Среди нас с вами

      Ноги так сильно онемели, что Вилка едва их чувствовала, мышцы горели огнем, но теперь это было сродни вызову, пока она миновала один лестничный пролет за другим. Волосы взъерошились, разметавшись по плечам, плотно облепив заднюю часть легкой рубашки, когда она споткнулась, едва не впечатавшись носом в стену и больно ударившись коленом.       Жгучая боль разлилась по телу, когда она, переводя дыхание, присела, высматривая чью-то темную тень в конце коридора. Спрятавшись за стену, Вилка выглянула из-за угла, сменив угол обзора, подтянув ноги поближе к груди, надеясь, что её не заметят.       Тяжелая рука легла ей на плечо. Словно свинцовая.       — Недалеко убежала, — прокомментировала Кира, помогая ей подняться.       — Если бы не эта дурацкая ступенька, ты бы меня не догнала, — сообщила Вилка, горделиво вздернув подбородок. Струя пота скатилась по её виску, упав на приподнявшуюся от улыбки щеку, когда она подтянулась, как по канату, по Кириной руке, встав на ноги.       Кирина рука без проблем обвила её талию, удерживая, чтобы та как можно меньше хромала. Вилка довольно перенесла на неё вес тела, сложив свой подбородок на чужое плечо. От него отдавало прохладой. Прохладой металлической, инородной, но Виолетту это не беспокоило.       — Скоро обед, — идеально выгнула бровь Кира, кожа на её лбу чуть сложилась, чтобы потом растянуться заново. — Похуй?       — Похуй, погнали колено мне обработаешь, — похромала Вилка в сторону своей комнаты, — а обед Надя занесет чуть позже, я попрошу. Ну, если ты есть, конечно, хочешь.       Изумление на Кирином лице можно было запечатлеть на картине. Она остановилась как вкопанная, заставив остановиться и Вилку.       — Я никогда не голодна, — напомнила она.       — А я бы съела слона, — вздохнула тяжело Вилка.       Коридоры сменялись другими, компания людей в возрасте прошла мимо них, не обратив никакого внимания, когда Кира подхватила её под колени, взяв на руки, чтобы подняться по лестнице.       Бледные щеки вспыхнули красным, когда Вилка в отчаянном жесте вцепилась в её шею, чувствуя под пальцами перекатывающиеся механизмы и провода. С высоты всё казалось таким невзрачным и призрачным, хотя, стоило опустить на землю ноги, давление возвращалось с новой силой. Сейчас же, находясь в Кириных крепких руках, Вилка не была обременена проблемами. Они казались такими далекими. Почти не существующими.       Кира выглядела не менее сбитой с толку. Глаза её бегали по металлическим стенам, словно находя в них особый отклик, руки слегка дрожали, словно под весом Вилкиного тела. Тем не менее она сохраняла невозмутимый вид, стараясь держать лицо.       Беспристрастная, отдаленная, холодная.       Такой она была.       Высеченная из металла, почти незнакомая ей девушка. Может, из-за этого Вилку так отчаянно тянуло к ней.       — Отпусти, дальше сама дойду, — попросила Вилка настойчиво.       До двери оставалось пару шагов. Но Кира, не вняв её просьбам, пошла дальше. Просьбы не долетали до её ушей, она была непреклонна. Кожа плотно соприкасалась с искусственной, а дверь, когда Кира перехватила Вилку одной рукой, а второй зажала кнопку, отъехала в сторону, явив взгляду невзрачное место с одной лишь незастеленной кроватью да телевизором напротив. Единственное, что отличало её от других, — стены, завешенные разными рисунками, да полки, заставленные различными книгами.       Спустив Вилку на кровать, Кира подошла к небольшому шкафчику, висящему у двери, хозяйничая. Достав перекись и пластырь, она вернулась обратно, присев у её ног на колени. Вилка задержала дыхание, стараясь выглядеть непринужденно.       Раньше этим всегда занимался отец.       Теперь же…       Она снова посмотрела на белесые волосы, касающиеся внутренней стороны бедра, и тихо выдохнула, когда Кира поставила её пятку себе на колено, взяв в руки небольшой бутылек и подув на рану. Кожа зарябила непонятными мурашками, перебравшимися и на руки, когда Кира налила на ватный диск немного жидкости и приложила к ране, заставив зашипеть.       Вилка закусила губу.       — Потом кровь будет, — даже не глядя на неё сообщила Кира заученной фразой, бросив косой взгляд из-под прикрытых век. Протянув к ней руку, она вытянула указательный палец, поднеся его к Вилкиным губам. — Кусай, если хочется.       Глаза Вилки испуганно скользнули по чужой коже.       — Давай же, — приподняла брови Кира, опрокинув весь бутылек на содранную кожу. Края ранки зашипели, а Вилка зажмурилась от боли, впившись зубами в чужой указательный палец.       — Какая же ты сука, — невнятно произнесла она, на глазах выступили слезы, руки дрожали от того, как крепко Кира удерживала её ногу второй рукой, тыкая ватным диском то с одного края, то с другого.       — А ты идиотка, — с предупреждением в голосе парировала Кира. — Разбить себе колено — это ещё постараться надо.       Пластырь, оказавшийся у неё в руках, оказался открытым, когда Кира сняла защитную пленку, залепив боевое ранение и похлопав пару раз, заставив Вилку заскрипеть зубами.       — Садистка, — прошипела Вилка.       — Дура, — приподняла брови Кира без тени злости.       Присев рядом на кровать, она взяла с полки пульт, включив висящий напротив телевизор. Фильм выбирала на свой вкус, ни капли не церемонясь, чтобы узнать интересы Виолетты. Пальцы её искусно порхали над кнопками, пока она искала подходящий, мотая ленту то туда, то сюда. Переложив подушку на Кирины ноги, Вилка улеглась на неё, ни капли не беспокоясь о чужом удобстве.       Ей нравилась обновленная версия Киры.       Она гордилась своей новой программой, позволявшей им обращаться друг с другом как вздумается.       Но было кое-что ещё. Что-то, вписанное в программу явно не Вилкой.       Она никогда не просила Киру о заботе или внимании, но то и дело та уделяла его ей. Это были редкие вечера, когда та, уходя на кухню за чаем для себя, хотя терпеть его не могла, приносила его и Вилке. Когда дожидалась, пока та уснет, прежде чем покинуть её комнату. Это чувствовалось даже во взгляде, обращенном на Вилку. Забота, чистая забота, не перебиваемая ничем.       Порой Виолетта злилась на неё за это.       Потому что Кира вела себя так, будто отец создал её телохранителем. Собственным защитником.       Вилке же хотелось иметь друга. Друга, который просто будет рядом.       Погладив кожу чужих ног, Вилка заметила, как те покрылись мурашками. Как человеческие. Проведя линию вверх, чертя неизведанные узоры, она скользила пальцами по её ногам, будто пытаясь продраться сквозь эту искусственность, докопаться до сути.       — Мольберт подать? — со смешком поинтересовалась Кира, заставив поднять на неё глаза. Губы скривились в улыбке, пульт в руках опустился на кровать, когда она передала его Вилке. — Не могу выбрать, — пожала плечами она.       Вилка злилась за эти уступки.       Злилась не на Киру. На отца.       Поэтому, приподнявшись над её ногами и перекинув одну ногу через чужое тело, она вдруг уселась Кире на колени, приблизившись к лицу, не выдававшему эмоций. Вилке хотелось стереть эту холодность. Хотелось найти изъяны.       В Кире, в программе, в отце, написавшем её.       Хотелось вскрыть пустую оболочку, вырвать материнские платы, добраться до глупых микросхем. Переделать её под себя, изменить полностью, оставив только оболочку.       Научить, каково это, быть человеком.       Приблизившись к её губам, Вилка мазнула по ним языком на пробу, ощутив сильный металлический вкус. Кира не шевелилась, лишь наблюдая за ней расширенными зрачками, перекрывающими и без того темную радужку. Так охуительно близко.       Вилке хотелось расплавить этот металл, неважно каким способом. Хотелось сделать хоть что-то, чтобы жгучий холод под пальцами сменился раскаленным теплом.       — Ты что-нибудь чувствуешь? — спросила она с надеждой.       Кира отрицательно мотнула головой. А потом резким порывом в ответном жесте впечаталась в чужие губы, словно изучая.       — Я привила тебе то, что должно было быть в тебе всегда, — похвасталась Вилка, когда воздуха перестало хватать и пришлось судорожно приоткрыть рот, вдохнув поглубже. Грудная клетка раз за разом вздымалась всё выше, когда она провела руками по чужой груди, почувствовав мягкость искусственной ткани.       — И что же?       — Любовь к девушкам, — ухмыльнулась Вилка.

