что-то дивное и необычное

Жёлтая дверь всё ещё остаётся в стене гостиной Мартина, когда наступает утро понедельника. Он зовёт: — Майкл? — и не удивляется, когда не получает ответа. Если бы ответ последовал, он бы тоже не удивился. Он начинает привыкать к непредсказуемости Майкла. Мартин разглядывает дверь несколько минут, попивая свой утренний чай. Он был слишком напуган ею, чтобы как следует рассмотреть, но теперь он решает уделить этому время. Она выглядит, как совершенно обычная дверь, словно он мог бы открыть её и найти за ней чулан, только она становится какой-то размытой по краям. Краска на ней облупилась в некоторых местах, как будто эта дверь видала виды, а ручка блестит. Чем дольше он продолжает смотреть, тем сложнее ему становится держать глаза открытыми. В итоге он отрывает от неё взгляд и бормочет несколько неприличных слов о фракталах. Этой двери здесь не место; но он не может сказать, что он совершенно не рад её видеть. «Ты бы хотел, чтобы я ушло?» У него был и другой страх, когда Майкл задало ему этот вопрос. Под волной ужаса, что оно может затащить его, сопротивляющегося, кричащего и беспомощного, в свою дверь, смеясь над его мольбами, был страх того, что оно исполнит его просьбу. Что, если бы он сказал да, оно бы исчезло и никогда не вернулось. Это глупо. Каждый раз, когда оно уходит, есть шанс, что оно не вернётся, и именно на это он и надеялся, когда оно впервые навестило его в Архиве, и именно на это он всё ещё должен надеяться, он должен был хотеть, чтобы оно ушло, но вот до чего он докатился; настолько изголодался по общению, что ему хочется общаться с настоящим чудовищем. Дверь Майкла всё ещё там, когда он выходит через настоящую. Мартин бросает несколько взглядов через плечо по дороге в Институт. Это не совсем от паранойи, и нельзя сказать, что он вообще оглядывается из страха. Он не чувствует на себе глаз Майкла. Ему любопытно, что оно делает со всем своим свободным временем. «Ты вообще ешь?» «О да». «Хочу ли я знать что?» «О нет». Наверное, то, что он не знает, куда оно уходит или что оно делает, всё-таки к лучшему. И вообще, Майкл может делать всё, что захочет. У него нет никаких обязательств перед Мартином. Только— оно сказало ему, что он единственный человек, в котором оно заинтересовано. Эта мысль не должна быть настолько приятной, но всё же. Этим утром Мартин приходит не первым. Базира уже сидит за своим столом, лениво переворачивая страницы чего бы она там сейчас ни читала (эта женщина проглатывает книги со скоростью студента перед сессией, и это впечатляет ещё больше, если учесть, сколько внимания она уделяет каждой странице), Мелани зевает за кружкой кофе, и Джон бормочет что-то слишком тихо, чтобы разобрать, водя пальцем по ряду коробок. Нет ни намёка на Тима. — Доброе утро, — говорит Мартин по дороге к своему столу, не особенно ожидая ответа; все, кажется, довольно поглощены своими делами. Как и ожидалось, Базира просто взмахивает рукой, даже не отрываясь от книги, и Джон издаёт многозначительный звук, который, как кажется Мартину, в каком-то смысле можно считать приветствием. А вот Мелани делает глоток кофе и говорит: — Добро пожаловать обратно в кошмар, — а затем нахмуривается. — Что такое? — он вдруг чувствует себя неловко. — «Что такое?» — ты ещё с одним котом подрался? — говорит она, и, даже не задумываясь об этом, Мартин поднимает руку к новой царапине на своём лице. Майкл не залечило её вчера, и он был слишком застигнут врасплох его неожиданным уходом, поэтому заметил это, только когда поднял свою голову и обнаружил, что некоторые пальцы были в крови. Он промыл её водой, и у него осталась ещё одна тонкая полоса на лице в придачу к первой. Если Майкл не будет с ним поосторожнее, то скоро он станет похож на собранный пазл. — Ага, — говорит он после слишком долгой паузы, — возле моего дома полно бродячих кошек. От них куча проблем. — Ладно, — Мелани поднимает брови, и ему уже не нравится то, что она собирается сказать, ещё до того, как её слова доносятся до его ушей. — Уж точно не мне осуждать тебя за то, как ты проводишь своё свободное время. Делай что угодно, если это помогает тебе справляться с этим и всё такое. — Что? — вырывается у Мартина неожиданно громко. Он чувствует, как краснеет. — Я не занимаюсь ничем таким. Хотя, может