Имуги

      Армия императора, собранная впопыхах, ровным строем двигалась к горе Далуншань. Чеканный шаг заглушал рыхлый снег, скрипящий под ногами, и хотя холода никто из воинов не чувствовал, защищённые заклинанием магов, ветер так и свистел в ушах — пожалуй, даже сильнее, чем в любое другое время прежде. Теперь окружающая природа не казалась им спокойной и безопасной, практически от каждого камня словно бы исходила невидимая угроза, обещавшая скорую гибель.       Самого императора среди шествующих не было видно: тот, как трус, наглухо заперся в своих покоях, отдав приказ своим лучшим воинам охранять все подступы к дворцу. В одиночестве не сидел — сам старейшина Собора мистерий был призван в его покои как самый сильный среди магов: даже зная о мощи дракона из древних свитков, Таолун продолжал надеяться, что стены и дарованная магия его защитят.       Его наследники были спешно отправлены подальше из столицы на случай, ежели правителю Поднебесной не посчастливится не пережить эту ночь. Повозка отъехала сразу после известия о том, что перерождённый юиджу направился в логово Имуги с вполне ясной целью, и уже должна была покинуть пределы столицы.       Тем временем войско, застыв неподалёку от горы, растерянно зашумело, когда в недрах земли раздался глухой скрежет и лязг. Земля под их ногами задрожала, будто живая, и заходила ходуном; от подножия горы и вдоль её склона — до самой вершины — змеёй завилась трещина, с каждым мгновением становящаяся всё шире. Далуншань трещала по швам, избавившись от многовековых магических пут, выпускала из своих недр самое опасное существо, какое когда-либо знала Поднебесная.       Никто не мог винить воинов за страх, от которого мечи и копья в руках дрожали.       С громким хлопком вершина взлетела на воздух, взрывом размоловшись в пыль, и явила на свет того, о ком мир за столетия успел позабыть, перестал бояться. Громко проревев, чем навёл на подобравшихся к его склепу армию мужчин дикий ужас, Имуги завис в воздухе, недобро щурясь и золотом глаз прожигая своих недругов. Лишь одно не давало ему сию же секунду ринуться в бой: бесценная ноша, сидящая у него на спине и крепко держащаяся за гладкую шею.

***

      От вида, открывшегося Чонгуку с такой огромной высоты, перехватывало дыхание. Армия императора — самая многочисленная среди всех, о которых он слышал или читал, — отсюда казалась не больше муравьиной колонии, которая ничего не могла противопоставить могучему дракону. Сколько бы магов ни сражалось на стороне императора, против Имуги, который эту магию им и даровал, те были абсолютно бессильны.       Страха юноша вновь не чувствовал. Самый опасный и могущественный зверь даровал ему чувство безграничного покоя и защиты, лишь рядом с тем ему было безопасно, любые возможные угрозы прахом развевались по ветру. И потому, обняв своего дракона, Чонгук спокойно смотрел на многочисленную армию, переживая лишь о том, чтобы та не доставила ран Имуги.       Однако дракон всё медлил. Чтобы иметь возможность сражаться во всю мощь, ему сперва следовало отнести свою душу в безопасное место — туда, где до неё не доберутся воины и не смогут лишить её жизни вновь. Юркой змеёй ринувшись вперёд, дракон направился прямиком к дворцовому павильону, крыши которого отсюда привлекали внимание обилием золота: Имуги явно намеревался сперва разобраться с императорской династией.       Воины, встретившие их у входа на дворцовую территорию и кинувшиеся дракона остановить, были испепелены в мгновение ока, даже от их доспехов остался один лишь прах. Приземлившись и когтями каменную брусчатку вспоров, словно масло, дракон выпустил облака пара из ноздрей и мотнул косматой головой. Из его горла вырвался грудной раскатистый рокот, предупреждающий о том, чтобы все непокорные добровольно склонили перед ним головы — и в первую очередь сам император.       Даровал последнюю возможность покаяться в грехах и хотя бы быстрой смертью те искупить.       