что-то дивное и необычное

Воскресенье начинается медленно и сонливо. У Мартина нет никаких планов, так что он собирается просто без дела слоняться по своей квартире, и, может быть, попытается что-нибудь написать. Если в нём проснётся жажда приключений, он пойдёт и побалует себя обедом вне дома. Есть все шансы, что скоро наступит конец света; когда ещё побаловать себя, если не сейчас? Мартин оставляет свои вещи кучей на полу ванной и заходит в душ. Бездельничать на выходных, думает он печально, было гораздо проще, когда конец света не был одной из тех проблем, о которых ему приходится волноваться лично. И даже не в теоретическом смысле. Мартин не представляет, как выглядят выходные Джона. Скорее всего, Джон вообще не берёт выходных. Может, ему тоже стоит перестать. Наверняка предотвращение Неведения важнее, чем пара дней, которые он может провести не в— Мартин хмурится, продолжая мыть голову. Вода настолько горячая, насколько возможно, и, должно быть, это затуманило его мысли, потому что он только что чуть не подумал об Архиве, как об "ужасном маленьком храме Ока". Очевидно, это из-за того, что он проводит слишком много времени с кое-каким чудовищем. Почему в его жизни вообще больше одного чудовища? Если уж на то пошло, почему они вообще есть? У большинства людей нет ни одного. — Как же мне везёт, — бормочет Мартин и пытается вернуться к мыслям о своих планах на день. У него... не очень получается. Если бы стены в этом здании не были такими ужасно тонкими, он бы взял привычку петь в душе; он останавливается на том, чтобы прочитать вслух каждый стих Роберта Фроста, который сможет вспомнить. (В итоге он повторяет «Остановившись у леса снежным вечером» три раза подряд. Потому что ему нравится ритм.) (А ещё он не может слёту вспомнить никаких других.) Вентиляция в его ванной нормально не работает уже год, и ему не хочется беспокоить домовладельца, поэтому после его душа воздух в комнате становится влажным и неприятным. Он вытирается, одевается и рисует улыбающуюся мордочку на зеркале, прежде чем открыть шкафчик и достать зубную пасту. Он уже сплёвывает в раковину, когда слышит, как мелодичный голос говорит: — Здравствуй, Мартин. В этот раз Мартин даже не подпрыгивает. То, что Майкл появилось у него ванной не более неожиданно, чем его появление на кухне, в парке, в Архиве. Он не чувствовал на себе его взгляда, пока стоял под душем; что ж, по крайней мере, оно подождало, пока Мартин оденется. Он снова сплёвывает, ставит свою щётку обратно в стакан и говорит: — Ты собираешься превратить мою жизнь в череду скримеров? — Что? — Неважно, — он поворачивается и видит, что оно нахмурило брови, и задумывается, знает ли оно, что значит это выражение лица, или просто имитирует его. Оно много раз вызывало у него такую реакцию. Что более неожиданно, чем появление Майкла у него в ванной: — Второй день подряд? Мартин не собирался говорить этого вслух. У него просто выскользнуло. По крайней мере, это прозвучало довольно сдержанно, убеждает он себя. Скорее с любопытством, чем с надеждой. Вообще без надежды, если не считать ту предательскую часть Мартина, которая рада, что Майкл здесь. — Ты скучал по мне? — спрашивает Майкл. — Я только вчера тебя видел, — замечает Мартин. — Знаешь, мне кажется, это ты соскучилось по мне. Оно издаёт небольшое: — Ха, — но не возражает ему. Лучше бы оно возразило. Если оно будет скучать по нему, то может решить забрать его с собой, когда будет уходить, а в его снах уже хватает коридоров. — Но когда меня нет дольше, скучаешь ли ты по мне? Мартин поднимает грязные вещи, которые всё ещё валялись рядом с душем: — Я не—я бы не сказал, что скучаю по тебе. (Он ещё как скучает, и от этого ему неспокойно. Но он не хочет этого говорить. Он не врёт Майклу, просто недоговаривает.) — Но мне вроде как нравится, когда ты приходишь, — признаёт он. — Хорошо, когда ты не один. — Да, — соглашается Майкл, — хорошо. Оно приближается к нему уверенной походкой, полной такой хищнической плавности, которую Мартин ассоциирует