быть, это и правда так. Не совсем в том смысле, который подразумевала Мелани. Между ним и Майклом нет никакого сексуального влечения. Не то чтобы между ним и Майклом вообще что-то есть. (Но между ним и Майклом всё-таки что-то есть, и неважно, знает ли он, как это назвать или нет.) Мартин бросает взгляд на Джона, чьё внимание всё ещё сосредоточено на коробках; он вытащил одну из них, чтобы лучше видеть, что внутри. То, что между ним и Майклом что-то есть, ещё не значит, что он должен обсуждать это со своими коллегами. Он говорит: — Это был кот. — Как скажешь, — говорит Мелани, в голосе которой звучит её неповторимая смесь бодрости и насмешки. — Надеюсь, это был красивый кот. — Мелани, — напряжённо говорит Джон, — оставь Мартина в покое. Это требование застаёт Мартина врасплох почти так же сильно, как поведение Майкла. Судя по всему, это удивляет и Мелани, потому что она снова хмурится, но повторяет: — Как скажешь, — в этот раз с издёвкой добавляя: — Ты же здесь начальник. Мартин не уверен, стоит ли ему сказать спасибо и сделал ли Джон это для него, или просто чтобы они ему не мешали. Он решает бросить благодарный взгляд в его сторону и обнаруживает, что Джон тоже смотрит на него, с какой-то смесью беспокойства и любопытства на его лице. В обычных обстоятельствах он был бы только рад привлечь внимание Джона. Он не уверен, что думает теперь. Его чувства к Джону далеко не исчезли, но у него в голове сейчас та ещё неразбериха, и всё из-за Майкла. Спустя несколько часов бездумного копания в бумагах (и мыслей о том, что Джон, возможно, не так безразличен к нему, как казалось) телефон на его столе звонит. Мартин тянется к нему, не отрывая взгляда от показаний, которые заставили его нахмуриться и подумать, знаком ли их автор вообще с известными страшилками, потому что кто-то из его друзей явно просто устроил над ним затянутый розыгрыш, основанный на «Холодной руке»: — Здравствуй, Рози. Что такое? — Можешь подняться сюда? — говорит она. — Тут женщина пришла дать показания. Я попыталась записать их сама, но почему-то не вышло. Что ж, значит, это по их части. Только этого им сегодня не хватало. — Конечно, — отвечает он, — сейчас буду. Большая часть работников Института старается по возможности не спускаться в Архив, избегая подвала почти так же упорно, как многие из них избегают Хранилища Артефактов. Мартин никого не винит ни за первое, ни за второе. Он просит Базиру дать Джону знать, что он сейчас кого-то приведёт, а затем взбегает по лестнице, замедляясь, когда стол Рози оказывается в поле его зрения. Там стоит тощая как спичка женщина с пышными тёмно-рыжими волосами, вцепившаяся руками в картонную коробку. Она была бы ужасно красивой, если бы не глубокие воспалённые раны, уродующие её лицо. Сложно определить, чем они могли быть нанесены—может, ножом? Вся остальная её кожа скрыта под одеждой, но у него проскакивает мысль, что у неё могут быть такие же раны и в других местах. Рози обнадёживающе улыбается ей, обещая, что они сделают всё, что в их силах, чтобы помочь. И это, конечно же, правда, но, когда дело касается Института, обещать нельзя вообще ничего. Она замечает его до того, как это делает эта женщина, и говорит: — Вот и он, дорогуша. — Здравствуйте, — произносит Мартин с поддельной бодростью. Он решает не протягивать ей руку, видя, как она прижимает коробку ближе к себе. — Меня зовут Мартин, Рози, наверное, уже упомянула. Я просто отведу вас к нашему Архивариусу. Мне понести это вместо вас? «Пожалуйста, скажи нет». — Я Анна, — отвечает женщина усталым голосом. Она неуверенно смотрит на него. — Не думаю, что вам стоит это трогать. — Мне несложно, — говорит он, хотя, скорее всего, это не так. Раз её показания не получается записать на компьютер Рози и она не выпускает из рук эту коробку...