Чонгук на его спине чуть вздрогнул, но не от испуга, а от восхищения, впервые так близко рассматривая высокие Полуденные врата. Дракон вновь пришёл в движение и, чуть повернувшись, единожды хвостом, объятым фиолетовым свечением, ударил по выкрашенному в красный дереву, которое моментно в щепки разлетелось, открыв проход. Во внешнем дворе их встретила ещё одна горстка солдат, но те, увидев под лапами Имуги прах своих командиров, в страхе побросали оружие и смиренно пали на колени, дрожа и надеясь на помилование.       От удивления юноша даже глаза раскрыл шире, когда Тэхён просто прошёл мимо воинов, не тронув тех и кончиком когтя. Выходит, не всякий человек его дракону враг, и, приняв эту мысль, он покрепче обхватывает драконью шею и смотрит вперёд — туда, где виднелись пять каменных мостов через внутренние Золотые воды и Ворота Высшей Гармонии, скрывающие собой внутренний двор и несколько дворцов, в одном из которых и скрывался император. Пересечь мост и распахнуть перед собой очередные деревянные створки Имуги не составило труда, и вот уже вместо вторых ворот зиял широкий проход, устланный деревянными щепками.       Сбившись в кучку на площади, небольшой взвод воинов изумлённо-напуганно взирал на представшее пред их очами существо, и, не считая естественной дрожи тела, явно боялись шелохнуться. И вновь пространство заполнил лязг падающего наземь оружия, знаменующего полную капитуляцию последней линии обороны, выстроенной императором.       Хотя нет, не последней, но того от гнева дракона ничто не спасёт.       На несколько мгновений замерший Имуги привлёк внимание Чонгука, который с любопытством рассматривал своего дракона, пытаясь проникнуть в мысли. Из-за чего заминка? Пронаблюдав, как тот поочерёдно изучил каждый из представших взору дворцов, юноша понял: перед тем, как продолжить путь, тот делал расчёт, в каком из них скрывался главный враг.       Фыркнув на большие статуи львов из бронзы, дракон всё же направился вперёд, держа путь к Дворцу Цяньцингун. Чонгук знал, что в личные покои допускался лишь ограниченный круг лиц, но дракон был одним из них, даже если сам император придерживался иного мнения. Противопоставить демоническому существу было нечего, самый сильный маг государства не сумел бы и малейшего вреда нанести: своя же магия Тэхёну не угроза.       Остановившись перед каменной лестницей и осторожно ссадив Чонгука с себя, Имуги встрепенулся и гортанно прорычал, и рык этот, казалось юноше, достиг ушей даже отдалённо живущих людей. Он явственно вообразил себе, как трясся в своих покоях правитель и, брызжа слюной, яростно приказывал своим советникам и магам остановить самого смертоносного и могущественного из существующих демонов…       Смешно звучало даже в мыслях.       Вдоль позвоночника пробежала стайка мурашек, когда от повторного рёва Имуги задрожали высокие двойные двери и, кажется, весь дворец содрогнулся до основания. Дракон призывал потомка предателя предстать перед ним и принять достойно свою смерть, но тот, похоже, был большим трусом, чем Чонгуку думалось изначально.       Но вот двери распахнулись, являя их взору… старейшину мистерий, которому, по-видимому, предстояло каким-то образом воспрепятствовать дракону, не допустить того к Таолуну. Чонгук чувствовал чужую магию, та словно бы окутывала мужчину и была… сильной, но недостаточно, чтобы без последствий противостоять могучему демону, который эту самую магию источал. К старейшине он никогда особых чувств не питал, а уж учитывая, что все ему всю жизнь лгали — тем более, но и смерти тому не желал.       Шагнув вперёд таким образом, чтобы Тэхён его заметил, одним лишь взглядом попросил дать ему сперва попробовать переубедить мага. Дракон фыркнул, видимо, не надеясь на здравомыслие со стороны мужчины, но препятствовать своей юиджу не стал.       — Господин Вонг, — достаточно громко произнёс Чонгук, обращаясь к старейшине. — Вы ведь знаете, кто стоит перед вами. — Стоило отдать должное, на лице того и мускул не дрогнул — видимо, мужчина собирался до самого конца оставаться верным своему императору. — Вся ваша магия, какой бы сильной ни была, дарована Имуги, и он же вправе её забрать и обратить против вас. Вы не сможете дать отпор дракону, так есть ли смысл проливать крови больше, чем того требует отмщение?       — Я своему императору клялся в верности, — старейшина уверенно принялся спускаться по ступеням, не отводя взора от Имуги. — И бан лян мне цена, если я готов из страха предать своего правителя и перейти на сторону победителя в этом противостоянии.       Чонгук чужую позицию уважал, но считал глупостью умирать за того, чей род так жестоко обошёлся с драконом, преподнёсшим Поднебесной такой дар. Сражаться на стороне неправых, жестоких диктаторов, которых заботит лишь собственная выгода — где в этом справедливость? Честь? Мудрость?       Но позиция старейшины была очевидно непоколебимой, и потому Чонгук отошёл в сторону, не собираясь более вмешиваться и перечить своему правителю. Лишь отвернулся, поскольку был не готов видеть смерть человека, которого знал большую часть своей жизни. Короткий вскрик на мгновение оглушил юношу, но двор вскоре вновь погрузился в звенящую тишину, что разбавлялась лишь громким дыханием Имуги и цокотом его когтей по каменным брускам ступеней.       — Собираешься разнести дворец? — спеша следом, поинтересовался Чонгук. Он глаз не мог оторвать от гибкого блестящего тела чёрного дракона, которое так и тянуло пощупать. — С твоими размерами ты туда не поместишься.       Тэхён фыркнул и на ходу начал… превращаться в человека. Чонгук вновь приготовился стыдливо отворачиваться, но этого не потребовалось: на этот раз мужчина оказался облачён в тяжёлый доспех, явно выкованный не человеческими руками. С нескрываемым восторгом воззрившись на чужое одеяние, Чонгук не сразу распознал самое главное и запоздало возмутился:       — То есть тебе не обязательно было в пещере передо мной обнажённым появляться?!       Кажется, дракон даже с шага сбился от удивления: какая прямолинейная и бесстрашная у него бусинка уродилась, — но после рассмеялся-таки.       — Не обязательно. Но тратить время на раздевание я не хотел, да и тебе сразу стоит привыкнуть видеть меня полностью открытым, любовь моя. Та близость между нами пусть и была первой, но отнюдь не последней, и чем быстрее ты научишься спокойно на это реагировать и перестанешь стыдиться, тем лучше.       Погладив кончиками пальцев Чонгука по пылающей от возмущения щеке, Тэхён развернулся в сторону дворца, в тот же миг посуровев и сняв со спины меч, который юноша не далее чем вчера самолично выкрал из зала артефактов. Лишь теперь он понял, зачем тому оружие: в облике дракона Имуги, может, и всесилен, но и в облике человека его магию олицетворял меч, который вмещал в себя ту, концентрируя и направляя.       Дворец Цяньцингун был невероятно тих и пуст. В коридорах не мельтешили слуги, стражники не караулили у каждой двери, не было слышно ни тренировочных боёв воинов, ни весёлого детского смеха, ни разговоров. Жизнь в этих стенах остановилась, замерев под тяжестью своих неподъёмных грехов перед лицом того, кто являлся истинным хозяином этих земель.       Чонгук сопровождал дракона до самых императорских покоев, и лишь перед теми Тэхён жестом и тяжёлым взглядом попросил его остановиться, не идти следом, дабы не оказаться в пределах жестокой расправы. А та будет жестокой, ведь за века его заточения ни один из потомков первого императора, которому Имуги даровал способность использовать магию, не пожелал освободить дракона и признать вину. Истина о нём передавалась каждому наследному принцу, однако ни одна живая душа своего покровителя не пощадила.       Украшенные керамическими орнаментальными вставками стены покоев казались такими же пустыми и безжизненными, как и весь дворец, однако слуха Тэхёна достигало два звука биения сердца: спокойный — Чонгука, и ещё один, учащённый.       — Ни ошибок признать, ни смерть встретить достойно императору Поднебесной храбрости не хватает, — насмешливо хмыкнул, крадучись ступая подошвами своих сюэ. — Заслужил ли ты право управлять столь большим и великим государством, Цин Таолун, сын Таошана?       Чонгук сглотнул, когда из тени ширмы, отгородившей спальное место, вышел высокий темноволосый мужчина, уверенно держащий в руке изогнутый меч. На вид ему было не более сорока зим, тело пылало силой и жизнью, и хотя в тёмно-карих глазах и был заметен обоснованный страх, всё же Таолун держался отчасти высокомерно и чопорно. Ярко-красный цвет шёлкового ханьфу, украшенного росчерками золотых нитей и драгоценными камнями, лишь подчёркивал чужой высокий статус, но трепета не внушал, как и ответного страха.       