывается Со, звуча слишком похоже на деревянный пол, — я не хочу убивать. Можете ли вы пообещать мне не допустить этого? Я не знаю пока что, насколько мой разум затмят непозволительные мысли, но боюсь, что могу не справиться, если это навалится неожиданно, как-то, что было после пробуждения. Мне хотелось умереть… Августин замирает, но не оборачивается и не реагирует вовсе. Чанбин и не ждет от него положительного ответа, но очень надеется, что для себя тот примет его и остановит в случае опасности. Но Чанбин не ожидал опять стать свидетелем того пугающе горящего игривого взгляда, которым Августин впивается в него, не позволяя отвести глаза в сторону. — И что же я получу взамен? Действительно, а что Чанбин может предложить за услугу? Разве что себя? Но насколько это будет равноценным обменом, нужен ли Августину кто-то вроде Чанбина и чем он может быть полезен? — Что угодно, я отдам все, что у меня есть, и сделаю все, что смогу. Поверьте мне, я не стал бы лгать, когда от меня зависит жизнь моих друзей… — Друзей? — тихо переспросил Августин, мотнув головой и шагнув к двери. — Заключим договор за ужином. А сейчас, пожалуйста, следуй за мной. Чанбин почти не запомнил, как именно они добрались до ванной комнаты, он не считал, сколько раз им пришлось повернуть и на сколько ступеней потребовалось спуститься. Он не успел осмотреться по пути, но вот купальня не оказалась обделена его вниманием — она слишком отличалась от привычного Чанбину образа бани, которую он посещал всегда. Он вскоре остался наедине с собой после того, как Августин показал ему все, в том числе и сменную одежду, приготовленную для сна. Погрузившись в купель, он погрузился и в свои размышления обо всем, через что ему довелось пройти в течение самых безумных суток за всю его жизнь. Он честно может признать, что даже день, а точнее ночь смерти родителей не сравнится с этим. Но стремление знать, что за условия ждут его за просьбу держать подальше от убийств, подбивало не медлить, а быстрее покончить с купанием и отправиться в обеденный зал, на который указал ему Августин, прежде чем завел в ванную комнату. Льняные рубашка и брюки свободного кроя приятно осели на чистой, влажной коже. Лицо каждую секунду окроплялось водой, скатывающейся с темно-каштановых прядей волос. Веки по привычке нервно подрагивали, хотя Чанбин успел заметить, что необходимость моргать тоже отпала, как и потребность в дыхании медленно отходила в забытие. Он неуверенно отворил дверь и вышел в бесконечный коридор, чтобы неторопливо направиться к уже накрытому столу. Чанбин смог немного оглядеться, но все, что ему удалось подметить, это наличие окон где-то вдалеке и приличное количество рамок, которые он не заметил, пока поспевал за Августином из спальни. Судя по всему, в рамки были помещены портреты разных личностей, черты которых разглядеть не получалось из-за расстояния и плохого освещения. Он был удивлен, когда, войдя в новое для него помещение, увидел огромным вытянутый стол — его длина составляла около четырех-пяти метров и он занимал большую часть зала. Но то, что на этом столе стояло лишь два бокала на высоких узорных ножках из темного стекла, изумило сильнее. Августин вошел в комнату с другого конца, пройдя через небольшой дверной проем. Он отодвинул один стул и сел, постучав по столу сбоку от себя. Бокалы стояли рядом друг с другом, и нетрудно было догадаться, что Августин этим стуком пригласил Чанбина сесть около него и присоединиться к трапезе. — Давай же, я и так запоздал с ужином, провозившись с тобой. Медлить и нарываться Чанбину не хотелось, поэтому он последовал примеру Августина и разместился рядом с ним, мельком заглянув в изящную чашу. Казалось, будто она наполнена вином, но ведомый любопытством он понюхал содержимое. Резкий запах