Под одной крышей

      – Если прикоснетесь ко мне – снесу всем головы, – плюнул Дио после слов Карса.       Дио, казалось, даже задыхался от возмущения. Кровь кипела от раскаленной ненависти: я обязан его убить, думал Дио, убью всех здесь, даже этого никчемного раба, считающего себя святошей.       – Голову с плеч, ироды! Король нашёлся, тоже мне, – поддразнил Дьяволо. Он не мог определить, что он испытывает в отношении Дио, отпрыск которого занял его место в мафии. Если вампир и не знал о существовании сынка, то и винить его можно лишь в том, что он не воспользовался контрацептивами. Но Дьяволо и не подозревал, что лучший контрацептив – убийство партнёрши, иначе он бы не позволил Триш родиться.       Дио уже не обращал внимания на такие насмешливые выпады. Как говорится, собака лает – караван идет. Он лишь мрачно оглядел присутствующих, сложил руки на груди и тяжело задумался.       Дьяволо скорее довёл свою насмешливость до автоматизма. Как избавиться от новообретенной черты он не знал, но и знать в общем-то не хотел. Как ещё воспринимать реальность, когда она все время пытается тебя убить, и при этом у неё это прекрасно получается? Через юмор. Даже если и не такой смешной, но что только не сделаешь, чтобы сохранить рассудок.       Вот Карс, например, тоже старался, но до такого гениального решения он не додумался. Вот незадача: над чем посмеяться в космосе? Разве что над тем, что Карс всю жизнь хотел увидеть солнце, а увидел Солнце.       Он вновь прошёлся вдоль комнат, остановился в библиотеке. Где, как не в библиотеке, можно найти ответы на все вопросы? В интернете, разумеется, но Карс о нем ещё не знает.       Пройдя вдоль стен-стеллажей, он не зацепился ни за одну книгу, потому что каждую отбрасывал с мыслью, что писал её простой человек. И хотя ему порой нравились человеческие труды, отвязаться от мысли, что он ищет помощи в человеческой копилке мыслей, он не мог.       Кира вышел из кухни и прошёл к выходной массивной двери. Оглянулся. Никого.       Коснулся двери. За касанием последовал взрыв. Беззвучный, не привлекший лишнего внимания. Как всегда.       За дымкой, рассеявшейся в доли секунды, показалась целая дверь. Бесполезно, в очередной раз.       Кира касался стен, дверей пустых комнат; заходил в них и пробовал взрывать разные предметы: телевизор, коврик, унитаз (он трижды подумал, прежде, чем взорвать, – вдруг не восстановится?) и прочие. Все, что было внутри дома –восстановилось.       Тогда он вернулся в свою комнату на второй этаж. Родная, хоть, возможно, и иллюзия. Однако слишком уж реалистичная, ведь малейшие детали соответствовали его реальной комнате в Морио – даже ногти в шкафу были нетронуты. Такое же количество подписанных баночек, стикеров с рабочими заметками в столе; комод с выглаженными носочками, нижним бельишком и галстучками; шкаф с разноцветными костюмами одной модели, и верхняя полочка с идеально сложенными рубашками; и прочее.       Даже запах был... такой же? Нет, помимо запаха порошка и любимого моющего средства вперемешку с одеколоном, он почуял ещё что-то – позади шкафа. Приглядевшись, он заметил красное пятно на стене, очевидно крупное, – оно едва выглядывало из-за шкафа, а потому, если тщательно не вглядываться (или не внюхиваться), его можно было и не заметить.       Приглушенный запахом древесины, едва доносившийся до ноздрей запах краски вдарил в нос со всей дури, стоило Кире подвинуть шкаф своим стендом. Подтекающая кровавого цвета надпись на стене не могла не взволновать Киру, ведь она содержала в себе ответ на чуть ли не главный вопрос: как выбраться отсюда?       Пока один из вас имеет намерение не возвращаться в дом– из дома не выйдет никто. Единство – основа. Единение – ваше личное дело.       То есть – никак? Возвращаться сюда – главное условие, делающее их желание выбраться из дома бессмысленным?       