Среди нас с вами

      Сложив ноги по-турецки, Вилка сидела у иллюминатора, углубившаяся в свои мысли. По ту сторону виднелся метеоритный дождь, оставляющий косые продолговатые следы в мрачной пучине, а Виолетта лишь запоздало моргала и даже не думала вставать с металлической подложки, холодящей кожу. Она перебирала в голове ворох воспоминаний и пыталась найти хоть один момент, указавший бы на то, что Кире она тоже небезразлична, но всё было напрасно.       Пустая трата времени, сил, мыслей. Пустая трата энергии.       Кира подошла так тихо, что Виолетта не услышала её шагов. Присела рядом, слегка оперевшись на худое плечо, чтобы было проще. Вилке не хотелось её видеть. Хотелось, чтобы она ушла, но та сидела рядом, точно так же, как и она, смотря в иллюминатор, словно у них была хоть какая-то возможность выбраться наружу.       Вилка знала, что, оказавшись снаружи, она непременно задохнулась бы, потому что воздуха там нет. Но и здесь, казалось, дышать было нечем. Слегка повернув голову, она вгляделась в точеный идеальный профиль, ловя взглядом отблеск метеоритов на дне черных радужек.       — Ты никогда не задавала мне ответных вопросов, — тихо прошептала она, обращаясь больше к самой себе, чем к Кире, — не интересовалась мной, моими увлечениями, хотя не знаешь обо мне ровным счетом ничего, кроме имени. Тебе неинтересна моя жизнь и я, — на последнем слове голос дрогнул, выдав внутреннее напряжение, засевшее внутри как змея, готовящаяся нанести укус по жизненно важным органам.       — Это не заложено программой, — такой же стандартный ответ, как и кивки, повороты головы, моргание или поднятие руки. Сухой, надменный, не отдающий какой-либо окраской.       — Однако ты поцеловала меня, — продолжала рассуждать Виолетта. — Почему?       — Такую реакцию выдал мой организм. Я не могу делать что-либо по собственной воле, лишь реагирую на окружающий мир, отвечаю на действия взаимодействием.       — Давай больше не будем, — вспоминая чужие руки на своем теле, горько вздохнула Вилка.       Тяжело отказываться, но ещё тяжелее — понимать, что человек, к которому она успела начать испытывать симпатию, не тянется ни в коем разе в ответ. Человек-пустышка. Не человек. И в этом вся сложность.       — Как пожелаешь, — выдала программа. Виолетта опустила голову ещё ниже, прикусив дрожащую губу. Одинокая слеза скатилась по щеке, когда она поджала под себя ноги ещё сильнее, обняв их руками.       Так одиноко и холодно.       Так чертовски пусто.       Рука бессильно опустилась вниз, слеза, ещё недавно катившаяся по щеке, осталась на ребре ладони, когда Вилка подошла к Кире со спины, потянувшись к разъему на шее. Едва заметный отсек, стоивший её памяти.       Одно касание, пару написанных программ, и Кира начнет всё сначала. Забудет её. Перестанет быть так похожа на обычного подростка.       Застыв в миллиметре, рука опустилась.       Она не могла. Не могла позволить себе стереть ей память о себе. Не могла позволить себе отказаться от неё.       — Сегодня хочу побыть одна, — попросила тихо. В голосе звучала непреодолимая тоска.       — Мне жаль, что я не могу почувствовать то, что чувствуешь ты, — прежде чем она ушла, донесся до Вилки голос. Механика почти пропала, смешавшись с мягкостью фразы, пропитанной сожалением.       — Мне тоже, — едва выдавила она.

