борьба в рамках культуры

      дальний детский гомон продолжает разбиваться новогодними шарами во вмиг опустевшей голове; осколки реальности кружатся в разуме калейдоскопом, мозаикой они играются в гулкой тишине с чарующим звоном.       броня проваливается под лёд и моментально чувствует, как бурные языки, обжигающие и пронизывающие холодом, жадно лижут уязвлённый поток мыслей, из которого нечего выцепить - будто бы солёная вода залилась внутрь тела и выбила из него абсолютно всё, что вообще когда-либо там было.       молчание смолой стынет под воздействием прикованных друг ко другу взглядов.       молчание отрезает от мира.       староста ничего толком не осознаёт, даже своего положения в пространстве. она погружается в пучину мглы где-то в других слоях происходящего, в разрезе реальности, в пустоте или её полном отсутствии.       вот только фактически - она тонет,                                                             тонет,                                                                   тонет,                                                                         тонет,

...она тонет?

      тело подрагивает от напряжения, глаза застилает непроглядное полотно и девушка явно насовсем куда-то проваливается, потому что даже ребяческие отголоски более не слышатся в чёрной дыре, что разрослась на месте тяжёлой больной головы.       вспышка.       может быть - взрыв.       в броне нарастает какое-то смутное ощущение, от которого она так отдалена, что даже не понимает ничего.       ровно до того момента, как под костяшками не ощущается вязкое чужое тепло, ровно до того, как кулак не начинает отдавать неприятной зудящеё болью.       ровно до того, как тишина взрывается.       взрывается с тихим шелестом чужих губ.       шипение сееле раздаётся салютом в ушах, залпом из ружья. оголтелый взор скатывается по чужому образу, огибает его коконом из парчи, что моментально вспыхивает синим пламенем шока в глазах напротив. оттенки ультрамарина словно глушатся чем-то и одновременно заходятся в фосфорических проблесках при столкновении с расплавленным золотом, которое расплывается по телу брони, давая распылиться в пожирающем всё отдалённо адекватное раже.       сееле медленно, всё ещё пытаясь что-то понять, подносит свою ладонь к саднящему носу и проводит тыльной её стороной под ним.       кровь.       опомниться она не успевает. не дают. бьют под дых. - ёб твою, - слова вылетают с резким выдохом и сееле морщится, панически пытаясь собраться и сделать что-то, как на неё буквально налетают.       броня подскакивает с места и мёртвой хваткой хватается за лацканы чужой кожаной куртки, с неимоверной силой тянет на себя, трясёт, что есть мощи, по-звериному скалится.       сееле рьяно пытается отстраниться, отворачивает голову от взбеленившейся одноклассницы, кривит губы в ощущении горькой непонятливости, пытается стоять на ногах твёрдо. вдруг, её притягивают больно близко к чужому лицу и жгут живой, несвойственной броне разнузданностью. - ты, блять, сделала что? ты, - староста захлёбывается этой нескончаемой яростью и совсем не чувствует, как по щекам начинают течь гневные слёзы, пытающиеся как-то остудить пыл хозяйки. - ты совсем конченая?!       броня со всей силы толкает в грудь сееле. та всё же не выдерживает напора, падает. падает в какую-то лужу и недовольно мычит       что-то борьба какая-то совсем за рамками культуры выходит.       одноклассница сначала всё так же ошалело смотрит сверху вниз, а затем в её глазах вспышкой иридиума пролетает осознанность. настоящая. лицо её искажается стыдом за себя, тревогой, ужасом. она широко раскрывает глаза и хмурит брови, после же и вовсе выгибает их в отчаянии.       слышится всхлип, такой, словно броне не хватает воздуха.       она падает на колени, но не обращает никакого внимания на грязь асфальта. обхватывает плечи руками и вновь всхлипывает, горбясь и опуская голову в каком-то немом поражении.       