железа повлек за собой рвотный позыв, Чанбин хотел было подняться из-за стола, но стальная хватка на запястье остановила его. Он сел обратно на стул, но отвернулся, опасаясь, что и так отсутствующее содержимое его желудка все же найдется и выйдет наружу. — Что это? — задал вопрос Со, но он определенно точно понимал, какой ответ его ждет. — Чья она? — дополнил он. — Думаешь, я поименно запоминаю всех, у кого беру кровь? — Августин изогнул брови, делая выражения лица вопросительным. Он взял бокал в руки, слабо вращая по кругу и вдыхая яркий запах свежей крови. — Какая-то молодая девушка лет двадцати, которая недавно вышла замуж и только-только забеременела. Муж ее искусно шьет, а родители занимаются домашним хозяйством. Он отстраняется от красивой посудины и, не отводя взгляда, долго смотрит Чанбину в глаза. Те наполнены ужасом и чем-то вроде ненависти. — Хочешь с ней познакомиться? — сохраняя ровный тембр, вполне серьезно спрашивает Августин, но Чанбину ни капли не смешно от его глупых шуток. — Они живут не так близко, поэтому выдвинемся завтра утром. — Что случилось с ней и ребенком? — сглатывая и чуть повышая голос, спрашивает Чанбин, стараясь не нарушать зрительный контакт. — Да ты издеваешься надо мной! — все же он становится первым, кто отворачивается. Августин со смешком делает маленький глоток, облизывая губы и рукой убирая волосы за ухо. — Я даже не узнаю их имен, но ты думаешь, я забочусь о том, что происходит с ними после того, как они выполнят свою главную роль для меня? Я не имею ни малейшего понятия, что с ними сталось, но смею предположить, что ничего. Хотя у девчушки может и покружилась голова пару часов. Неловкая тишина повисает в комнате, словно они на мгновение оказываются в вакууме. Чанбин непонимающе уставляется сначала на «свой» бокал, а после снова смотрит на Августина, что пародирует его выражение лица и прищуривает глаза. — То есть… ты не убил ее? — Для чего мне бы потребовалось это делать? Я лишь позаимствовал немного жидкости из ее тела в обмен на удовольствие, которое она определенно не получала со своим мужем, — он вздергивает брови и еле заметно ухмыляется. После этих слов к буре разных эмоций Чанбина прибавляется еще и отвращение ко всей этой ситуации, в которой он не был свидетелем и о которой вообще мог никогда не узнать. Для него нет ничего привлекательного в изменах: не устраивает человек — поговорите и разойдитесь по-хорошему. Зачем обманывать и тайком ходить на сторону? Лучше бы Чанбин и не продолжил расспрашивать и считал, что девушка погибла… Августин останавливает его мысли своей речью. — Яд в небольших количествах, разбавленный со слюной, не приводит к тому, что люди становятся вампирами, он лишь вызывает у них анестезирующий и успокаивающий эффект, а иногда это приводит к состоянию паралича центральной нервной системы. Тогда-то люди и получают самое сладкое от процесса. Большинство из них ничего не помнят, а благодаря компонентам яда от раны не остается никаких следов, доказывающих то, что я действительно виделся с тем или иным человеком. Вот на этом моменте Чанбин чувствует себя окончательно запутавшимся и от этого более беспомощным. В его деревне люди умирают единицами, а порой и десятками каждый день, и он, признаться, начал думать, что именно Августин причастен ко всем многочисленным смертям. Но сейчас он слышит то, что опровергает его догадку, ведь теперь, по словам самого Августина, людей он не убивает и даже не наносит большого вреда их здоровью. — Тогда, что насчет тех гор трупов, которые растут ежедневно на наших полях? — Я ни разу не питался кем-то из твоих соседей, — заявляет Августин, вводя Чанбина в еще больший ступор. Их деревня ведь единственная ближайшая к лесу, и в чем смысл ходить за кровью идентичных людей дальше? — Я