***

      Виолетта лежала на кровати, закинув ноги на стенку, на фоне болтал занудный фильм, ни капли не требующий её внимания. Ноготь то и дело проходился по обложке книги, царапая корешок, пытаясь выдрать его без остатка, кажется. Злость пропитывала грудную клетку, добротно смазывая все органы. Чувство несправедливости воспламенялось, заставляя кусать губы и смаргивать пелену слез, появлявшуюся на глазах.       Вилка скучала по прошлой жизни. По жизни на земле. По окружающим её людям. По тем, кто был способен интересоваться ей, испытывать к ней чувства, мечтать о том же или о чем-то своем.       Кира была лишь жалким подобием этой жизни. Обманкой.       Свернувшись в клубочек, Вилка прижала лоб к коленям, позволив рыданиям сковать горло. Первый всхлип, второй, третий, и вот они уже поглотили всю комнату. Тоска по прошлой жизни отбирала всю её энергию.       Но это был её выбор.       Отказаться от всего, что приносило смешанные эмоции, но заставляло ощутить себя живой, — её выбор.       Она никогда не думала, что здесь, в космосе, посреди планет, на которых нет жизни, с дождем за окном, никогда не состоящим из воды, в полной кромешной темноте, нарушаемой ярко-светящим солнцем, из-за которого на борту становилось несоизмеримо жарко, будет чувствовать себя неживой. Такой же механической, как Кира. Пустой оболочкой, не стоящей ни гроша.       Удивительно, как много времени ей понадобилось, чтобы заскучать по прежней жизни. Как быстро она смогла сойти с ума от душащего одиночества.       Здесь не было пусто. На борту были люди.       Но эти люди, помешанные на науке, заставляли её чувствовать себя пустым местом. Ничего не значащим куском дерьма, побочным эффектом.       С ними было не о чем поговорить. Она не могла провести с ними время. И это одиночество душило ещё сильнее, чем обычное. Потому что, окруженная людьми, она окончательно сломалась. Почти чувствовала, как дробятся внутри кости, как трещит позвоночник под невыносимой тяжестью, как всё это давит на хребет, заставляя пониже опустить голову.       Её тошнило от собственной жизни. От себя. От своего выбора.       И, добежав до туалета, она склонилась над унитазом, вывернув себя наизнанку.       Тошнило-тошнило-тошнило.       От столовой, где пустые стены да однотипные столы, расставленные строго по ГОСТу, от хмурых лиц, витающих в своих мыслях, о дальних комнатах, забитых новыми изобретениями, о вселенной, целой вселенной, находящейся за окном. Тошнит.       И от этой комнаты тоже.       Эта пустая комната, отличавшаяся от остальных лишь плакатами, висящими на стенах, нарисованными её утомленной рукой, да книгами на полках, сводила её с ума. Тошнотно-серые стены, такого же цвета постельное белье, искусственно-белый свет, порой отдающий желтым. Ей хотелось, как прежде, украсить стену гирляндой, чтобы та мигала разными лампочками, подсвечивая комнату то одним цветом, то другим. Ей хотелось, чтобы на обоях красовались её детские рисунки, ещё не стертые ремонтом. Хотелось увидеть на полках отпечатки пальцев, подернутые пыльной пленкой.       Хотелось почувствовать себя живой.       Но всё, что делало её живой на данный момент, — унитаз, перед которым она согнулась напополам, исторгая содержимое желудка, да пульсирующая боль в животе, вызывающая черных мушек перед глазами.       Хотелось поставить свою жизнь на паузу.       Поднявшись, она набрала воды в сложенные черпачком ладони, плеснув себе в лицо. Охлаждающая жидкость прокатилась по щекам, перебежав на шею, вызвав мурашки, когда Вилка сполоснула рот, обратив внимание на то, насколько заплаканными и безжизненными выглядят её глаза в зеркале. Пожалуй, ей тоже порой хотелось не чувствовать ничего, как это удавалось Кире. Пожалуй, она даже ей на долю завидовала.       Ударив кулаком по небьющемуся стеклу, она почувствовала, как то сотряслось, пуская вибрации по оголенной коже.       Сковырнув заусенец, она вышла из ванной, присев на кровать и свесив голову. Да и что ей оставалось? В веренице дней, похожих на прошлые?       Дверь за ней захлопнулась, когда она вышла из комнаты, пройдя чуть вглубь коридора, потерявшись в собственных мыслях, застыв напротив металлической двери, точь-в-точь копировавшей её собственную. Дернув за ручку, она прошла внутрь, застав Киру на кровати.       Завидев её, она приподнялась на локтях, когда Вилка прямо с порога сняла футболку, бросив где-то у двери. Послышался щелчок — дверь закрылась, а Вилка уже забралась на Кирины колени, впившись в её губы с такой яростью, на какую была способна.       