прежде всего с дикими кошками. Он смотрит, стоя с руками, полными нестираной одежды. Он не знает, чего ожидать, когда оно дойдет до него. Не того, что оно отодвинет шторку душа. Не того, что оно с любопытством проведёт пальцем по влаге на стене, прежде чем его руки окажутся на ручке. — Как работает это устройство? — спрашивает оно. — Эм, — Мартин наклоняется вперёд, просовывая свою руку между стеной и грудью Майкла, и поворачивает ручку. Вода, которая начинает течь, скорее тёплая, чем горячая. — Ты не—ты вообще моешься? — Я не испытываю в этом нужды, — оно держит обе руки ладонями вверх под водой. — Нужно стоять здесь и... что дальше? — Мыло — для тела, — показывает он нехотя. После пальцев Майкла от его куска мыла наверняка ничего не останется, — шампунь — для волос. И обычно перед этим снимают одежду. Его щеки краснеют от этих слов. Это глупо. Но у Майкла стройная фигура, и Мартин не может не представлять, как его тело выглядит под зелёным джемпером и джинсами, которые оно всегда носит. Ему любопытно, как оно их выбрало и выбрало ли вообще, или это сделал ещё Майкл Шелли, и оно носило их с тех самых пор. От этой мысли ему становится плохо. Вот и способ не думать о том, что у него под джемпером. В итоге это всё не имеет значения: Майкл встаёт под душ, ничего не снимая. Мартин удивляется и думает, почему он вообще всё ещё это делает. Майкл тянется за куском мыла, хмурясь, когда тот выскальзывает из его пальцев. Он мог бы остаться посмотреть, но теперь джемпер Майкла намок и прилипает к телу, и это совершенно не помогает ситуации, вот вообще. Как оно выглядит под одеждой? У него тело Майкла Шелли? Будет ли оно острым, каким-то образом? Может, там окажется что-то, в чём Мартин даже не сможет распознать частей тела. Но ведь в остальном оно довольно похоже на человека, ну, не считая рук. Есть ли у него все части, которые должны быть? — Ладно, — говорит он, не желая продолжать свои размышления, — ты веселись, наверное. Мартин разворачивается и уходит, закрывая за собой дверь. Он ненадолго останавливается снаружи и слушает звук льющейся воды, пока не раздаётся какой-то грохот. Скорее всего, это Майкл пытается схватить мыло. Он качает головой и идёт дальше. На то, чтобы бросить свои вещи в корзину с грязным бельём, уходит всего пара секунд. Никакого ему тихого воскресенья. Может, Майкл исчезнет, как только закончит возиться у него в душе. Оно никогда не задерживается надолго. Мартин шагает назад по коридору, задумавшись, что бы лучше сделать на завтрак. Может, овсянку? Он уже подходит к кухне, когда замечает, что в его квартире что-то не так. Помимо чудовища в его ванной. (Чудовище в его ванной уже становится довольно обыденной частью его квартиры, хотя и не должно.) «Пожалуйста, пусть мне это просто показалось». Ну конечно нет. Сейчас много что в его жизни нельзя объяснить разыгравшимся воображением, если когда-то вообще было можно. Мартин уже начинает думать, что его детские страхи были совершенно оправданны. Ведь в темноте всё-таки есть чудовища, да и на свету тоже. Он чувствует жжение в центре ладони, когда думает об этом. Рядом с его телевизором действительно появилась жёлтая дверь. Майкл оставило её там, даже не спросив у него. Мартин надувает щёки и вдыхает, а затем долго и медленно выдыхает, пока они снова не сдуваются. Похоже, Майкл решило, что оно всё-таки собирается привыкнуть к этому. Привыкнуть к нему. От этой мысли его внутренности делают несколько странных вещей, некоторые из которых заслуживают доверия больше, чем другие. — Чай, — бормочет Мартин, — мне нужен чай. Он заваривает себе чашку чёрного чая, даже не добавляя сливок, или молока, или сахара; ему нужен настолько крепкий чай, насколько возможно. А потом он наливает вторую чашку; существо, проводящее время в его квартире, будет жаловаться, если он этого не сделает. Но он возвращается в гостиную, чтобы выпить чай, уставившись на дверь Майкла. Ту дверь, в которую оно хитростью заманило его с Тимом, когда они могли бы помогать Джону. Он