Питер, звезды, ты.

Всю неделю льют нескончаемые июльские ливни. Чимин проводит время на подоконнике, стараясь рассмотреть виды из окна, а Юнги тем временем сидит напротив него и пишет его портрет, черкая ручкой в скетчбуке. Тишина, сопровождаемая стуком воды о карниз, успокаивает, обволакивая все тело. В календаре – двадцать первое июля. Вылет – пятнадцатого августа. – Ты такой красивый, – говорит Юнги, поглаживая нарисованные им самим губы, – самый нежный из всех. Чимин покрывается приятными мурашками, улыбается тепло, как солнце, и слезает с подоконника, чтобы принести вино и разлить его по бокалам. – Ты меня смущаешь, знаешь? – Чимин передает бокал своему возлюбленному, чокаясь с ним после. – Знаю. – Юнги ехидно улыбается, а затем закрывает скетчбук, чтобы Чимин не видел сырую работу. Они пьют вино, медленно смакуя его и наблюдая за непрекращающимся ливнем. И почему-то появляется чувство, будто все идет так, как должно было быть изначально. Чувство, будто бы они в своей тарелке. – Из бокала пить скучно. – прерывая тишину, говорит Юнги, поставив его рядом со своим бедром, и спрыгивает с подоконника. – У меня есть идея лучше. Он встает между бедер Чимина, что запрыгнул обратно несколькими минутами ранее, облокотившись об стекло позади себя. Юнги набирает в рот из чужого бокала немного вина, а затем припадает к мягким и блестящим от алкоголя губам. Он целует мягко, но тем не менее Чимин чувствует в этом поцелуе дерзкость, исходящую от парня, и совсем немного жадность. Они передают друг другу жидкость осторожно, но некоторые капли все же скатываются с губ Чимина к его шее, а Юнги ведет следом за ними языком, собирая их и возвращаясь к таким сладким и желанным губам. Чимин стонет, когда чувствует, что возбуждается, и хочет оторваться от чужих губ, но Юнги вжимает его в себя, держит крепче, чувствуя чужое возбуждение низом живота, и сам начинает возбуждаться, когда делает первый толчок через слой одежды. И Чимин, уловив намек, начинает об него тереться, сначала плавно и осторожно, а затем постепенно набирая обороты и кусая чужие губы в поцелуе. Юнги тоже помогает: двигает бедрами в ответ, гладит своего возлюбленного по талии и пояснице, переходя на ягодицы и чуть их сжимая. Губами он переходит к шее и ключицам, ощущая тем временем губы Чимина на своих скулах, что переходят к мочке уха. Они друг друга распыляют, варятся вместе в собственном огне и стонут в унисон, сконцентрировавшись лишь друг на друге. Юнги своим счастьем вдоволь упивается, смотрит на возбужденного Чимина в одежде и налюбоваться никак не может. Тот, с выступающей на шее вене, сидит на самом краю подоконника в руках Юнги с блестящими от слюней губами и выразительными голубыми как море глазами, выглядит как гребанное совершенство. И д е а л. Чимин вжимается пахом в Юнги резче, грубее, стонет громче, наплевав на тонкие стены и чувствуя, как до оргазма совсем немного. Он оставляет маленький засос на чужой шее и снова целует скулы, осторожно доходя до любимого носа. А Юнги, прижимаясь своей грудью к чужой, просовывает под резинку трусов Чимина руку, начиная двигать ею быстро и ритмично, чувствуя через пару минут чужое семя и громкий стон возле уха. – Мой хороший, – шепчет Юнги, догоняя свой оргазм быстрыми толчками, – посидишь так еще немного, хорошо? Чимин кивает, помогая своими бедрами, позволяет крепко держать себя за талию сильными руками и гладит твердую грудь, массируя чужие соски через футболку. Этого Юнги вполне хватает для того, чтобы обильно кончить в свое белье и уронить голову на плечо Чимина. – Ты меня в могилу сведешь. – шепчет сбито Чимин, ощущая, как боксеры начинают неприятно липнуть к нежной коже, пока Юнги, смеясь, старается отдышаться. – Не в моих интересах совершение убийства возлюбленного. – говорит он спустя некоторое время, целуя оголенное плечо, ведь растянутая футболка его парня соскользнула чуть вниз. – Сходишь в душ, солнце? Я сделаю нам чай. Чимин кивает, довольно улыбаясь. Он целует Юнги в уголок губ и осторожно идет к их сумкам, чтобы взять чистые вещи и уйти в ванную. Старший тем временем снимает нижнее белье вместе с домашними штанами, которые приносили дискомфорт, и, обернувшись в полотенце, чувствует себя спокойно и умиротворенно. Когда он ставит чайник и кидает в две кружки пакетированный улун, то замечает на кухонном гарнитуре пачку своих сигарет. Он не курил уже два дня и, на самом деле, Юнги гордится собой. Конечно у него не было особой тяги к ним изначально, но в сильные минуты стресса он находил себя с сигаретой в руках возле приоткрытого окна. «Я справлюсь.