просто убивал их. Уверен, что на этой ноте самое время перейти к договору. Все еще уверен, что готов рискнуть всем, лишь бы не убивать? Конечно, Чанбин не в восторге от того, что Августин именно сейчас пытается сменить тему разговора, прервав его в самый напряженный момент. Ему необходимо знать, что же в конечном итоге происходит и что ждет его самого. Какие последствия будут от жизни с вампиром? — Да, — уверенно, со стойким ощущением правильности выбора отвечает Чанбин, несмотря на бушующие в нем чувства. — Хорошо. Мне не составит огромного труда запереть тебя в одной из комнат, но насколько ты будешь честен в выполнении моего условия? Сможешь ли ты оставаться в стороне, когда я в очередной раз пойду туда, где ты вырос, и высушу новую кучку отбросов? Это и есть моя сторона договора — я не хочу, чтобы ты каким-либо образом вмешивался в то, что я делаю, не пытался остановить физически, не пытался переубедить словами, не пытался спрятать своих соседей от меня. Ясно? — Но почему? — Чанбин растерян. — Почему ты так поступаешь? Какие цели преследуешь? Что мы сделали тебе? — Во-первых, я гораздо старше тебя, но ты продолжаешь проявлять неуважение своим обращением ко мне. Первый раз я сделал вид, что не заметил, но сейчас ты переходишь всевозможные границы. Во-вторых, сделали не вы, а они. И, в-третьих, встречный вопрос: что такого сделала моя семья, за что их можно было сжечь, заколоть, повесить? Никто из них ни на секунду не заколебался, убивая моих родных одного за другим. В глазах напротив сверкают молнии, Чанбин даже боится уточнить, что именно произошло и когда это могло случиться без его ведома. Для начала он решает извиниться за грубость, хотя то, что Августин намного старше его, он бы хотел оспорить, ведь выглядит он очень молодо. Но, очевидно, не все так, как может показаться на первый взгляд. — Я искренне прошу прощения за то, что, не заметив и забывшись, осмелился проявить неуважение к вам. Августин совсем не смягчился от вежливых слов, но у Чанбина не оставалось выбора, кроме как продолжить говорить. Ему все же нужно узнать больше подробностей, чтобы хоть как-то обезопасить себя и постараться помочь тем, с кем он проводил практически все свое время. — Не могли бы вы подробнее рассказать о том, как именно провинились они? — О-о, конечно, — тянет Августин, упираясь локтями в стол и устремляя взгляд в дальний угол комнаты, — они появились от своих предков, что существовали… три поколения назад. Более двухсот лет назад эти люди уничтожили целое поселение, истребили целый клан, стоит ли продолжать? Или считаешь, что этого недостаточно для того, чтобы ответить потерями за потери? Кровью за кровь… — Но, — Чанбин прикусывает губу, — насколько я понимаю, сейчас не осталось ни одного человека, причастного к тому событию? Почему же тогда страдают именно те, кто даже не в курсе, чем занимались их предки? Нам правда никогда не рассказывали о чем-то подобном, никто не ругал и не хвалил тех людей за их ужасный поступок. — Потому что в то время я не был достаточно силен, чтобы сделать хоть что-то. Мне пришлось смотреть на то, как те ироды возвращались к своим семьям, радуясь тому, что избавились от врага, когда наши вампиры не смели даже приближаться к людям, тем более с целью навредить По залу разносится громкий вздох, который Чанбин слышит впервые. Августин за все это время так и не посмотрел на него снова. Но Со будто чувствует, что ему не так уж и легко говорить обо всем, что касается его семьи, пусть он и выглядит, и звучит совершенно равнодушным. — Они виноваты лишь в том, что в них до сих течет эта мерзкая кровь, которая пахнет мучениями моих родителей и некровных братьев и сестер. На них до сих держится мой запах. Но ты не пахнешь моей кровью. Сейчас у меня есть все, чтобы