Кира почувствовал урчание в животе. Наконец, доселе игнорируемый желудок дал о себе знать. От волнения у Киры разыгрался нехилый аппетит. Ну и конечно это было связано с тем, что ничего не съел с момента попадания сюда. Хотя и прошло не больше трех часов. Так быстро, хотя, казалось бы, только говорили и ходили по дому.       Задумавшись над очень деликатным вопросом (а где брать еду?) и в то же время раздумывая над надписью, наличие которой удивляло Йошикаге только в первые секунды, ведь он попал в непонятный дом с непонятными существами, а удивляться обычному посланию, которое бывает только в фильмах ужасов, было бы глупо в такой ситуации, – мужчина покусал пальцы рук и решил спуститься на кухню, чтобы рассказать о находке.       Если она есть в его комнате, значит, такие послания могут быть и в других комнатах? Вроде логично, подумал Кира. На секунду он остановился в проёме двери, обернулся, чтобы снова взглянуть на слова и, убедившись, что они никуда не исчезли, вышел из комнаты.       Застав на кухне одного лишь Энрико, Кира взял кружку, набрал воды и выпил, дабы заполнить хоть чем-то пустой желудок. Так не пойдет. Рано или поздно они умрут от голода. Нужно ведь, чтобы все просто возвращались сюда, правильно? Вот и все.       А если выйти из дома, думая, что вернёшься, а снаружи уже передумать? Ну это бред. Такое неосознанно не подстроишь, особенно, когда уже о таком варианте задумался.       Осталось лишь рассказать остальным. И начнет он с Энрико. Где остальные – ему пока не особо интересно, дойдёт и до них.       – У меня в комнате спрятана первая подсказка, – допив третью кружку воды, сказал Кира и потянулся, чтобы набрать четвертую. Голод не утихал.       – И что же? – со сдержанной интригой спросил священник.       – Пошли за мной. Покажу.       Энрико слегка недоверчиво покосился на Йошикаге. Помнится, последний иногда поглядывал на его руки. Может, в этом взгляде была обычная заинтересованность, какая обычно бывает у профессиональных дегустаторов, сталкивающихся с незнакомыми ингредиентами в знакомых блюдах. Руки Пуччи, т.е. руки темнокожего, были просто интересными для наблюдения без сексуального подтекста. Но Энрико об этом не знал, а потому и не доверял ему, особенно после трогательной истории о руках и фетишах на них.       Но все же священник опустил взор, нахмуренно сдвинул изящные белые брови, слепил пальцы в замок за спиной и последовал за Кирой. А что ещё ему оставалось, кроме как не поверить ему? Продолжить стоять у окна и глазеть в мутные завихрушки?       – Что там? – допытывался Энрико.       – Там послание на стене. Краской написано, как будто кровь. Я не знаю, чьих рук дело, а потому возможно, в доме ещё кто-то есть.       – Думаешь, хозяин? Который окажется владельцем стенда-дома?       – Я не знаю. Мы обошли здесь все. Остальные сейчас обшаривают дом – и никого.       У Энрико знатно заболела голова. Помимо голода и угрызений совести, на него внезапно напала тоска. Глаза остекленели, и он был теперь ещё тише, чем раньше. Он и до этого не издавал громких звуков, не привлекал внимания, – но сейчас в нем что-то переменилось. Сам вид его излучал спокойствие и умиротворение. А вместе с ними и добротную печаль. Лицо, со стеклянными глазами и застывшей печалью на лице, словно у персонажей в центре триптиха Рубенса, снимающих распятого Иисуса Христа с крест.       Кире было не по себе. Прочитать всегда сдержанного Пуччи сложно. Легче, конечно, думать, что он погружен в свои молитвы, но внутренняя тревога Йошикаге подсказывала, что в данную минуту он думает о чем-то другом. О своём "друге"? Осмысляет Бога? О потенциальном враге, который, вероятно, прячется снаружи, и скоро вернется? Ни то, ни другое, ни третье.       Энрико думал о своей жизни. И об обесценивании понятия "жизнь" здесь, в месте, где ты умираешь насильственной смертью и тут же воскресаешь. О своей искренности. Как человек, всю жизнь посвятивший богослужению, он впервые задумывался, а верил ли он в действительности?       Туманно.       Кира толкнул дверь своей комнаты и ахнул. Послания не было.       Лишь пустая стена и сдвинутый шкаф.