***

      Слишком тяжелое тело, улегшееся на груди, слишком шелковистые волосы под пальцами. Вилка перебирает их и думает о том, насколько искусственна её любовь к Кире, если сама Кира — подделка. Не человек, фальшивка. Кто-то, кто никогда не сможет полюбить в ответ по-настоящему.       Кто-то, кто будет всегда заботиться, укрывать пледом, ложиться рядом, фальшиво улыбаться и копировать чей-то смех. Но по-настоящему — никогда.       Виолетта не уверена, когда ей это всё надоест и когда она решит со всем покончить. Не уверена, когда ей станет недостаточно того, что может дать Кира, но по крайней мере сейчас, ощущая вес её металлической головы у себя на груди, она делает едва заметный вздох. Длиннее предыдущего, короче последующего.       Такой, какой позволит увеличить секунды раздумий, не поможет уснуть, навсегда прогнав сон.       У Вилки бессонница.       Бессонница и рука в чужих волосах. Она перебирает пряди, пытаясь разобрать, из чего те сделаны, давит рукой на небольшую выемку на шее, предназначенную для карты памяти, а потом легонько нажимает, словно играясь.       Она может стереть ей память, может вернуть обратно.       Может сделать что угодно, стоит лишь захотеть.       Кира — простор для фантазий, средство для воплощений которых уже найдено. Полет воображения, где рамок никаких нет.       Слегка усилив напор, заталкивает карточку обратно, щекоча где-то за ухом, чувствуя выпирающие под кожей проводки. Кира морщится, слегка поворачивая голову, впечатывается щекой в Вилкин сосок, обволакивая свободной рукой её талию, но продолжает спать.       Так выдуманно-придуманно.       Так непреодолимо близко.       Вилке неизвестно, когда это всё закончится. Когда решит сама. Когда захочет проститься. Когда Кира ей надоест.       У Виолетты увлечений целая куча, но ни одно из них не увлекает достаточно. У Виолетты желание испаряется в считанные секунды, а интерес пропадает. Она ждет. Считает секунды, когда её желание к Кире пропадет так же. Без следа. Оставив после себя лишь жалкое чувство присутствия.       Но пока внутри играет возбуждение будоражащее, желание попробовать нечто ещё неизведанное, она не может не поддаться.       Кусает нижнюю губу, целясь разбудить.       Целясь вытащить из сладкой комы за шкирку и мучить поцелуями пока не затошнит. Наседает-нависает, пока Киру не накроет точно так же. Пока Кира не оживет под её проворными руками-губами, пока не распахнет глаза, впившись в те, что напротив, черными радужками, затягивающими в свою бездну.       У Вилки есть всего пару минут, чтобы попытаться догрести до берега, не утонуть в них. Всего две минуты.       Она не позволяет себе долго удерживать взгляд, пробирается под чужую майку, сжимая упругую грудь, пуская ток по проводам, заставляя механические конечности вздрогнуть.       Кира наконец просыпается. Смотрит из-под полуприкрытых век устало, сверху-вниз, а потом моргает как в замедленной съемке, пока под веками зажигаются похотливые огоньки.       Вилка уже знает, как она трахается. Сама прописала каждое действие.       Знает, как именно та подомнет её под себя, как именно проведет холодными пальцами по оголившемуся бедру, теперь не прикрытому штаниной, как поцелует коленную чашечку, проскользив пальцами под коленом.       Знает даже, каков на вкус поцелуй.       Металлический привкус никогда не оставляет в покое.       Кира даже хочет её не по-настоящему.       Приторно-прописанно, как в Вилкиных мечтах и влажных фантазиях. Как в программе, написанной саморучно.       Она выгибается в спине, зная, что Кира поможет ей приподняться, удержав за талию. Знает, когда та стянет футболку, накрыв прохладными губами вставший сосок, слегка прикусив.       Вилке так тактильно-голодно, что хочется кричать. Знает, что эти руки на теле почти выдуманные. Выдуманно-осязаемые. Знает, что Кира — плод её воображения, превратившегося в реальность, и всё равно выгибается, пытаясь потереться кожей о чужую прохладу. Раскаляется в её руках до предела, ищет похотливо чужих рук, губ, кожи, пока не станет достаточно.       