наконец-то отплатить им той же монетой, и я сделаю это несмотря ни на что. — Но ведь не они убивали, они даже не знают, что такое когда-то было… — Еще слово и вышвырну тебя! — он разъярен. Чанбин оседает и замолкает. — Либо ты соглашаешься на мои условия и замолкаешь навсегда, либо незамедлительно покидаешь мой дом и в следующую же секунду отвечаешь за себя сам. Он непреклонен в своем решении. Августин не потерпит никаких «но» в сделке, и это ставит Чанбина в затруднительное положение. Что бы он ни выбрал, все равно всех его знакомых ждет смерть, разница только в том, от чьих рук она наступит. Ему требуется намного больше времени для размышлений, нежели он имеет в данный момент. Но сейчас единственное, о чем он может подумать, что помимо его деревни пострадать может еще уйма других людей, живущих в соседних поселениях, если, конечно, Чанбин окажется не в силах контролировать себя. Но пробовать и рисковать ему почему-то совсем не хотелось, а вот попытаться спустя время убедить Августина в том, что настоящее поколение ни в чем не виновато, он точно смог бы. Если не обращать внимания на его хладнокровный и строгий вид, Чанбин бы назвал Августина заботливым, ведь именно таким он увидел его впервые по пробуждении. В нем определенно присутствует что-то человеческое, что способно к жалости и помилованию. Чанбин уверен в этом. — Я согласен, — робость слышится в его голосе, но на нее никто не обращает внимания. Августина привлекают его слова и то, что они выражают согласие на его условие. — Я не убью тебя, если ты нарушишь свое обещание, но сделаю твою жизнь невыносимым кошмаром. Таким, что ты сам захочешь умереть, но я не позволю тебе покончить с собой. Ты будешь существовать и страдать бесконечно. Все еще согласен? Чанбин лишь кивает, поджимая губы и зажмуривая глаза, опустив голову. Звон стекла звучит пронзительной мелодией в голове. Атмосфера перестает нагнетать, в зале как будто становится светлее и теплее, а за небольшим окном вдруг слышится короткое завывание ветра. Все вокруг ожило в мгновение. — За это надо выпить, — Августин поднимает оба бокала и один протягивает Чанбину, но тот не осмеливается принять его. Остерегаясь нового приступа тошноты, Чанбин вовсе отодвигается подальше. Августина это явно не устраивает, судя по приподнятым бровям и возвращенным на стол посудинам с алой жидкостью. — Не будешь? — Чанбин отрицательно мотает головой. — Почему? — Я не смогу, да и не буду пробовать человеческую кровь. — У тебя не так-то и много вариантов, чем питаться. Обычную еду твой желудок просто не способен переваривать, а без всего ты умрешь чуть позже, чем человек без еды. Если тебя душат твои принципы, то просто представь, что это кровь другого животного или вообще не кровь, а сок ежевики, например. Фантазия же у тебя работает, умело лжешь местным детишкам о всяких невероятных глупостях. — Это сказки, — закатывает глаза. Ему не нравится, что Августин меняет действительность как ему вздумается. Пусть их никто не слышит, но все же не стоит искажать реальность — Чанбин никого не обманывал, он лишь развлекал беспризорных и заинтересованных ребят. — Мне все равно, как ты это называешь, — отмахивается Августин. — Истина есть истина, ложь есть ложь, и то, что ты рассказывал им, является вторым. — Сказки — это фантазия, как вы выразились, и она не несет в себе ничего плохого! — Чанбин уже потихоньку выходит из себя. Изюминка, благодаря которой он всегда добивается своего, в нем тоже присутствует, да и он искусно может переспорить любого из-за множества прочитанных книжек. — Слушать мои безобидные истории гораздо лучше, чем забивать юные головы всякой дурью, что во взрослом возрасте положительной роли не сыграет. — На что-то намекаешь?! Августин за свою более долгую жизнь тоже прочитал