Перед Чонгуком стоял чей угодно император, но не его собственный.       — В Тайных летописях упоминалось, что «волосы Имуги темны, словно крыло ворона и самая безлунная ночь», — задумчиво изрёк Таолун, рассматривая серебряные пряди своего недруга. — Выходит, всё же не всё было правдой о Великом Демоне.       — Они и впрямь были черны как крыло ворона, — легко согласился Тэхён, — до той самой ночи, когда твой предок убил мою юиджу. Лишившись своей души, я и сам в какой-то степени умер. «И волосы его, утратив цвет, окрасились в серебро в знак траура и остались белы, покуда перерождённая юиджу не вернётся к дракону».       — Откуда эти строки? — пуще прежнего помрачнел правитель Поднебесной. — В летописях подобного не имелось.       — Это строки, что будут увековечены в новых свитках, написанных после исчезновения твоего рода, потомок презренных предателей, — гневно выплюнул дракон. — Настала ваша очередь исчезнуть из истории. Не станет ни ваших имён, ни времён правления, ни завоеваний, ни добытых трофеев — тысяча лет всевластия твоей династии превратится в ничто, подобно праху.       Издав громкий боевой клич, Таолун кинулся вперёд, но Чонгук от переживаний за своего дракона успел лишь вздрогнуть: Тэхён широким взмахом меча безжалостно снёс с плеч чужую голову, что укатилась в коридор мимо ног застывшего юноши. Янтарные глаза мужчины всё ещё ярко горели, когда тот повернулся к Чонгуку и щелчком пальцев воспламенил остывающие останки, исполнив своё обещание и добившись наконец отмщения.       — Я ужасен в твоих глазах?       Юный маг от удивления даже не сразу нашёлся с ответом, воззрившись на Тэхёна, который успел спрятать меч за спиной и магией развеять пепел, действительно превратив его в ничто. И хотя он понимал, что после увиденного должен был испытывать по меньшей мере тревогу по отношению к грозному дракону, в его душе не нашлось ни одного, хоть сколько-то отрицательного чувства.       Чонгук по недоступному для разума пониманию глаза готов был закрыть на всё и любой поступок простить лишь ему одному.       — Меня твои действия не пугают, — мягко уверил и для убедительности даже ближе подошёл, положив ладонь мужчине на щёку. Был уверен: во взгляде его плескалась одна только нежность. — Хоть весь мир уничтожь, я продолжу стоять рядом и никогда с презрением или страхом на тебя не взгляну.       Юношу в награду поцеловали, вопреки горящему во взоре яростному пламени ласково и без давления, ведь юиджу в существовании Тэхёна — то единственное бесценное и дорогое сердцу, на что ни руки поднять, ни голоса повысить себе не позволит до исчезновения мира. Не дав Чонгуку отстраниться, тот ладонью ему на затылок надавил, к себе покрепче прижав, и ещё долгие минуты ласкал трепетно податливые лепестки губ.       — Нам здесь делать более нечего, моя душа, — позволив юноше вдохнуть, Тэхён, не удержавшись, губами по бархатной щеке провёл дорожку до самой шеи и лишь теперь успокоился.       — Я думал, ты дворец себе как трофей заберёшь и будешь отсюда править.       Вновь не получилось удивления скрыть, но он не страшился показаться невеждой.       — Править я действительно буду из дворца, но не этого.       Зачарованный недосказанностью, Чонгук послушно за своим драконом, ведомый за руку, шагал к выходу — и не просто из дворца, а и за его пределы вовсе. И уже там, стоя на площади подальше от Полуденных врат, с ошеломлением наблюдал за тем, как огромный огненный шар, разгоревшийся в самом центре от взмаха руки дракона, полностью уничтожил императорские территории, сравняв те с землёй.       Юноша пребывал в изумлении, Тэхён же явно выглядел удовлетворённым, но отчего же даже существование самого дворца было так для него оскорбительно?       