– говорит он сам себе, а затем выкидывает пачку в урну, мысленно жалея свои потраченные на них сто пятьдесят рублей. – Ради Чимина и себя справлюсь». Когда чайник закипает, он заваривает улун, а Чимин после душа подкрадывается сзади, обнимая за талию. – Я потный, солнце. – он нежно улыбается, разворачиваясь в кольце рук. – А ты безумно вкусно пахнешь. Это шоколадный гель? – Меня это не отталкивает, ты теплый. – Чимин целует над ключицей, теряя голову от такой близости. – Ага. Тот, что ты подарил мне. У Юнги приятное тепло по венам. Рядом его любимый и очаровательный парень, что не скрывает всех своих чувств к нему. Он рад, что общими усилями они смогли пережить трудное расставание Чимина и обрели общий дом, в котором греют друг друга лучше, чем отопление в квартирах. И он наконец чувствует, что достоин такого счастья, чувствует себя нужным, и ему не нужно ждать плохих дней, чтобы расплатиться за свои хорошие эмоции. В детстве отец часто говорил, что это он виноват в смерти его матери, он убил её своим рождением. И Юнги винил себя. Принимал все побои отца как должное, молчал на вопросы о ссадинах и был податливым, когда отец снова запирал его на балконе или оставлял без ужина. Маска слетала в комнате ночью, когда он один на один, горько усмехаясь, ронял слезы на черную простыню, обнажая луне свои чувства. Это было невыносимо. Больно. Хотелось исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь землю, чтобы не испытывать эту ничтожную вину за каждую свою прожитую секунду. Время шло, он рос. Отец в какой-то момент прекратил побои, но шрамы на бедрах и пояснице напоминали о том, как в тихой темной комнате тринадцатилетний он плакал, оставшись вновь без ужина. «— Прости за все, если сможешь, сын. – сказал в один из вечеров перед сессией отец, смотря с сожалением и немного с надеждой. – Я знаю, что поздно опомнился, ты ни в чем не виноват. Моя жена хотела этого ребенка и всегда говорила, что родит его несмотря ни на что». В этот день Юнги впервые плачет перед отцом и думает о том, что обида навсегда заселилась в его сердце. Чимину он рассказал о своей семье не сразу, в день, когда они сидели у костра на девятнадцатное рождение Юнги. Его друг тогда был необычайно теплым и солнечным, красиво улыбался и весело смеялся с шуток друзей. Они жарили шашлыки и пили на этот раз обычную колу без сахара. Юнги играл на гитаре, на его сердце была беззаботность, пока остальные пели, не попадая по нотам. И среди этого веселья он ярко чувствовал взгляд Чимина на себе. Такой нежный и ужасно любящий, сердце от такого билось чаще. Это случилось через несколько месяцев после того, как друг порадовал одной лишь фразой: «Я справился». И когда все ушли по своим теплым палаткам, оставляя их наедине, Юнги говорил взахлеб о своем детстве, открывал свою израненную душу другу, а затем показывал шрамы на теле, которые Чимин тогда и сейчас осторожно гладит, будто стараясь забрать хоть часть прожитой боли себе. Он тогда расплакался, просил Юнги не думать о себе плохо, ведь он самый замечательный человек в жизнях многих людей. Гладил его осторожно и ласково, говорил, что теперь он не один, и Чимин готов быть рядом столько, сколько нужно. Он поможет Юнги залечить свои раны так же, как он залечил раны Чимина. И после того разговора у костра он чувствовал, как жизнь снова приобретает смысл. Как хочется дышать и наконец постараться отпустить то, что тяготило его практически всю жизнь. У Юнги теперь есть свое глубокое и красивое море, что всегда его обнимет и успокоит. А у Чимина есть его самый заботливый и самый внимательный человек, которого он не сразу, но полюбил всем своим сердцем. И он точно знал, что это не замена, не повод забыть бывшего и использование чувств Юнги в своих целях. Он бы с дорогим для себя человеком так не поступил. Чимин присматривался, наблюдал, принимал заботу и отдавал её взамен, чувствуя, как прошлое остается в прошлом, а настоящее он принимает с мягкими и теплыми руками, что усыпляют, массируют кожу головы и не позволяют себе лишнего. Нежность. Вот что он чувствовал от Юнги и по его отношению тоже. Он медленно, но осознанно проникался крепкой симпатией, чувствовал ее в ответ и вкладывал в надежные руки свое сердце. Юнги ведь замечательный, это было сразу понятно. Внимательный и добрый, с теплым и таким большим сердцем, но только для него лишь, для Чимина. ••• Они заваливаются на мягкий диван после того, как, нацеловавшись вдоволь на кухне, Чимин отпускает Юнги в ванну и переносит две горячие кружки на журнальный столик в гостиной. Дождь немного утихает, на улице темнеет, поэтому парень зажигает в комнате свечи со вкусом кислого яблока и включает телевизор, на котором показывают документалку про космос. Юнги прижимается носом к шее Чимина, обнимает поперек талии и сидит так с прикрытыми глазами, пока его гладят бережно по руке. Стук капель о карниз успокаивает, поэтому он почти проваливается в сон, как слышит голос Чимина. – Я хочу туда. – Юнги следит за его взглядом, что устремлен на улицу, где уже стемнело и капает дождь. И думаете он готов променять вкуснопахнущую теплую комнату и недавно помытую голову на прохладную улицу в дождь? Да, готов. Ради Чимина готов. – Оденься теплее. – Что? – Мы идем гулять под дождем. У Чимина глаза по пять копеек, когда он, накинув свою серую толстовку, смотрит на то, как Юнги тоже одевается, и на его лице нет и капли недовольства или злости. Он выглядит абсолютно спокойным, и его действия несколько ленивы. Чимин думает, что так, вероятно, и выглядят счастливые люди, когда очень любят. Выходит, что Чимин Юнги не просто восхитительно сильно нравится, он его восхитительно сильно любит. И это чертовски греет душу. Ведь Чимин Юнги тоже восхитительно сильно любит.