садится, прежде чем дрожь в его ногах заставит его упасть. Майкл может снова провести его через дверь. Ему нельзя доверять. Он сидит с пустой кружкой в трясущихся руках, когда промокшее с ног до головы Майкл заходит в комнату. Оно заявляет: — Я закончило принимать душ. Мартин заставляет себя оторвать взгляд от двери. Судя по всему, Майкл попробовало воспользоваться шампунем, но не стало его смывать; в некоторых местах его волосы прилипают к лицу, а в других — торчат в разные стороны под нелепыми углами. Остатки пены стекают по его джемперу и джинсам. Весь пол в воде, и его дверь всё ещё стоит прямо напротив Мартина. — Майкл, — говорит он, полностью осознавая, что звучит более напуганным, чем в первый визит Майкла к нему. Его сердце колотится так быстро, как только может. — Мартин, — оно внимательно осматривает его, моргая, чтобы избавиться от влаги в глазах. Не от слёз, просто от воды, стекающей с его волос. — Что-то случилось? — Твоя дверь в моей квартире, — говорит он слабым голосом. — Да, — отвечает Майкл, очевидно не видя в этом проблемы. — Почему? Я не хочу...— Мартин залезает на диван с ногами. Он сглатывает. — Она мне не нравится. — Незачем волноваться, — оно, похоже, обдумывает свой ответ: — Незачем волноваться о моей двери, — оно снова задумывается: — Тебе незачем волноваться о моей двери. Я не собираюсь проводить тебя через неё. — Тогда почему она здесь? — Потому что я здесь, — говорит Майкл.— Ты бы хотел, чтобы я ушло? — Нет, — отвечает Мартин и заставляет себя дышать. Оно не собирается проводить его через дверь. Он не знает, почему так легко верит Майклу, и это, скорее всего, большая ошибка; он знает, что Майкл лжец, Майкл, во многих смыслах, и само ложь, но прямо сейчас оно выглядит просто глупо. Мартин снова осматривает его, и в этот раз смеётся: — Что-то я не уверен, что ты закончило принимать душ. — Я закончило, — настаивает оно, как ему, должно быть, всего лишь кажется, с облегчением. — Тогда у тебя не очень хорошо получается, — Мартин ставит свою пустую кружку и встаёт, чтобы подойти к Майклу. Он пытается (безуспешно) не обращать внимания на дверь. Он пытается (ещё сильнее, и ещё более безуспешно) не обращать внимания на очаровательную ложбинку у основания его шеи, по которой сбегает ручеёк воды. (Когда он доходит до Майкла, уже нет никакого смысла делать вид, что он не хочет провести по ней языком. Но он этого не делает. Очевидно.) Мартин поднимает одну руку к его волосам, но останавливает себя, так и не дотронувшись. — Шампунь нужно смывать. — Но я впервые принимало душ, — говорит Майкл горделиво, — и ты не остался, что показать мне, как правильно. Мартин отводит от него взгляд: — На бутылке с шампунем есть инструкция. Ты же умеешь читать, да? — Умею. Но я не видело в этом нужды, — Майкл проводит рукой по своим мыльным волосам и одобрительно кивает. — Ты выглядишь нелепо, — говорит он. Вместо того, чтобы ответить ему, Майкл двигается в сторону дивана. — Ты что творишь? — практически визжит Мартин. — Тебе нельзя садиться на мою мебель! — Разве? — Майкл смотрит на Мартина, затем переводит взгляд на упомянутый предмет мебели. — Да! Ты всё мокрое! Майкл смеётся. Оно пока не село. Но оно уже залило водой ещё большую часть пола: — В этом всё дело? Я не знало, что ты так боишься воды, Мартин. — Я её не боюсь, — говорит он и, когда оно начинает садиться, продолжает: — Не. Смей. — И что ты сделаешь? — Майкл звучит искренне заинтересованным в его ответе. Оно остановилось со своим задом над одной из подушек, вода с его одежды продолжает капать, и капать, и капать. Мартин издаёт раздражённый звук. Он мало что может сделать, чтобы заставить Майкла не творить всё, что ему вздумается, но это его квартира, и это его облезлый диван из секондхэнда, и он бы предпочёл не промочить эту несчастную старую развалюху насквозь. Мартин упирается руками себе в бока, и он наверняка выглядит так же нелепо, как Майкл, пытаясь постоять за себя перед чудовищем. (Хотя это и не кажется ему настоящим противостоянием, учитывая