немало умных книг. Но, правда, ни один, ни второй знаниями из них не собираются пользоваться, из-за чего все это напоминает ребяческий спор. — Может и намекаю, а может и нет, — он отворачивается, находясь на грани того, чтобы вообще покинуть помещение и уйти подальше. — Намекаешь, что во взрослом возрасте ты только и можешь, что глупые истории сочинять и ягодки собирать к чаю? Слушать и продолжать этот нелепый разговор и дальше Чанбин был не намерен. Он встал так резко, что стул едва не опрокинулся назад, постоял всего секунду, потому что не уверен, сможет ли самостоятельно дойти до комнаты, в которой проснулся. Но находясь на поводу у вспыхнувшей ярости, он все же решился незамедлительно покинуть обеденный зал, а потом устранять и другие возникнувшие проблемы. Но сделать хотя бы шаг ему не позволяет крепкая хватка Августина — он держит его за плечо, одергивая обратно. В один момент усаживая Чанбина, он нависает над ним и, обхватив лицо ладонями, тем самым зафиксировав его, окончательно врывается в личное пространство Со, сомкнув их губы вместе. Зрачки Чанбина быстро расширяются, пока во рту разрастается едкий металлический вкус — он отчетливо чувствует, как тонкая струйка прохладной жидкости перетекает с языка Августина на его собственный. Тело стремительно слабеет и обмякает в чужих руках. Чанбин не в силах противиться, вместо этого почему-то делает маленькие глотки. Один за других, пока кровь в итоге не заканчивается. Только Чанбин даже не осознает, как все равно пытается найти ее, бессознательно вылизывая язык и щеки с внутренней стороны, словно Августин служит бесконечным источником самой вкусной сладости. В конце он умудрился провести языком и по чужим губам, когда Августин настойчиво стал отталкивать его от себя. — Вампиры часто выходят из себя и становятся эмоционально неустойчивыми, когда голодны. Именно в такие моменты совершались самые зверские нападения на людей, — обыденным тоном произносит он, вновь садясь на свое место и делая еще одну попытку сунуть Чанбину его бокал. В этот раз Чанбин берет его, уставляясь в свое искаженное отражение, похожее на большое пятно более темного цвета. Разум все еще задурманен, но незаметно в нем просыпается чувство то ли жажды, то ли голода. Теперь даже запах железа не кажется таким уж отвратительным. — Пей, — настаивает, пристально следя за бегающими глазами напротив. — Не думай, что я всегда буду твоей мамой-птичкой, которая будет заталкивать готовую еду в твой маленький ротик. Когда-то придется добывать еду и кушать самому. — Я не хочу, — шепотом произносит Со, — не хочу пить человеческую кровь… Августин закатывает глаза, двигая свой стул почти впритык к стулу Чанбина. Тот выглядит растерянно и как будто вообще сейчас ничего не соображает. Оглядев его лицо и схватив сосуд из его рук, Августин сжимает челюсти свободной рукой, вынуждая Чанбина приоткрыть рот, и аккуратно переливает содержимое так, чтобы Чанбин успевал неуверенно проглатывать кровь. Он отшвыривает опустевший бокал на стол, не обращая внимания на то, что несколько капель упали на столешницу. Взяв второй, залпом выпивает его и повторяет то же последнее действие — звон удара стекла друг о друга немного отрезвляет Чанбина и заставляет обратить внимание на Августина. — Я не буду кормить тебя с рук, ясно? Либо ты питаешься самостоятельно любезно предоставленной мной едой, либо проваливаешь подыхать за пределы усадьбы! — он впивается взглядом в Со. — Я не потерплю ни одной смерти в этом доме, но мне плевать на тебя, если ты не находишься здесь. Чанбин громко сглатывает, виновато опуская глаза. Он не может сказать, готов ли к тому, чтобы пить кровь себе подобных, готов ли покинуть этот дворец, что оставит его на произвол судьбы. Но сейчас ему ничего не остается, кроме