Увидев в глазах своей души немой вопрос, мужчина вновь повёл его обратно, пытаясь под ногами разглядеть одному ему известные истины. Чонгук решительно не понимал происходящего, но встревать или капризничать и не думал: раз ищет, значит, что-то важное. Лишь когда Тэхён остановился едва ли не в самом центре бывшего павильона дворцов и принялся с помощью магии расчищать определённый участок, он с любопытством всмотрелся.       Через несколько мгновений взору его предстал… потемневший от времени пенёк, оставшийся, похоже, от персикового дерева.       — Что это?       Тэхён не спешил отвечать. Присев на корточки, дракон с благоговением, трепетом и затаённой болью ладонью погладил гладкое место сруба, словно то и впрямь представляло ценность. А когда заговорил, юноша почувствовал, как ком плотно засел в горле:       — Это твоё дерево, Чонгук. — Впервые по имени, не «любовь моя» и не «душа» — видать, сердце кровоточило. — Ты посадил его много, очень много лет назад для меня. В прежнем воплощении ты выглядел иначе, но был таким же смешливым, любопытным и ласковым — я и сейчас чувствую, что в тебе всё это осталось. Ты сам заботился о нём, сам выхаживал от гусениц и короедов, сам поливал в особо засушливые дни, и здесь же мы чаще всего проводили время вместе.       — Где… я жил?       — Твой дом был здесь же, всего в нескольких чи от этого дерева, — горько продолжил тот. — Тут же тебя лишили жизни, а следом — срубили и дерево. Если б мог, я умер бы следом, но моё бессмертие в тот миг стало проклятьем. Меня нельзя было убить, ни с помощью магии, ни оружием, созданным человеком, однако, обессилив меня твоей смертью, правящий в то время император сумел заточить меня в горе. Но я не спал. И не пребывал в неведении. Я ежеминутно знал, что происходило в моей империи, ведь разум мой не погрузился во тьму. Видел, как предатель, словно в насмешку, построил на месте твоей казни свой дворец; как его потомки плодились и размножались и все лавры прибирали к своим рукам; чувствовал, как медленно утекали сквозь пальцы дни, месяцы и годы, сливаясь в бесконечный поток, и как забывали обо мне люди. Лишь мысли о твоём перерождении давали мне сил, подпитывали магию и укрепляли зародившийся внутри гнев.       — Но отчего же… — Чонгук на мгновение запнулся, пытаясь правильно оформить мысли. — Почему ты не связал нас в прошлом, чтобы никто не смог навредить мне? Что тебя останавливало?       — Твоя мать была больна, — щедро делился воспоминаниями о его прошлой жизни дракон. — Ей оставалось не так уж долго, но оставлять её одну в подобных условиях ты не хотел и просил меня повременить с нашей связью, ведь тогда я забрал бы тебя у единственного оставшегося в живых родственника, обрёк бы её на смерть в одиночестве. И я не смог, ведь уважал твои решения, ставил их выше своих… К несчастью, в конечном итоге это сыграло против нас, и я лишился тебя на целую тысячу лет. И когда я вновь почувствовал тебя, ощутил свою душу — воззвал к юиджу.       — В день моего совершеннолетия я… Мне кажется, будто лишь в тот день я по-настоящему родился. Магия звала меня, я не мог насытиться знаниями, мне хотелось больше, и ничто не могло объяснить этой тяги…       — Я почувствовал пробуждение бусины и все свои силы отдал, чтобы суметь к тебе пробиться. — Поднявшись во весь рост, Тэхён привлёк к себе Чонгука, стиснув в руках едва не до хруста — словно силился поверить, что его душа снова с ним. — Я знал, что ты не поймёшь, кто я, и потому направлял тебя к единственному источнику знаний, в которых упоминания обо мне ещё сохранились. И взывал бы к тебе столько, сколько это было бы необходимо, чтобы ты вернулся ко мне.       — Мне понадобилось не так много, — прижавшись щекой к горячей шее, выдохнул юноша. — Позови ты чуть громче, и я бы в первый же день к тебе прибежал.       — В этом мире нет ничего сильнее моей любви к тебе, Чонгук, — примкнув к его губам поцелуем, уверил мужчина. — И с сего дня всякий человек, верноподданный или нет, лишится всякой магии — кроме тебя. Отныне лишь тебе одному я доверяю свою магию и сердце, моя любовь.       Всхлипнув, Чонгук впечатался в чужие губы со всем старанием и любовью, на какие был способен, тем самым подтверждая каждое слово и отвечая на чувства.       Они оба достаточно претерпели и своё счастье выгрызли из оков и чужих рук.