ситуацию.): — Я буду тобой недоволен, вот что я тебе скажу. Он ожидает, что оно снова посмеётся над ним. Он ожидает, что оно не обратит внимания на его слова и всё равно сядет. Оно говорит: — А мы не можем этого допустить, верно? Оно улыбается и выпрямляется: — Можно мне полотенце, Мартин? Мартин обдумывает это, вспоминая, как его руки резали траву и его кожу: — Ты порвёшь его. Проще обдумывать его руки, чем то, как оно передумало, когда он заявил, что будет им недоволен. — Не порву. — Ты не можешь просто... — он делает непонятные движения руками, шевелит своими пальцами, как будто это несёт какой-то смысл — Ну, не знаю, воспринять себя сухим? Я, конечно, не эксперт, но это звучит проще, чем заставлять мою кожу снова воспринимать себя целой. (Иногда слова, вырывающиеся из его рта, удивляют его самого.) — Мне бы хотелось полотенце, — говорит оно так же, как говорило, что хочет его чай. Значит, оно даже не собирается его использовать. — Ну конечно же ты хочешь, — Мартин вздыхает и сердито топает обратно в ванную. Он швыряет полотенце ему в лицо. Если теперь оно решит убить его, то он хотя бы успел сделать это. Оно ничего не говорит, только вытирает полотенцем свои лицо и волосы, пока все его светлые кудри не перестают торчать в разные стороны. Сложно сказать, повредило ли оно ткань. Когда Майкл отдаёт полотенце ему, гораздо более вежливо, чем это сделал он, ткань оказывается испещрена множеством маленьких дырок. — Твоя одежда всё ещё мокрая, — говорит он. — Ты правда собираешься просто— И тут Мартин захлопывает свой рот, потому что он хотел сказать "остаться в ней", и, если единственная альтернатива этому "снять её", он не хочет подавать Майклу эту мысль. Оно же может взять и начать раздеваться прямо здесь. «Это было бы не так уж и плохо, » — говорит часть его. «Если бы оно было человеком, » — отвечает он. «Но Джон-то тебе всё равно нравится». «Это—другое». Майкл прерывает спор, который он вёл с самим собой: — Ты разрешишь мне сесть, только если я буду сухим. — Мне не нравится, когда мебель мокрая, — Мартин обдумывает, что оно подразумевало, когда сказало "разрешишь". Оно, как и он сам, прекрасно осознаёт, что Мартин никак не может его остановить. Но оно слушается его. Ему приходится подавить чувство самодовольства, потому что оно сейчас совсем не к месту. Оно делает это только потому, что считает смешным. — И полотенце тут не поможет, так что— — Ладно, — говорит Майкл, и тут же становится сухим. Его следы на полу никуда не исчезают. Мартин поджимает свои губы: — А ты не могло просто сделать этого раньше? Я же спросил, можешь ли ты воспринять себя сухим. — Мне хотелось полотенце, — говорит оно, как будто и правда всё дело было в этом. — Конечно, — Мартин вскидывает обе руки вверх, несмотря на то, что одна из них всё ещё сжимает мокрое полотенце. — Можешь развлекаться, если собираешься остаться. Я заварил тебе чай, и он, скорее всего, уже остыл, но это неважно, потому что ты всё равно не будешь его пить. О господи, теперь он несёт какую-то чепуху. Он в спешке покидает комнату, пока ему не удалось сделать эту ситуацию ещё более неловкой. Майкл, скорее всего, не поняло бы, что ему неловко, но дело не в этом. Мартин оставляет полотенце в корзине и возвращается в гостиную. Майкл расположилось на его любимом конце дивана. Оно наблюдало за ним достаточно, чтобы знать, где он обычно сидит, но всё же уселось именно туда и аккуратно подносит полную чашку к своему рту. Хотя бы притворяется. Оно ждёт, что он как-то это отметит? У Майкла вообще есть ожидания? Он решает не обращать на него внимания и сбегать за ноутбуком, свернуться в клубок на другом конце дивана и с головой уйти в бездну интернета без какой-либо определённой цели. Только вот—Майкл. Проходит пятнадцать минут. Полчаса. Целый час. Мартин знает, как ощущается его взгляд, и оно не сводило с него глаз с тех пор, как он сел. Спустя час и десять минут он читает статью со сплетнями о знаменитостях в попытке заставить мир снова казаться нормальным (и осознаёт, что