у сееле неприятно покалывает сердце.       да чёрт бы побрал эту драную и никому не нужную олимпиаду!       тошно от вынужденного соперничества. тошно от того, как изводят себя в нём люди, пытаясь раскидать пальцы веером.       поддаваясь какому-то непонятному импульсу, девушка подтягивается к броне, обхватывает руками за талию и опрокидывает на себя, прижимая к груди и поглаживая спутавшиеся пепельные кудри; стягивает чёрный бант с чужих волос и откидывает куда-то, тяжело вздыхает, улавливая чужое сгорание, чувствуя сажу чужого уныния на кончиках пальцев.       броня тычется в ткань кожанки носом, пытаясь как-то выравнивать своё дыхание, сжимает пальцами ткань, желая спрятаться в объятиях навсегда - селе в очередной раз утвердилась в глазах старосты человеком-стержнем, человеком-силой и человеком-стеной, за которым волей-неволей идёшь, шагаешь в жажде находиться под барьером.       на самом деле, броня же и сама создаёт такой барьер, но её действия всегда более настороженные, аккуратные. она тоже ведёт вперёд, возможно - другой дорогой, но ведёт. и сееле тоже всегда хочет идти следом, а ещё лучше - рука об руку.       они обе одновременно и сильны, и слабы друг перед другом, они обе знают это друг о друге, хоть и не так уж обычно близки.       какое-то ощущение подсознательного понимания, подсознательной судьбоносности.       скажут ли они об этом, не скажут - какая разница, если всё и так понятно.       молчание сводит границы мира и они сходятся на сееле и броне, облепляют их прикосновениями блеклого солнца, которое лениво озирает землю в последний раз, прежде чем, зевнув, улечься за хмурые облака.       молчание вешает тюль любования друг другом, когда броня выравнивает дыхание и её лицо выныривает из объятий тепла чужого сердца, а сееле мажет взглядом по трепету в карих глазах напротив и в рёбрах оседает ватный мандраж.       тянет руку к щеке, слегка красной, оглаживает, как-то улыбается, выравнивая губы в тонкий полумесяц. и смотрит.       она восхищается.       она оглядывает её внимательно, почти мечтательно, как падающую звезду, которую поймала.       будто бы она сорвала звезду или укусила луну.       а почему же будто... так всё и произошло, ведь, вот она - её самое заветное желание и самая грандиозная цель. вот оно - её счастье.       броня берёт лицо напротив в обе ладошки, ласкает островатые черты лица и мирно поднимает уголки губ - слабо, устало, но искренне. такое тихое ликование. которое не выразить никаким образом иначе.       она выдыхает всю былую тревогу и плавно сближает лица, сталкивает лбами вне смыслов борьбы и всё смотрит в июльское небо, которым измазаны чужие радужки. еле слышно напевает какую-то песню, опустив веки и проливает на чужой разум сладкий нектар, умиротворяя.       и первый снег начинает свой незамысловатый звездопад, когда девичьи губы встречаются.       окружающая серость становится мягче, правильнее, податливее в руках нежных затаённых дыханий.       когда в руку ложится конфета в бело-розовом фантике с надписью "мечта", броня аккуратно клюёт чужую щёку и крепко обнимает.       у сееле всё ещё разводы крови под носом, у брони всё ещё в ней рука, они обе всё ещё грязные после валяний в луже под снегом, но душу обнимает такой плюшевый уют, что никто не чувствует ни боли, ни неприязни, ни холода - только бесконечное желание не расходиться перед дверями подъезда смурной панельной пятиэтажки.       когда они разойдутся, сееле обязательно дождётся родного силуэта в окне пятого этажа, они обязательно помашут друг другу, обязательно созвонятся и проболтают всю ночь, чтобы на следующий день ютиться в прикосновениях друг к дружке.       обязательно, неоспоримо.       а пока - броня открывает дверь в свой дом и скрывается в нём, временно затухая, чтобы позже вновь разгореться.