Кирины руки впились в её талию так, словно пытались оттолкнуть, но под Виолеттиным напором она сдалась. Грудная клетка поднялась чуть сильнее, чем прежде, когда она выдохнула, сбросив напряжение и поддавшись чужим губам и злости. Позволяя утопить себя вслед за собой.       Виолетта терзала её губы так, словно те были виноваты во всех её грехах, словно в них всё дело, а Кира позволяла, позволяла всё, что та только захочет. Как бы та ни стала с ней обращаться, Кира стерпела бы. И это раздражало Вилку ещё сильнее.       Толкнув её в грудь, она заставила Киру упасть на подушки, платиновые волосы скатились по наволочке, когда Кира слегка подняла руки, подтянувшись с помощью металлической балки в изголовье кровати, чтобы быть на уровне её лица. И снова, пока не почувствует металлический привкус, впиться в губы.       Ополоумевшая, совершенно не соображающая, что делает и почему. А главное зачем. С какой целью?       Этим поцелуем она словно пыталась отомстить Кире.       Указать ей на её место.       Сравнять с грязью под своими ногами.       Но ни одно из этого не помогло бы ей унять боль, бушующую внутри. Она старалась потушить её как могла, бегала босиком по горящей траве, обжигая стопы, поливала водой, набранной в ладони, но ничего не помогало. Огонь приближался своими языками к её телу, начиная лизать плоть.       Кира больше не проявляла инициативы, лежала бессильным телом под ней и почти не двигалась, лишь позволяла истязать свои губы и пустую душу. Позволяла загружать программу человеческими проблемами.       Ударив маленькими кулаками по широким для девушки плечам, Вилка осела, закрыв ладонями лицо и спрятавшись, уткнувшись в чужую грудь. Тело её сотрясло рыданиями, когда она снова несильно ударила Киру кулаком по корпусу. Эта вереница ударов едва ли приносила Кире боль, но она морщилась от каждого, не пытаясь что-либо изменить.       В конце концов на обоих запястьях сжалась чужая ладонь, плотно окольцевав, сильно сжав кожу, не давая и шанса дернуться.       — Давай не будем, — процитировала Кира её же слова. — Так ты сказала. Про поцелуи, про секс, про всё. Зачем пришла?       Виолетта и сама не знала. Крупные слезы катились по её щекам, волосы прилипали к этой соленой жидкости, превращаясь в скомканное месиво, не способное быть разделенным или прочесанным. Кира держала её за плечи, не пытаясь успокоить. А истерика набирала обороты.       — Я не знаю, — в конечном итоге выдавила она.       Не знает. Вообще ничего не знает.       Не понимает, зачем здесь находится, для чего всё ещё живет, почему находится на борту этого корабля. Даже не осознает, кто в конце концов она сама. И нигде не может найти ответа.       — Мне уйти? — а голос дрожит и рвется на полуслове. Срывается на истерический всхлип, ошпаривающий легкие как хлыстом. И снова невозможность глотнуть воздуха. И снова невозможность дышать и видеть. В глазах всё плывет, и Кирины черные глаза теперь расплываются по всему лбу, подрагивая.       — Оставайся, если тебе нужно, — негромко, но Вилка слышит.       Слышит даже сквозь истерику и вздрагивает ещё сильнее. Потому что эта фраза сильнее пощечины, сильнее самого жесткого удара, когда-либо ей нанесенного.       — А что нужно тебе? — шипит почти. Выдавливает сквозь зубы, выталкивает, чтобы стиснуть эти платиновые пряди меж пальцев, притянув её лицо к своему так близко, что остаются считанные миллиметры. Теперь даже сквозь пелену может различить безразличие, привычное, давно сформировавшееся, но до сих пор ранящее сильнее всего. — Тебе что нужно? — Кира смотрит на неё так, словно Вилка сошла с ума. Словно говорит полную чепуху. Словно они совсем не слышат друг друга.       Кира мельком опускает взгляд на её губы, приближаясь. Касается их едва заметно, будто на пробу.       А Вилка трясется так, что и руки Киры, лежащие на её плечах, начинают дрожать. Пускает эти вибрации и по чужому телу, делится своей агонией, пытаясь разделить ношу на двоих, перебросить на чужие плечи, но ничего не выходит.       Кира бесчувственный кусок металла. Бесполезная плоть.       Ноль эмпатии. Ноль сожаления. Ноль чувств.       Её не терзают эти мучения, ничего не тревожит её не существующую душу, пока тоска убивает Вилку изнутри, разрывая на части, разъедая ядом внутренние органы, которые уже не спасти.       Это всё, что они могут, — забыться в поцелуях, ничего не значащих, холодно-теплых, безразлично-душащих.       Вилка знает, что будет драить себя жесткой мочалкой после три гребаных часа, но всё равно подается навстречу, ластится как кошка и дарит один поцелуй за другим, потому что это хоть как-то спасает от одиночества. Потому что дарит мнимое ощущение, что не одна. Теперь не одна.