А всегда мало.       Так мало, что хочется биться в конвульсиях и звать на помощь.       Кира утоляет её голод постепенно. Мажет поцелуями по всему телу, сцеловывает чужой пот, пачкая солью свои губы, чтобы впиться после в чужие. Вилка мажет по ним языком, ощущая соленоватость, пока Кира тянется к её шее, наматывая пряди на кулак, заставляя выгнуться ещё сильнее, ища прикосновений, заставляя подставить более обширный участок.       Кира не чувствует того же. Подчиняется уже написанному.       Шарит руками по телу, пока не доходит до бедер. Слегка давит коленом, чтобы Вилка раздвинула ноги, чтобы после провести языком от колена до лобка, словно пытаясь собрать всё, что так хочется. Что-то неизвестно-запретное. Что-то, что ещё не вкушала.       Пальцами пробирается внутрь, охлаждая пыл, заставляя сладко простонать, сжав губы до побеления. Костяшки белеют тоже, когда Вилка впивается пальцами в собственные простыни, когда подгибает пальцы на ногах, пытаясь быть тише. Несмотря на окружающий металл, люди могут услышать.       Кажется, что все находящиеся в радиусе могут почувствовать её возбуждение. Запретное, ничем не оправданное.       Кира наконец ускоряется. Касается её языком на пробу, пару раз проходясь по всей промежности, собирая смазку на язык, перекатывая, пробуя, чтобы после осесть бешеным режимом на самой чувствительной точке, вызывая сотни мурашек, прокатывающихся по телу волной цунами.       У Вилки перед глазами черные мошки, и руки дрожат предательски, когда Кира слегка сгибает пальцы, заставляя отпрянуть. Притягивает к себе за бедра, не отпускает. Вилка и не собиралась сбегать. Не здесь, не сейчас.       Возможно, однажды, когда наскучит.       Но когда под искусственным языком так неискусственно хорошо, бежать нет сил. Есть силы лишь приподняться, чтобы впиться пальцами в чужие волосы, накрутив несколько прядей на палец, зажав в кулаке, будто пытаясь принести боль, забывая, что Кира не из тех, кто ей подвластен.       Жмурится, чувствуя, как разливается тепло внизу живота, и просит быстрее, чаще. Так, чтобы выбило последние искры из глаз, не оставив ни одной. В животе поднимается волна, завязывающаяся в узел, когда Кира последний раз мажет языком, а Вилка отчаянно открывает рот, словно в предсмертном выдохе, оседая на простынях.       Крошится на них, не мечтая, чтобы кто-нибудь однажды стряхнул. Просит оставить её в покое, но Кира не уходит. Ложится рядом.       На груди, как прежде.       Включает на фон скучнейший фильм, лишь бы что-то бубнело. Не пытается дорваться, докричаться до Вилкиных мыслей. Не пытается побеспокоить, просто молчит, согревая дыханием грудь. Опаляя.       А Вилка думает о том, что так недолго и привыкнуть.       Привычки намного хуже увлечений. Они неподвластны времени. Не готовы исчезнуть под его напором, не готовы им смыться. Они остаются под кожей, как непреодолимое желание закурить, поднести что-то к губам, выдохнуть губительную дозу дыма, чтобы после вдохнуть ещё одну, очередную.       Вилка обожает курить.       Порой сидит под вентиляционным отверстием, поджигая сигарету из пачки. Знает, у кого их купить на корабле, знает, на кого надавить. Этот дым даже сейчас давит на грудь.       Почти как Кирина голова.       Вилка боится лишь одного.       Боится, что Кира из увлечения перейдет в привычку, боится, что осядет под кожей, найдет там безопасную гавань, отказываясь выходить наружу. Отказываясь взаимодействовать с миром.       Вилке не хочется фальши. Хочется найти в себе что-то искреннее, непрошибаемо искреннее, доводящее до мурашек по коже, но находит лишь пустоту в чужих глазах, смотрящих в экран.       И это до безумия бесит.       — Мой отец однажды сказал мне, — шепчет она словно в полусне, — что если я полечу с ним, мне придется смириться с чувством одиночества.       — Теперь ты не одинока, — так же тихо отвечает Кира, не отрывая глаз от экрана.       — Надолго ли?       Знает, что это зависит от неё.       Не знает, кто сломается первым.       Знает лишь, что металл гораздо крепче человеческих костей.