понятия не имеет, кто все эти люди), а затем откладывает ноутбук в сторону и начинает нервно ёрзать, заметив, как при виде этого изгибаются губы Майкла. Его голос звучит более взволнованным, чем ему хотелось бы: — Тебе что-то нужно, Майкл? В этот раз ты уставилось на меня. — Обычно я не нахожу времени посмотреть на людей, — говорит оно. — Ты много смотрело на меня. — Да, — соглашается оно. — Ты могло бы найти человека и покрасивее, — говорит Мартин, не давая себе времени передумать. — С твоим внешним видом что-то не так? — Майкл наклоняет свою голову в бок. — Мне нравятся твои звёзды. — Мои звёзды? — повторяет Мартин, пытаясь понять, о чём оно. Затем, с наступающим осознанием, он прикасается к своему лицу. — Ты про мои веснушки. Ему самому они никогда особо не нравились. Их уж слишком много, и из-за них он выглядит так, будто ему лет двенадцать. — Веснушки, — говорит Майкл, словно ему незнакомо это слово. Мартин не видит, как оно движется. В один момент оно сидит на другом конце дивана. В следующий — оно уже рядом с ним, наклоняется вперёд, подносит одну руку слишком близко к нему. Он вспоминает его второе появление в Архиве, когда оно, как Мартину показалось, почти с любопытством провело пальцем по его лицу, чтобы посмотреть, как он отреагирует. Он не закричал. Он ни разу не закричал от его прикосновений. И даже не всхлипнул. Оно рассматривает его веснушки и всё его лицо, водя одним пальцем ужасно, невыносимо близко к коже в каком-то небольшом узоре, будто решает головоломку, в которой нужно соединить все точки. Мартин чувствует неожиданную боль в старой царапине, оставленной Майклом на его щеке, но, возможно, ему просто кажется. — В прошлый раз, — говорит он на удивление непринуждённо, — ты меня даже не порезало. — Тебе бы хотелось, чтобы я это сделало? — это звучит как предложение, и первая мысль Мартина — сказать нет. Он должен сказать нет. — Я... — он сглатывает, сжимая ладонь, чтобы почувствовать то место, где оно порезало его руку. Три раза оно оставило на нём свою метку. Он не должен хотеть четвёртого. (Но он хочет, совсем чуть-чуть. Ему нравится не боль. А то, что это знак того, что что-то выбрало его. Майкл выбрало его.) Майкл больше не ждёт его ответа. Его палец впивается в лицо Мартина, прямо возле его правого глаза. Рана не очень глубокая, и несколько невероятно долгих секунд оно не двигается—он смотрит Майклу в глаза, довольный тем, что его дыхание остаётся ровным—пока оно не проводит изгибающуюся линию к его уху, и он чувствует тончайшую струйку крови на своём лице. — Очень хорошо, — говорит Майкл почти с нежностью, и Мартин чувствует совершенно неразумное желание потрогать его волосы. Когда оно убирает свой палец, он покрыт красным. То, что это его кровь, вон там, на этом пальце, наверняка должно волновать его сильнее (Потому что сейчас он не очень-то и волнуется, если честно.). Майкл не сводит с него глаз, когда оно слизывает кровь с пальца. Вот теперь у Мартина перехватывает дыхание. Он отчаянно пытается подобрать слова: — Это... это негигиенично. О да. Негигиенично. Вот что не так со всей этой ситуацией. Чудовище в его квартире смеётся. — Мартин, — говорит Майкл, настолько близко прижимаясь к нему, что оно могло бы почувствовать его дыхание на своих губах, если бы он его не задержал, — я и правда скучаю по тебе, когда ухожу. И затем, к его удивлению, Майкл отстраняется от него и проскальзывает в свою дверь, которая скрипит и остаётся в его стене. Он подумал (снова), что оно собирается поцеловать его. (Ещё он подумал, что, возможно, не станет его останавливать.) Скорее всего, оно просто—не понимает правил поведения в обществе. Что, вообще-то, невежливо держать свой рот так близко к чужому, если тебя об этом не просили. Майклу явно не было дела, что он его об этом не просил. — Ему нельзя доверять, — напоминает он себе. Но Мартину нравится, как оно иногда на него смотрит. А Майклу нравятся его веснушки. Мартин Блэквуд прячет своё лицо в ладони и думает, что он, должно быть, полный идиот.