Твои черты

Мама

      Сынмина было сложно назвать прилежным учеником. Он был как все обычные дети его возраста: гонял мячи по двору, разбивал коленки и получал двойки. Отец безумно любил сына, никогда не ругая за ошибки, но при этом никогда не спускал проказы Мина просто так. Мама же всегда была немного холоднее, но ее забота и любовь проявлялась скорее в действиях, чем в словах: то сопли подотрет, то, непрерывно ворча, аккуратно намажет ногу зеленкой и замотает бинтом.       Ей всегда не хватало свободы. Сынмин знал, что в прошлом она была не дурной балериной, но потом встретила папу и родила сына, после чего о карьере пришлось забыть. Казалось, что она ни о чем не жалела, а ее муж был в состоянии содержать их втроем, они ни в чем не нуждались. Но вскоре тоска по сцене полностью поглотила ее сердце. Не выдержав, она все же попыталась вернуться, зная, что она душой приросла к театру. Она хотела свободы и признания, а он тихой семейной жизни.       Маленький Сынмин искренне не понимал, почему мама и папа ссорятся. А ссорились они много и очень громко. В основном мама закатывала скандалы, буквально клокотала от злости, ругалась, орала на отца, тот молча слушал, а потом, Сынмин это помнил, куда-то уходил и после от отца всегда пахло спиртом. — Я ненавижу тебя.       Он всегда был терпелив, болезненно переживая те года. Но у всех нас есть та грань, пересекая которую, пути назад уже не будет. Все бесповоротно пошло под откос после ее очередного выступления. Тогда Сынмин лишь завороженно смотрел на то, как она танцует, а отец был сильно пьян, они уехали чуть раньше: ей надо было задержаться в театре. Прошло всего ничего, но тем же вечером Сынмин нашел его висящим на люстре в гостиной. И все что он мог сделать — стоять и смотреть, а потом и затыкать уши, потому что мама вопила как вне себя, хватаясь за голову. Ему было 9. Это явно не то детство, которое хотят дети.

***

      За пару дней до фестиваля разозленный Чан вдруг сообщает, что мероприятие переносят на неопределенный срок, в связи с какими-то хер пойми проблемами. Учитывая то, с какими горящими жопами они готовились последние несколько дней, это слегка удручало. Но зато можно было облегченно выдохнуть: время еще есть.       Сынмин все так же вечерами болтался у себя в студии, Хенджин все так же приходил, просто молча слушал, а потом они шли на улицу и говорили. Очень много говорили. Будто все прошлые года между ними не было никакой неприязни, будто все смылось, оставляя за собой еле видные разводы бывших ссор. Так прошел месяц.       Эти посиделки успокаивали. Кажется, что в жизни Сынмина появилась хоть какая-то стабильная вещь. Он точно знал, что Хенджин придет. Не важно в каком часу, они никогда не сговаривались, но оба как-то негласно приняли эти правила. Но в какой-то момент Сынмин вдруг понял: — А я ведь никогда не видел, как ты танцуешь, — Ким вдруг оторвался от партитуры и уставился на расслабленного Хенджина, тот, в свою очередь, нелепо размахивал ногами и был где-то не здесь. Лишь когда молчание затянулось, он начал думать, что ответить. — Неужели? — Угу.       Снова тишина. Сынмину даже удалось визуализировать в воображении, как крутятся и напрягаются шестеренки в чужой голове. А что в его вопросе такого? Да, он прямо этого не озвучил, но он бы хотел увидеть Хенджина в действии. Все, кому не лень, нахваливали старшего, ставя его в пример и равняясь на него. Видимо Хван понял намек и думал, что на это ответить. — Пойдем, — ничего не объясняя, старший соскочил уже с привычного места на столе и поспешил к выходу. Сынмин на секунду застыл с карандашом в руках, — Или ты не хочешь? — Хочу.       Поднимается, не спеша подходит к Хенджину, все же Сынмин почти не ощутимо, но выше Хвана. Хенджин ловит уставший взгляд, все еще привыкая к чужим мягким чертам лица. Получше приглядевшись к Сынмину за это время, Хенджин стал подмечать, что тот будто не спит. Извечные вымученные круги под глазами и распухшие щеки неприметно присутствовали на чужом лице в любое время дня и ночи, теперь и эта чрезмерная язвительность легко объяснялась. Не сказать, что Хенджин испытывал жалость, ведь сам он порой не спал ночами напролет, студенческая жизнь как-никак, но у многих же свои причины для бессонницы?       