***

      Чонгук не видел своего дракона несколько дней, которые тот посвятил «Великой чистке»: избавлялся ото всех, кто был смертью императора недоволен и неразумно посмел бросить ему вызов. Армия и без боя новую власть признала, пав на колени и сменив облачение с красного цвета на чёрный, не готовая погибать за императора, чей прах уже развеян по ветру. Некоторые маги, не желая ходить в подчинении и терять магические способности, всё же рискнули бросить вызов, за что и поплатились жизнями, все прочие же смиренно склонили головы.       С родителями юноша самостоятельно видеться не стремился — не после стольких лет бессовестной лжи и бесконечных утаиваний в попытке не дать ему соединиться с тем, кто ему самой вселенной предначертан. Их судьба после раскрытого обмана и встречи с Имуги Чонгуку так же была безразлична, но если тем хватит мудрости не противиться переменам, он желал родителям только блага.       Нервно вытаптывая ногами шёлковый ковёр, юноша в ожидании заламывал руки, изнывая от желания увидеть своего мужчину. Непонятно как, но чувствовал: тот уже недалеко, спешит к своей юиджу, нигде не задерживаясь и не смягчаясь от чужой лести и пустых, ничем не подкреплённых обещаний. В тронном зале стояла уютная тишина, поскольку отсутствовали советники и чиновники, ведь надобности в тех Тэхёну не было: какой совет могли дать люди бессмертному существу, чья продолжительность жизни насчитывает уже более тысячи лет? Сыщется ли в мире хоть кто-то мудрее?       Услышав наконец знакомую твёрдую поступь, Чонгук всем телом повернулся ко входу в тот самый миг, когда его дракон вошёл в зал, просияв мягкой улыбкой при виде своей бусины. Неосторожно влетев в распахнутые лишь для него одного объятия, юноша разве что не замурчал, чувствуя себя наконец в безопасности, хоть защищённый магическим куполом новый дворец и обеспечивал ту ничуть не хуже самого Тэхёна.       — Закончил наводить порядок?       Удобно расположившись на сильных бёдрах устроившегося на своём троне Тэхёна, Чонгук неспешно покрывал любимое лицо мелкими поцелуями, одновременно пальцами зарываясь в копну волос, так и оставшихся серебряными: дракон принял решение цвет их оставить прежним как напоминание самому себе — и видимое доказательство его любви к Чонгуку.       — Больше никуда от тебя не денусь, — довольно подтвердил мужчина, по-хозяйски уложив ладонь юноше на бедро.       — А… наследный принц?       — Отправился прямиком к отцу вместе со своей матерью и наложницами Таолуна, — спокойно изрёк; теперь, когда весь императорский род действительно был искоренён, упоминание о том не доставляло Тэхёну ни боли, ни злости. — Но более не хочу слышать о них ни из твоих уст, ни чьих-либо ещё.       Согласно с улыбкой покивав, Чонгук к губам дракона припал, даря нежность и через поцелуй сообщая, как скучал.       И завтра, когда благоговеющие перед новыми бессмертными правителями подданные Поднебесной придут преклонить колено, клянясь в верности и желая долгих лет правления, он будет так же восседать на коленях демона, подарившего ему целый мир.       А там, за дворцом, в невиданной красоты императорском саду, мерно покачивая ветвями на лёгком ветру, защищённое ото всех невзгод магией, будет цвести новое персиковое дерево, посаженное Чонгуком для его дракона — как видимое доказательство любви и преданности самой юиджу.