в общем, он не дурак. Она больше не возражает, когда он забирает у неё коробку, но её плечи расслабляются от облегчения. Он смотрит вниз, чтобы увидеть, что внутри: это скворечник. Он выглядит дорого, похож на дом Викторианской эпохи, в несколько этажей и покрыт краской цвета яйца дрозда, которая уже начала трескаться и облезать с его стен. Любая птица наверняка посчитала бы жизнь здесь роскошью. Мартин отводит Анну вниз, прямо в кабинет Джона, где их уже ждёт кассетный магнитофон. (Как и всегда в последнее время, вне зависимости от того, был ли он там до этого или нет.) — Что в коробке? — спрашивает Мелани после того, как он закрывает дверь кабинета. — Скворечник, — Мартин не заметил никаких странностей, когда нёс его, но он и не слишком-то обращал на коробку внимание, потому что всю дорогу был занят попытками подбодрить Анну. — Проклятый скворечник? — говорит Базира с любопытством. Он знает, что она несколько раз наведывалась в Хранилище Артефактов, и то, что она там увидела, скорее поразило её, чем напугало. Чего и стоило ожидать от бывшего полицейского. — Не знаю, — Мартин пожимает плечами. — Скорее всего? — Это довольно большая коробка для скворечника. — Может, он для очень богатых птиц, — говорит Мелани, и у Мартина вырывается смешок, а у Базиры — ухмылка. Анна остаётся в кабинете Джона почти целый час. В какой-то момент Мартину кажется, что откуда-то раздаётся чириканье, но не похоже, чтобы кто-то ещё это слышал. Когда Джон выводит Анну из кабинета, её плечи трясутся, но она выглядит так, будто с них свалилась гора. Вот и хорошо. Он правда надеется, что ей это помогло. Она улыбается ему, когда уходит; мысль о том, сколько очевидцев умерло после того, как дало показания, не покидает его головы. — Мартин, — говорит Джон после того, как дверь Архива закрывается за Анной, — подойди сюда на минутку. Мартин так и делает, удивляясь, когда Джон закрывает за ними дверь в кабинет. Он смотрит, как Джон садится на край своего стола, рядом с оставленной Анной коробкой. — Я бы хотел, чтобы ты отнёс это в Хранилище Артефактов. Я буду только рад, если практические исследователи решат взяться за него, но у нас в Архиве и своих проблем хватает. Мартин кивает и подходит к коробке. Наверняка Джон не стал бы закрывать дверь только ради этого: — Тебе нужно что-нибудь ещё? Я могу заварить чай, когда закончу с этим. — Было бы неплохо, — говорит Джон, и его лицо принимает выражение, которое Мартин бы почти назвал застенчивым. (Но это Джон, так что он не стал бы этого делать. Только—почти), — я хотел извиниться за то, что меня так часто нет в последнее время. Меня никогда нет на месте, и это несправедливо по отношению ко всем вам, то, что я постоянно ухожу, как только прихожу и что не уделяю времени тому, чтобы проверять, как здесь— — Всё нормально, — прерывает его Мартин, — ты занят, и то, что ты делаешь, очень важно. На мгновение на лице Джона появляется страдальческое выражение: — Да, я знаю. Пожалуйста, дай мне закончить. Неведение - моя главная забота, но она не единственная. Я всё ещё ответственен за то, что происходит в Архиве. За всех вас. До этого я спрашивал, всё ли здесь в порядке, но я не спросил конкретно о тебе, — его взгляд задерживается на лице Мартина. — Есть ли что-то, что тебе нужно со мной обсудить? — Джон, — говорит Мартин. Теперь он чувствует вопросы Джона, словно голос Архивариуса тянет его за руку. Небольшая его часть думает: «Чудовище»; он говорит этой части заткнуться. Мартин прикусывает губу, всё ещё чувствуя ту мысленную тягу. Но Джон ведь спросил, есть ли что-то, что им нужно обсудить. Ему не нужно обсуждать Майкла с Джоном, пока нет, не в этот раз, — если это всё из-за того, что сказала Мелани, то тебе правда не о чем— — Это из-за того, что я волнуюсь о том, что может происходить, пока меня здесь нет или пока я не обращаю внимания. Я не хочу, чтобы вы думали, что вам нужно... — он вздыхает и продолжает, — справляться со всем в одиночку. Я пытаюсь сделать как лучше для всех вас. Ему не нужно говорить, что он всё ещё чувствует вину за свою прошлую паранойю. Это уже написано у него на лбу. Мартин сглатывает. «В моей квартире ошивается чудовище, » — думает он. «Ему нравится, как я улыбаюсь». Джон ничего не сможет с этим сделать, и незачем его зря волновать, а он станет волноваться, и—Мартин вспоминает Майкла с мокрыми волосами, торчащими под странными углами, с чашкой чая в руках, лежащее рядом с ним на траве в солнечный день, и чувствует отголосок чего-то в середине своей ладони. — Нет, — говорит он, — ничего такого. Просто уличные коты. От них одни неприятности. По-видимому, Джона это не убедило. Мартин напоминает себе попросить Майкла больше не кромсать его лицо, или хотя бы сразу залечить следующую царапину—и на секунду останавливается, чтобы осознать, что