что-то дивное и необычное

Оставшуюся часть своих выходных Мартин проводит один. По-настоящему один. Это странно, то, как он может отличать, когда Майкл наблюдает за ним—приглядывает за ним?—а когда нет. Это такое отличие, которое нельзя объяснить словами, хотя он пытается. В субботу он проводит почти три часа, свернувшись на диване, нахмурив в сосредоточении лицо, думая, походит ли это больше на порыв ветра—нет—или камеру видеонаблюдения, которую ты ещё не нашёл—это тоже что-то не то—или на то, что его дом одержим чем-то, но не призраком, и это самое подходящее, к чему он приходит, но тоже не то. В следующий раз он замечает признак того, что Майкл где-то рядом, когда засыпает в понедельник. Это что-то непонятное, в тот самый момент, когда он проваливается из бодрствования в сон. Его сны полны странных улыбок и острых пальцев, растягивающих его рот; через несколько часов он просыпается один в пустой квартире. Ожидание держит его в напряжении. Теперь ему всё время кажется, что оно вот-вот появится, когда он закроет дверь или повернётся, когда он замечтается и потом снова откроет глаза или посреди ночи, когда он пойдёт в туалет. Оно не торопится возвращаться. Разделяет ли оно вообще человеческое понимание времени? Что такое минута, или день, или неделя для чего-то вроде Майкла? Оно может появиться снова, когда ему будет уже девяносто, и недоумевать от его седины. Это если оно вообще может испытывать "недоумение". Это если он доживет до девяноста. Если он не умрёт до тридцати, то уже будет приятно удивлён. Мартин продолжает свои поиски, пока ждёт. (Не то чтобы он ждёт.) (Но он ждёт.) (Он думает, что не может не ждать.) Что до Майкла Шелли, то ему больше не удаётся практически ничего откопать. Его первое расследование оказалось максимально подробным. Не удовлетворившим его любопытство, но подробным. В Архиве такое не редкость, сидеть над чем-то часами и практически ничего не находить, а в некоторых случаях и вообще ничего. Мартин уже сбился со счёта, сколько часов он провёл, расследуя Цирк, цепляясь за малейшие обрывки информации в надежде, что они приведут к чему-то большему, и в итоге оставаясь с ещё меньшим числом зацепок, чем до этого. Но это не останавливает его попытки. Это кажется важным. Он находит всё, что вообще возможно найти о Майкле Шелли. Его детские фотографии, одну — с девушкой, другую — со школьной поездки. Несколько наград за выдающиеся достижения от его университета. Записи об окончании учебного заведения приводят его к тем же записям о трудоустройстве, которые он находил раньше. Он уцепился за все возможные улики, и ни одна из них ни к чему не привела. Цирк тоже так же неуловим, как и всегда. Мартин устал расследовать его, горбясь над книгами и газетными статьями, которые, как и всё остальное, наверняка тоже ни к чему не приведут. Но он всё ещё думает о Майкле—он помнит, как звучал его голос на записи показаний Хелен Ричардсон, и как Джон, если верить его словам, проиграл битву с ножом для хлеба, и Мартину кажется, что оно осторожнее с ним, чем было с Джоном—когда кто-то прокашливается рядом с ним. Он замечает, что рассеянно трогал то место на своей ладони, где оно порезало его и оставило невредимым или не раненым; можно ли считать это одним и тем же — всё ещё неясно. Джон стоит рядом с его столом. В Архиве больше никого нет. Но Мартин чувствует чей-то взгляд на них. Не Майкла. Ока. Как ещё Майкл называло его? Наблюдатель? Вот что сейчас наблюдает за ними. Особенно за Джоном, как кажется Мартину. Своим Архивариусом. Что бы это ни значило. — О, — говорит Мартин, разнервничавшись по какой-то причине. Майкла здесь нет. И не было бы никакой разницы, если бы оно было. Ему незачем нервничать из-за Джона, который, возможно, не чудовище (пока?); но если он и чудовище, то самое нечудовищное из всех, которых Мартин встречал, — Джон. Я не знал, что ты вернулся из—куда ты ездил