как согласиться со всем, что предлагают. Показательно вздохнув, Чанбин все же слабо кивает головой, ожидая, пока Августин не приступит к следующему заготовленному для него на сегодня событию. Но тот, успокоившись немного, лишь потянул Чанбина за собой прочь из зала, пробормотав что-то про кровать и сон. Они вновь идут по тому же длинному коридору, мимо портретов, на которые в этот раз Чанбин засматривается, отстав от Августина. Августин же достаточно быстро услышал, что шаги, преследующие его, прекратились. Он оглянулся, застав Чанбина сосредоточенным на двух картинах, и сразу сообразил, почему Со так озадачен. — Кто это? — спрашивает Чанбин, когда Августин подходит к нему ближе. — Мой дедушка… и последний правитель клана Ли, он очень почитаемый вампир, — он, еле касаясь, проводит большим пальцем по нарисованной щеке, оставляя след. Он отмечает про себя, что пора бы привести портреты семьи в порядок. — А это? — указывает на юного мальчика, сильно похожего на самого Августина. Только мальчик на картине словно наполнен жизнью, а в Августине нет и намека на нее. — Они все — ваша семья? — Он тоже умер со всеми тогда, — Августин засматривается на дальний, единственный неодиночный портрет, на котором изображена группа людей, скорее всего мама, папа и ребенок. — Все умерли. И не только те, кто изображен здесь, но и множество обычных вампиров, находившихся под покровительством Ли Августина. — Это ведь вы? — Чанбин снова направляет взгляд на картину. — Феликс — сын Луи и Изабеллы? — А что, сильно похож? — с усмешкой интересуется Августин. Чанбин кивает, смотря в его глаза, устремленные на семейный портрет. — Луи единственный сын моего дедушки, а Феликс единственный сын Луи. Да, выходит, что я и правда Феликс. — Тогда почему вы представились именем вашего дедушки? — А не слишком много вопросов? Он не показался Чанбину рассерженным или недовольным, но тот все равно сглотнул слюну, начиная волноваться, что действительно перегнул палку. Он удивительным образом менялся рядом с Августином, как будто чувствовал, где можно нагрубить и остаться безнаказанным, а где лучше не быть слишком заметным. — Не мог же я так сразу сказать тебе свое настоящее имя, мало ли как ты воспользуешься этой информацией, — показав незаметную полуулыбку, Августин сильно разрядил обстановку. Вот именно в этот момент становится ясно, что Чанбин может продолжать задавать вопросы, пока Августин не утомится отвечать на них, но даже так он не разозлится. Августину приятна тема его семьи, а не табуирована, как подумал Со. Что ж, это шанс узнать больше о нем и о вампирах в целом, шанс найти способ остановить Августина в его намерении избавиться от потомков ужасных людей. Оглянувшись, Чанбин замечает, что Августин уже достаточно сильно отдалился от него в направлении лестницы, ведущей наверх. Он двигается с места ускоренным шагом, догоняя Августина с решимостью узнать сегодня еще многое касательно его жизни. — Могу я называть вас Феликсом? — он обходит его, поворачиваясь спиной вперед, чтобы постоянно видеть выражение лица собеседника. — Нет. Меня вообще никак не надо называть. — Если ваш дедушка был правителем, то почему последним, если вы здесь? — А мне, по-твоему, кем править? Кошкой, которая иногда каким-то образом оказывается в моих покоях, а потом таким же поразительным образом пропадает? Или, может, птицами за окном? — он наклоняет голову, складывая губы в узкую полосочку и выжидающе смотря на Чанбина. — Здесь теперь я, — тихо-тихо шепчет он, догадываясь, что Августин все равно услышит его. — Так сколько же вам в итоге лет, раз вы старше меня и застали еще мою прабабушку? — Двести… семь. — Почему вы больше похож на маму, а не на отца? — Я похож на дедушку, и если ты сейчас не замолкнешь, я повешу тебя рядом с портретами, как