он обдумывает эту мысль вполне серьезно. Он выводит себя из этого ступора (сейчас правда не время) и берёт коробку. — Мартин, ты же скажешь мне, если что-то изменится? Если есть что-нибудь, что я могу сделать, чтобы ваше положение стало... — Джон прижимает пальцы к вискам, — менее ужасным? — Хм? О, да, конечно скажу, — он поправляет коробку в своих руках и идёт к двери. Там он останавливается и поворачивается к Джону, который не сдвинулся с места, который выглядит измученным и потерянным, и прочищает горло, что заставляет Джона оторвать свои глаза от пола. — Я просто хочу, чтобы ты знал, эм, тебе тоже не нужно справляться со всем в одиночку. В этом как бы и смысл ассистентов. Я дам тебе знать, если найду что-нибудь полезное. Джон устало улыбается ему: — Спасибо, Мартин. — Тогда я быстренько занесу это наверх и вернусь с чаем, — говорит Мартин, неуклюже придерживая коробку ногой, чтобы открыть дверь. Он чувствует некоторое облегчение, видя, что Мелани и Базира куда-то вышли из Архива, пока его тут не было. Скорее всего, они поднялись в библиотеку, по крайней мере Базира, и, может быть, она убедила Мелани пойти с собой. В любом случае это позволяет ему избежать их вопросов. Мартин направляется вверх по лестнице, а затем по коридору Института, где его обувь шаркает об деревянный пол. Из коробки поднимается запах мокрой древесины и гниющих листьев. Нос Мартина дёргается, и когда он смотрит вниз, то сразу же думает, что ему лучше этого не делать. Конечно, ему стоило бы чем-нибудь прикрыть коробку, но он ведь всего лишь доставляет её туда, где она станет проблемой для кого-то ещё. Резкое движение в окне скворечника привлекает его внимание. Он останавливается. — Нет, нет, не делай так, — бормочет он себе под нос, заставляя себя снова двигаться по коридору. Стол Рози достаточно далеко отсюда, так что он её не слышит, а все остальные в Институте, похоже, сейчас сидят в своих отделах. Он не чувствует на себе никаких лишних глаз: ни той штуки, что смотрит за Архивом, ни Майкла. Мартин один со скворечником. Он решает ещё раз посмотреть вниз. Что-то всё-таки смотрит на него. Чьи-то блестящие глаза-бусинки глядят на него и тут же пропадают. Он чувствует запах, похожий на землю после дождя, но затем он тоже исчезает. «Это всё моё воображение. Я просто разнервничался из-за того, как выглядела та женщина, которая это принесла, » — он вспоминает о рваной дыре в её щеке и его пробирает дрожь. «Если что-то случится, то я скажу об этом Джону». Но за весь оставшийся день ничего не случается. Он передаёт скворечник в Хранилище Артефактов и проводит несколько долгих часов за своим столом, занимаясь расследованием. Его дорога домой тоже проходит без происшествий, из-за чего он одновременно и счастлив (никаких странных запахов, или глаз, или чего-то птицеподобного), и разочарован (но и никакого Майкла). Он упрекает себя за последнее, но не слишком сильно. То, что он не должен хотеть проводить время с Майклом, всё-таки не остановило его до этого. Первое, что он, промочив волосы, и кожу, и одежду под слабым дождем, который начался, когда Мартин был на полпути к дому, замечает, войдя в свою квартиру, это совершенно неподвижное человекоподобное существо, сидящее в его кресле. Когда-то это бы напугало его, но теперь он даже не удивляется. Майкл же не ждало его весь день, да? Оно прекрасно знает, что он проводит это время в Институте. Оно дожидается, пока он бросит свою сумку и войдёт в гостиную, прежде чем сказать: — Здравствуй, Мартин. — Как долго ты тут сидишь? — он водит рукой по стене, пока не нащупывает выключатель. Майкл делает многозначительный непонятный жест, его глаза осматривают Мартина с головы до ног и наоборот, прищуриваясь в процессе: — Я не знаю. Время для меня бессмысленно. Мартин закатывает глаза и направляется на кухню. Его живот урчит с одобрением ещё до того, как он успевает открыть холодильник: — Ага, ладно. Мартин достаёт ингредиенты для салата с курицей и перемешивает их все в миске. Он слишком устал для серьёзной готовки сегодня. К его удивлению, Майкл не следует за ним, чтобы попросить немного его еды, но он чувствует, что оно смотрит; между ними стена, но это не останавливало Майкла раньше, и ощущать на себе его взгляд — почти облегчение. Мартин возвращается в гостиную с