в этот раз? За этим сложно уследить, хотя его и не было всего день. В последний раз он видел его не так давно, как Майкла. Ему бы хотелось, чтобы его мозг перестал всё сравнивать с Майклом. Джон морщит нос: — В Портсмут. Мы полагали, что у Цирка может быть склад там, но ничего полезного там не оказалось. Только обыкновенные контрабандисты. Дейзи их серьезно напугала. Мне кажется, некоторые из них решили сменить профессию. Мартин бы посмеялся, но они говорят о Дейзи, и ему кажется, что обыкновенные контрабандисты не заслуживают её методов. Он до сих пор не забыл о том, как кровь стекала по шее Джона. Он вдруг осознаёт, что всё ещё водит пальцем по уже-не-ране на своей руке, и заставляет себя остановиться. — Оу, — в этот раз он звучит более разочарованно. Неведение может наступить когда угодно, а они, кажется, ни на шаг не приблизились к разгадке того, где, и как, и что они вообще могут сделать, чтобы попытаться его предотвратить. Может, ему стоит спросить у Майкла. Оно больше не давало ему никаких советов, но оно тоже хочет остановить Цирк. По крайней мере, оно так сказало. — У тебя есть идеи, что мне стоит попытаться найти дальше? Джон трясёт головой. Он бросает беглый взгляд на потолок. Он лучше Мартина знает, что смотрит за ними здесь. Оно практически не спускает глаз (очень смешно) со своего Архивариуса, в отличие от его ассистентов: — У вас здесь всё в порядке? Он, конечно же, спрашивает про Элиаса, про Цирк, про Мелани и Базиру. Мартин мог бы сказать: «Одно чудовище решило, что хочет быть моим другом,» — он не делает этого. — У нас всё хорошо, — говорит он. — То есть, не прямо-таки хорошо, конечно, но хуже, чем было раньше, не стало. Майкл не сделало ничего хуже. — Это уже хорошо, — отвечает Джон, и Мартин представляет, как он поставил ещё одну галочку в списке дел у себя в голове, и уже готовится выполнять следующее. Он говорит: — Я пойду заварю тебе чаю. Джон хотя бы выпьет его, в отличие от некоторых других чудовищ.

***

То, что проходит ещё несколько дней, а он всё ещё не чувствует на себе взгляда Майкла, уже почти кажется ему более странным.

***

Наступает очередное субботнее утро, и Мартин решает поспать ещё. Он спит дольше, чем ему удаётся обычно. Но это далеко не спокойный сон, полный кожи и зовущей органной музыки, так что он не назвал бы его хорошим. Он идёт на кухню и видит там Майкла, сидящее на его кухонном столе. Это менее удивительно, чем могло бы быть. Мартин останавливается в проходе. Они смотрят друг на друга. Он зевает и ждёт. — Мартин, — говорит оно. Вот. Теперь всё как положено. — А я-то думал, куда ты подевалось, — отвечает Мартин и пересекает комнату, чтобы налить в чайник воды. Поставив его на плиту, он идёт к холодильнику — не смотря на Майкла — и проверяет, что внутри. Там есть коробка яиц. Он достаёт её, а ещё молоко и сыр, и начинает готовить омлет. — Правда? — говорит оно; с интонацией, которую он не может определить. — Неделя прошла, — отвечает он и сразу же жалеет об этом. Майклу незачем знать, что он считал. Он не считал, просто это... заметно, когда в твоей жизни появляется чудовище. Он отвлекает себя копанием в шкафчике. Майкл ждёт, пока он перестанет дребезжать кухонной утварью, прежде чем сказать: — У меня были другие дела. Теперь их нет, и ты будешь видеть меня чаще. — А, — Мартину даже думать не приходится, чтобы решить не спрашивать, что оно подразумевает под другими делами. У него есть несколько предположений, и он благодарен уже за то, что оно не запачкало его квартиру кровью. (Вот до чего он докатился.) Он не уверен, стоит ли ему сказать: «С возвращением», — или: «А что, если я не хочу видеть тебя чаще?» — или сразу перейти к какому бы то ни было странному разговорчику, который их обязательно сегодня ждёт, который он будет рассматривать под разными углами следующие несколько дней и так ничего и не поймёт. — Разве ты не хочешь