***

      Пока они спят в одной кровати, Виолетта ощущает дрожь. Не ту, что в теле, своем или том, что лежит рядом. Дрожь поверхностную, сотрясающую кровать как землетрясение. Понимая, что именно происходит, она скидывает босые ноги с кровати, поднимаясь, едва способная устоять на ногах.       Метеоритный дождь задевает корабль.       Следующий жесткий толчок валит её на пол, когда она больно ударяется головой об угол стола, долетая до соседней стены, влетая в неё боком, пытаясь защитить руками голову.       Хочется пустить всё по ветру, позволить течению завершить начатое.       Если ей суждено умереть после этого дождя, то пусть будет так, но рефлексы срабатывают на отлично, к её сожалению.       Виолетта слышит взрыв, заставляющий прикрыть уши и вжаться в колени лбом. Она не вполне понимает, что происходит, лишь чувствует жар и вибрацию, распространяющиеся по стенам, а, проводя ребром ладони над верхней губой, чувствует, что смазывает жидкость. Возможно, сопли. Но на ладони алеет красный след, а в ушах звенит.       Чьи-то светлые волосы мажут по лицу, когда Кира тянет её за руку, помогая встать. Тащит вслед за собой, пытаясь увести в безопасный отсек, но Вилка не чувствует ног и почти не ощущает мыслей, мечущихся в разных направлениях. Просто полнейший хаос, застигающий врасплох.       Следующий толчок заставляет обеих упасть на колени.       Вилка слышит грохот обваливающегося потолка, построенного пару лет назад, но не чувствует удара. А, поднимая голову, видит лишь черные глаза и Киру, нависающую над ней. Серьезность не сходит с её лица даже сейчас.       Вилка прислоняется виском к её бедру и просто пережидает.       Хочет, чтобы всё наконец закончилось.       Аварийные огни блестят красным морганием на дне черных радужек, а у Вилки рябит в глазах, она едва замечает суматоху, царящую вокруг, людей, перебегающих из отсека в отсек, лишь чувствует чужое дыхание на своей макушке и продолжает сидеть на коленях, слыша свой пульс в чужой коже.       — Слышишь, надо идти, — долетает откуда-то сверху словно эхом. Вилка не разбирает слов, лишь переводит растерянный взгляд вдаль. У неё нет сил. Как и у них — шансов.       Но Кира делает всё сама. Щурится от вспышки, прилетевшей в глаз и разъевшей органическую ткань, но не чувствует боли, лишь тянет Вилку за собой, защищая в случае чего своим телом. Закидывает чужую руку себе на плечо и поднимает на ноги, продолжая шагать, пока Виолетта больше похожа на тряпичную куклу.       В Кириных глазах ни намека на испуг или чужую тяжесть, только слепое желание привести к месту назначения. Конечная точка. Финал. Металл под ногами дрожит, пока они переступают ступеньку за ступенькой, а с потолка сыплются провода, падающие на чужие головы.       Какой-то ученый едва не сбивает их с ног, проносясь мимо смерчем.       — Я хочу обратно в комнату, — лепечет Вилка в полубреду.       — Там небезопасно, — резко отрицает Кира, смотря прямо перед собой.       У них разный финал.       У Киры — спасти Виолетту. У Виолетты — спасти себя от одиночества, пусть даже и таким способом.       Она тормозит процесс, упираясь в пол ногами, не дает Кире себя тащить, пытаясь вернуться назад, пока та не закидывает её себе на плечо, продолжая нести.       — Тупая идиотка, — шипит Кира, когда Вилка на очередном повороте цепляется руками за угол, пытаясь остановить её. Сбрасывает её с себя, усаживая на пол, и жестко вцепляется в подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Ты так хочешь умереть?       А Вилка кивает сбивчиво. Вперед-назад. Вперед-назад. Как болванчик. Перед глазами снова плывет от этих резких движений, когда Кира ещё сильнее сдавливает пальцы на подбородке, впиваясь ногтями в чужую кожу.       — Пошла нахуй, — цедит яростно. — Ты уже давно знаешь, что мне плевать, — переходит на шепот. — Твоих желаний это тоже касается. Мне плевать на них, слышишь? Хочешь или нет, ты выберешься отсюда живой.       Вилка едва не хнычет от этих слов, когда Кира снова закидывает её на себя, сворачивая, добираясь до безопасного отсека, не задетого взрывом.       — Через две минуты произойдет расщепление, просьба перейти в безопасные отсеки, — доносится из динамиков женский механический голос, чем-то похожий на Кирин.       Закрыв за собой дверь, Кира скидывает её со своих плеч как мешок с картошкой и смотрит. Смотрит так яростно, что внутри всё замирает.       Из иллюминатора этого отсека можно увидеть, как хвост корабля парит разрушенными кусками в атмосфере, разлетаясь в разные стороны, как взрыв цепляет остальные части, как пылает огнем переход из одного корпуса в другой. Вилка смотрит в окно, но видит лишь яркие пятна, смазанные, нечеткие.       А потом очередной толчок. И их отсек отцепляется от основного кольца, когда Кира силой усаживает её на сидение, застегивая ремень безопасности.       Вилка видит, с какой скоростью они отдаляются от корабля, как горит яркий огненный хвост у их корпуса. А папа, наверняка оставшийся там или в одном из других отсеков, уже вне зоны доступа.       Теперь они остались только вдвоем.       Возможно, навечно.