свой личный трофей. Черта, которую Чанбин не собирается переступать, сильно приблизилась, поэтому он замолкает до тех пор, пока они не оказываются в знакомой комнате. Как он понял, она станет его спальней на ближайшее время. Постель уже застелена новым бельем, ни на тон не темнее предыдущего, в воздухе стоит запах мяты, а на тумбе покоится новая стопка одежды. Августин остался у двери, а Чанбин прошел вглубь, встав у кровати. Он не чувствует, что готов сейчас остаться наедине с собой, учитывая то, что в этой комнате у него нет положительного опыта проведения времени в одиночестве. Чанбин уверен, что заснуть не сможет еще долго, а навязчивые мысли заставляют испытывать волнение. — Вампиры нечасто нуждаются во сне, но тебе явно не помешает отдохнуть лучше. Так физиологические и анатомические изменения пройдут менее болезненно. Я ухожу, но приду утром. Августин разворачивается, собираясь оставить Чанбина так быстро и неожиданно для него, но его останавливает скрип кровати и чужой шепот: — Можно я буду называть вас Феликсом? Он не отвечает, но и не уходит сразу, оставаясь на месте. Чанбин принимает это за слабое согласие. — Феликс, доброй ночи. — Себе пожелай, — усмехается он и все же покидает комнату. Этой короткой ночью Чанбин все же засыпает совсем скоро, а Феликс приходит к нему не только утром, но заглядывает и с первым спокойным вздохом — странно слышать в своем мертвенно тихом доме дыхание. Потом приоткрывает дверь, когда первый луч пробивается сквозь щель между ставнями, которые он специально не закрывает до конца для человека. А перед самым пробуждением он оставляет на тумбе стакан прохладной воды, зная, что жажда особенно ощущается по утрам.

***

Плотно задернутые шторы привлекли внимание Чанбина еще утром, но подойти к окну он решается только сейчас, когда просто сидеть на кровати стало невыносимым. Его сразу же ослепило яркое дневное солнце, поэтому пришлось выждать немного времени, чтобы привыкнуть к свету. Оглянувшись на полностью открытую дверь, он потянул створки на себя и шире распахнул ставни наружу, узрев необычайную красоту цветущей природы. За окном расстилалось поле, на котором не виднелось ни одного дерева или куста, только множество различных цветов — среди них были даже те, которые Чанбин не встречал ранее, лишь читал о них в книгах. Пусть он и может немного разглядеть то, что находится под окном, так как трава и цветы разрослись достаточно хорошо, но вот дотянуться до чего-либо у него нет возможности. Ветром разносится приятный аромат — из-за сильного сквозняка комната наполнилась им — особенно сильно чувствуется пижма. Волнуясь, что Феликсу, который почти все утро мельтешит туда-сюда, нередко проходя мимо комнаты Со, не понравится инициатива Чанбина, он порывается закрыть дверь. Но вновь наткнувшись на Феликса, придумывает кое-что получше. — Феликс, — зовет он. Феликс, уже успевший пройти мимо, оборачивается и подходит к двери, мельком взглянув на приоткрытое окно. Чанбин облокачивается спиной на косяк, скрещивая ноги и сцепляя руки в замок перед собой. — Могу я выйти наружу, посмотреть, что здесь растет? — Нет, — строго отвечает Ли, но почти сразу добавляет менее твердо, — не в этот раз. Я совсем скоро уйду из дворца и усадьбы, и меня не будет до позднего вечера. Я запрещаю тебе выходить, но так как я могу вовсе не узнать, то это будет на твоей совести — сам отвечаешь за свои действия. Понятно? Чанбин кивает, и Феликс оставляет его. Вернувшись в комнату и в момент обдумав чужие слова, он закрывает окно и снова размещается на кровати, уставившись в потолок. Чанбин не уверен, куда собирается Феликс, но пугающие догадки напрочь забивают все мысли. Однако он не будет уточнять, насколько они правдивы, и предпринимать какие-то действия. Не сегодня.