Спустившись в подвальные студии, Хенджин уже начал сомневаться в правильности идеи. С другой стороны, он же сам первый попросил спеть, так что все справедливо и равноценно, но все же какое-то волнение намеками, но присутствовало. — Ни разу тут не был, — Сынмин, стоя в дверях, внимательно рассматривал скромный, довольно практичный интерьер: серые стены, большие зеркала почти на каждой стене и яркие лампы на черном потолке. Ничего лишнего, — А у вас тут тоскливо как-то. Хенджин усмехается: — Ну это не ваши тесные комнатушки метр на метр. — А это тут к чему? — Да так, ни туда ни сюда, — заключил старший, подключаясь телефоном к колонке, — Ты че, как не родной, можешь у зеркала сесть, пол тут уж точно не лавовый, — Сынмин все еще скромно теснился у входа. Было как-то странно здесь находиться, казалось, что это исключительно личное пространство Хенджина. Только пройдя в глубь помещения, Сынмин заметил небольшой уголок, обклеенный огромным количеством фотографий и гирлянд. Невольно засмотревшись на них, он не заметил, как Хенджин подошел со спины и, кинув взгляд на младшего, направился к стене. Сынмин, почувствовав молчаливое приглашение в действиях Хвана, последовал за ним. — Вот тут мы с Минхо на конкурсе с Пусане, вот здесь мы после какой-то попойки, — слегка улыбаясь, Хенджин водил пальцем с одного фото на другое, Сынмин с внимательностью прилежного первоклашки поглощал истории с особым интересом, а Хван рассказывал в двух словах о событиях, что хранили эти снимки. Они были такими живыми, вот на одном кто-то запечатлел Хенджина на сцене, выражение его лица было слабо понятно из-за низкого качества печати, но поза, в которой замер Хван намекала на сентиментальность номера, — О, а это с моего первого выступления на первом курсе, я тогда дико перенервничал, думал, что случайно прыгну не так и улечу со сцены. — Забавно, — подняв руку к фото, но так и не прикоснувшись к нему, Сынмин позволил себе искренне улыбнуться, — Ты сам все это делал? — Нет, видишь, тут еще куча фоток с другими людьми, сюда обычно вешают либо самые значимые, либо любимые: те, смотря на которые, хочется танцевать дальше.       Последняя фраза что-то задела глубоко в душе Сынмина. Он видел любовь к своему делу у своих друзей, каждый проявлял ее по-разному: кто-то так же делал бесконечные фотографии; кто-то записывал свои треки; бережно хранил первые ноты или партитуру, но почему-то в его голове это не распространялось на другие факультеты. Как-то по-умолчанию сложилось его мнение, что стараются одни певцы. Видимо это и было одним из корней их общей проблемы.       Задержав взгляд на немного странной фотографии, на который был маленький Хенджин, женщина и грузный мужчина, про которую Хенджин либо забыл, либо решил умолчал, Сынмин все же решил устроиться возле одного из самых длинных зеркал. — Этот танец я ставлю на прослушивание. — На прослушивание? — Да, — Хенджин с особо важным видом стал разъяснять: — Через несколько месяцев будет отбор, ну или прослушивание на роль хореографа и других для мюзикла. Это чисто студенческий движ, то есть мы сами полностью ставим все это под присмотром наставников, как по мне, это прекрасная практика и возможность показать себя. — И ты, конечно же, хочешь быть главнее главных? — Ну конечно, а может быть иначе? — Танцуй уже.       Хенджин ставил эту хореографию половину лета, продумывая каждую мелочь за мелочью. В каждое движение хотелось вложить смысл, каждым взмахом руки передать чувства, движением тела — эмоции и искренность. Ведь Хван искренне любит свое дело, отдавая всего себя.       Разувшись, он встал в примерный центр зала, зазвучали первые звуки песни When the party’s over. Взмах кисти, небольшая перестановка ног, выпад, а затем изящное падение на колени — каждое движение вымерено с миллиметровой точностью, с такой аккуратностью и легкостью, что Сынмину показалось, что вот еще чуть-чуть и Хенджин просто взлетит.       