знать, где я было, Мартин? — Я правда не хочу, — говорит он и чувствует, что оно смотрит на него, и осмеливается сказать: — У тебя есть ещё несколько человек, к которым ты пристаёшь, и тебе нужно было убедиться, что они не почувствуют себя забытыми. — Ты единственный человек, в котором я заинтересовано, — отвечает Майкл, и Мартин говорит своему сердцу прекратить это сейчас же; оно не слушает. Мартин накладывает себе омлет и возвращает внимание к своему утреннему чаю, на этот раз жасминовому, о нём гораздо проще думать. Майкл говорит: — Мне бы тоже хотелось чашку чая. Вот теперь Мартин снова смотрит на него. Он отвечает: — Нет. — Почему нет? — его лицо принимает выражение чем-то похожее на хмурое. Взгляд Мартина полон подозрения и, возможно, раздражения: — Потому что в последний раз ты ни капли не выпило, и мне пришлось его весь вылить. И, пожалуйста, слезь со стола. Тут есть стулья. — Нет, — говорит оно, предположительно, в ответ на первую часть, потому что всё-таки слезает со стола и выдвигает стул, — но я всё равно хочу, чтобы ты налил мне немного. — Что если, — отвечает Мартин, — я просто дам тебе подержать кружку? — Я не дитя, которое нужно успокоить, Мартин Блэквуд, — говорит оно, и ему кажется, что оно сердится на него. Что хорошо, теперь не только у него испорчено настроение, и плохо, потому что сердитое Майкл может быть гораздо менее осторожным с ним. — Я налью в неё воды? — отвечает он, словно это может подсластить пилюлю. — Мне бы хотелось твоего чая. Мартин вздыхает и заваривает две кружки. Он вонзает вилку в омлет немного с большей силой, чем строго необходимо, прежде чем передать Майклу его кружку. Ещё одна пустая трата хорошего чая. Ему не стоит жаловаться. У него могли бы быть проблемы гораздо серьёзнее, пока Майкл в его квартире. Но всё-таки мысль о том, что ему снова придётся вылить чай в раковину, кажется ему более чем прискорбной. Затем он садится за стол и делает вид, что в том, что Майкл сидит напротив него, пока он завтракает, нет совершенно ничего необычного. Одна из его рук под столом и вне поля зрения Мартина, на другую сложно смотреть, он не может сосредоточить на ней взгляд, её пальцы будто бы изменяются, они то похожи на ножи, то нет. Так что проще смотреть ему в лицо. Что делать совершенно несложно. Если бы напротив него сидел настоящий человек с таким лицом, то—ну, это утро было бы гораздо лучше. Это утро и так неужасное, хотя ему хочется сказать иначе. Ещё больше ему хочется притвориться, что он не обрадовался немного, когда увидел его на своей кухне. Майкл ему не друг—разве это не было бы просто печально, называть это существо своим другом? он пока не настолько безнадёжно одинок—но оно говорило, что ему нравится проводить время с Мартином. — Ты могло бы хотя бы притвориться ради приличия, — говорит он, а затем кладёт в рот кусок омлета. К его удивлению, Майкл поднимает кружку к своему рту. Он сопротивляется желанию вытянуть шею и посмотреть, выпило ли оно что-то; его горло не шевелится, но губы намокли. Мартин не хочет смотреть на его губы или представлять, чтобы почувствовал, если бы рот чудовища был прижат к его собственному. Это всё немного жалко. — Я навестило Цирк, — говорит Майкл непринуждённо, и Мартин давится куском сыра. Он нащупывает свою кружку и делает большой глоток. Майкл никак не реагирует на его громкий кашель. — Я нашло только бесполезных кукол, они не сказали ничего ценного, прежде чем я их уничтожило. Мартин отвечает, пытаясь звучать равнодушно: — Ты... пыталось помочь мне? У Мартина очень плохо получается звучать равнодушно. — Себе, — говорит оно, — и тебе, — а затем: — Это вкусно? Он проглатывает ещё один кусок сыра. В этот раз он не давится им: — Ну да, по-моему. То есть, я, конечно, не лучший повар в мире, но омлет получился нормальным на вкус, и он не недожарен. Молчание. Майкл смотрит на него. — Недожаренные яйца опасны, — он чувствует смущение, глупое желание выкрутиться из этой ситуации и то, как краснеет его лицо. — В них может быть... сальмонелла? О, ради всего святого. Оно, похоже, улыбается, по крайней мере, его лицо приняло то выражение, которое он воспринимал как улыбку, но он пока не понял, есть ли у Майкла такое же понимание о выражении эмоций, как у всех. Майкл Шелли, он улыбался на одной из фотографий, которые Мартин нашёл, у него была обнадёживающая, лёгкая улыбка; ту, которую он видит сейчас, сложно назвать обнадёживающей, потому что это может быть и не улыбка вообще, и Мартину нельзя доверять тому, что может скрываться за ней. Даже если оно улыбается, может, Майкл всегда улыбается своим жертвам, прежде чем наброситься на них. Может, если оно на него набросится, это не так уж и плохо. Он прикусывает себе язык. Только потому, что Джон в нём не заинтересован, ещё не значит, что он должен начинать думать о Майкле в таком ключе. А теперь он городит ему что-то про сальмонеллу. Но, похоже, это не вызывает у него особого отвращения. — Ты вообще ешь? — говорит он наконец. — О да, — отвечает оно, всё ещё улыбаясь. Все ещё, возможно, улыбаясь. — Хочу ли я знать что? Его улыбка становится шире: — О нет. Мартин делает глоток чая. Он бормочет: — Совсем не загадочно, — себе в кружку. Майкл смеётся. От этого звука у Мартина болят зубы, но он улыбается в ответ, почти застенчиво. Оно перестаёт смеяться, похоже, разглядывая его лицо, и его улыбка пропадает. Наверное, вот тот момент, когда оно всё-таки съест его. — Сделай так снова, — говорит, даже требует оно, поднимаясь со стула, несмотря на то, что оно всё ещё выглядит так, будто сидит. Но оно, вне всяких сомнений, наклоняется к нему. Мартин подпрыгивает на месте, чуть не проливая чай из своей кружки. Он подносит её ближе к груди, держа, как драгоценную реликвию. Мало того, что Майкл само впустую тратит его чай, теперь из-за него он чуть не облился. Чай это одна из тех вещей, к которым Мартин обычно проявляет особое внимание: — Сделать как снова? — Мартин, — говорит Майкл, и Мартину кажется, что в его голосе есть что-то вроде упрёка, и он сейчас слишком сбит с толку, чтобы даже попытаться догадаться почему, — мне понравилось, как ты на меня посмотрел. Мартин удивлённо моргает. Это... не то, чего он ожидал. У него и так довольно мало ожиданий, когда дело доходит до Майкла, но оно—хочет, чтобы он улыбнулся ему? Что ж, ладно. Он убирает свои волосы с лица, замечая, насколько они растрёпанные, и позволяет своим губам изогнуться. Оно смотрело на него каждый раз, как появлялось, но сейчас в его взгляде есть что-то другое. Оно не смотрит хищно—по крайней мере, ему так не кажется. Оно просто внимательно смотрит. На его губы. У него внутри всё сжалось. Нет, не сжалось, хотя ему бы очень хотелось притвориться, что именно это и произошло. У него внутри всё запело, словно бабочки в животе, и его сердце пропустило удар; снова. Он почти уверен, что Майкл улыбается ему в ответ. Он не представляет, как ещё можно объяснить выражение его лица. Он резко встаёт и раздражённо говорит: — Если ты не собираешься это пить, то дай сюда, — что заставляет его чувствовать себя немного лучше. Вот только Майкл передаёт ему кружку, и пока он пьёт, то думает, по причинам, которые он отказывается называть, что его рот сейчас там, где недавно был рот Майкла. — Мартин, — говорит оно, и он вдруг заявляет: — Я пойду приму душ, — выливает обе кружки и как можно скорее сбегает с кухни. Когда он возвращается, всё ещё вытирая волосы, Майкла уже нет. Он не разочарован. Что бы он делал с чудовищем в своей квартире весь день? Спросил бы, хочет ли оно посмотреть фильм? Нет, хорошо, что оно не осталось надолго, иначе бы ему пришлось придумывать, как его развлечь. Хотя, как ему кажется, Мартин развлекает его самим своим существованием. Эта пугающая мысль нравится ему больше, чем должна. Это тоже пугает.