Хенджин почти не чувствовал пола пол ногами: нет, это ускользал не паркет, это он, Хван парил над ним, подчиняя себе все мыслимые законы притяжения. Голова опустела, позволяя отдаться танцу полностью, погружаясь все глубже и глубже в те эмоции, что Хенджин хотел сейчас показать. Эту программу он построил на основе своих переживаний из детства и волнений о будущем, что, как бы этого не хотелось, постоянно крутились где-то в сознании. Казалось, что Хенджин кружит бесконечно долго, но вот настал тот самый момент, из-за невыполнимости которого хотелось разрыдаться. Может, сейчас самый подходящий случай? Только попробуй оплошать, не перед Сынмином же.       Впечатление хотелось оставить ого-го какое, чтобы младший потом не смог подобрать свою челюсть. Хенджину хочется истинного признания всех и каждого, не важно, человек танцующий или нет, ему нужно быть на высоте в глазах каждого. Все эти волнения отвлекли от самого главного: концентрации на танце. И Хенджин упал, подвернув руку под немыслимым углом.       Сынмин подумал, что у него остановилось сердце       Он тут же вскочил, но одного только оскала Хвана хватило, чтобы остановиться. Тот был готов разозлиться, увидеть в глазах напротив усмешку или же осуждение, но столкнулся с сочувственным взглядом.       Не нужно Хенджину никакое сострадание или жалость. Именно это и заставило его подняться и продолжить, терпя ноющую боль до конца танца.       Последний разворот, последний вздох — и Хван замер, в последнем порыве протягивая руку прямиком на Сынмина, который смотрел, не отрывая глаз. Замешкавшись, Хенджин стушевался, резко опуская руку и тяжело дыша. — Сука… — прошипел, плавно опускаясь на пол. — Ты в порядке? — рядом тут же оказывается Сынмин, присаживаясь на корточки. Старший не на шутку перепугал его, когда на его лице на долю секунды отразилась адская боль, Сынмин успел было подумать, что Хван умудрился сломать себе что-нибудь. — Вот только это я не учел, — продолжая шипеть, Хенджин принялся растирать руку, — Все в порядке, перелома или растяжения не должно быть, просто ушиб. — Точно?       Сынмин поднял голову и только сейчас осознал, насколько они близко сидят друг к другу. Грудная клетка Хенджина тяжело опускалась и поднималась, пока он все еще приходил в чувства, а сердце Сынмина было готово сделать кульбит до марса и обратно от стольких эмоций, что разом творились в его голове. В упор смотря в глаза напротив, Сынмин чувствовал, что смотрит прямо в душу танцора, которую он невольно раскрыл. — Точно.       Посидев так пару минут, пока Сынмин по-дружески успокаивал и хлопал по чужой спине, Хенджин решил для себя, что спать он точно не будет еще неделю, пока наконец не надрессирует себя до потери пульса. — Это было прекрасно. — Че? — Ну, то как ты танцевал, а не то, как упал, — Мин смутился, вороша волосы на затылке, — Я, конечно, за свою жизнь мало танцев видел, но то, как делал это ты, это просто… ну просто, — так и не найдя подходящих слов, он нелепо размахивал руками, показывая тем самым степень своего восхищения, Сынмин пришел к выводу, что это просто ахуенно. — Спасибо, честно, я сам это поставил. — Сам?! Тогда это втройне невероятно!       Такая искренняя реакция просто умилила Хенджина. Тут он и думать забыл, что у него дико болит рука, пока он смотрел на восторженное лицо Сынмина. Ему бесчисленное количество раз говорили приятные комплименты, но почему-то от Кима это было слышать приятнее всего. Хенджин в ответ улыбнулся, разваливаясь на полу, Сынмин продолжил сидеть, смотря сверху вниз. — А как ты вообще решил, что хочешь танцевать? — Ну а ты как решил, что будешь петь? — Музыка помогла мне пережить тяжелый период, да и всю жизнь она всегда была со мной, так что… — У меня наверно так же.       Сынмин выглядел искренне заинтересованным. Но тут Хенджин вспомнил, что не-любовь у них длилась дольше, чем они сейчас общаются. Как-то удивительно много событий за последний месяц, но даже этого времени хватило, чтобы пересмотреть свои некоторые взгляды на мир. Их сложно было назвать друзьями. У них даже номеров телефонов друг друга не было, только тайные ночные посиделки в студии и скромные приветствия в коридорах. Но даже так душа каждого уже оттаяла, почти не давая поводов для ссор. — Расскажешь?