миской салата в руке и останавливается на секунду, чтобы просто... осознать, на что он смотрит. Ничего не изменилось за прошедшие несколько минут, но ещё совсем недавно эта картина ужаснула бы его. Майкл сидит в кресле, сложив руки на коленях, а в стене — дверь из жёлтой древесины. Даже сейчас это настораживает, заставляет его сердце колотиться быстрее, но у него больше нет желания с криками сбежать из своей квартиры. (Ему немного любопытно, как далеко Майкл позволило бы ему убежать, прежде чем наброситься на него.) (Ему немного любопытно, что бы он почувствовал, если бы Майкл набросилось на него.) (Он рад, больше, чем немного, что Майкл не умеет читать мысли.) (Он надеется, больше, чем немного, что это правда.) Майкл, не моргая, смотрит на него. — Ладно, — говорит Мартин, держа в зубах целый помидор черри, — я просто собирался... Я буду вот тут. Его квартира не особенно хорошо обставлена—у него уж точно нет ничего из одного набора—но она и не совсем пустая. Тут много чего из сэкондхэндов, и, помимо дивана, кресла и журнального столика, у него есть выцветший письменный стол, сильно прогибающийся, когда Мартин ставит на него что-то слишком тяжёлое, и которому, скорее всего, столько же лет, сколько и ему самому, и стул, скрипящий от малейшего движения. Он усаживается за стол, шикая на стул, когда тот начинает выражать своё недовольство, и достаёт тетрадь со стихами. Мартин давно ничего не писал, потому что был занят Неведением и всей этой ситуацией с Майклом. Он не собирался писать о Майкле. Но пока он сидел, меняя вилку на ручку и ручку на вилку (и один раз нечаянно ткнув вилкой в бумагу), то начал набрасывать что-то о золотых кудрях, и пугающих, неправильных улыбках, и острых как бритвы пальцах, пока оно тихо сидело у него за спиной. По крайней мере, так было какое-то время. Затем Мартин слышит шаги, и ещё до того, как он успевает развернуться и посмотреть, Майкл уже оказывается прямо за ним. Оно прижимает его к столу, неестественно нагибаясь над ним, оно слишком высокое и явно недостаточно нагнулось для того, чтобы его лицо оказалось так близко, а его руки опираются на стол по обе стороны от Мартина. — Майкл, — говорит он слабым голосом, — тебе никогда не говорили, что такое «личное пространство»? Оно издаёт пренебрежительный звук и кивком указывает на тетрадь, и Мартин чувствует, как краснеет его лицо, пока он борется с желанием засунуть свой незаконченный стих куда-нибудь подальше: — Что ты делаешь, Мартин? — Я пишу стих, — пальцы Мартина сжимаются вокруг ручки. Он только что набросал довольно унизительную для себя (в данный момент) строфу о том, как лицо Майкла выглядит в лучах солнца, и ему бы очень хотелось залезть под стол и остаться там, пока Майкл не уйдёт. — Я никогда не читало стихов, — говорит оно. — Тебе не стоит начинать с моих, — отвечает Мартин. — Можешь поискать что-нибудь среди моих книг, когда в следующий раз решишь сидеть здесь и ждать, пока я вернусь домой, но включи свет, если соберёшься что-то читать, или твои глаза быстро устану—если твои глаза вообще могут устать, или это для тебя не проблема? — Я не нуждаюсь в свете, — Майкл наклоняется ещё ближе; его волосы щекочут кожу Мартина, и если бы он повернул голову совсем чуть-чуть, то смог бы поцеловать Майкла. Эта мысль заставляет его ёрзать ещё сильнее, чем чужое дыхание на его лице, вот только—вот только дыхание Майкла не должно быть на его лице, потому что Майкл не дышит, а только притворяется, потому что Майкл — чудовище, и он не должен думать о поцелуях с ним. — Мартин. — Да? — он сглатывает. Все мысли о поцелуях пока что покинули его голову. Его голос подскакивает на несколько октав от удивления и возмущения. — Ты что, нюхаешь меня? Майкл проводит носом по его щеке, и звук, который оно издаёт, похож на дыхание. Оно говорит: — Я чувствую что-то от тебя. Не твоего хозяина, — оно снова издаёт этот звук, ведя носом к его уху, — и не себя. Ты что-то сделал сегодня, Мартин? — Я ничего не сделал? — он бы хотел, чтобы оно отодвинулось, дало ему место для размышлений, а не окружало его вот так. — Наверняка ты что-то сделал. — Я опять соврал про тебя, — говорит Мартин, и оно смеётся, ну и вот, он снова представляет, как бы взял Майкла за подбородок и повернул его голову, чтобы получилось— — Это было мило с твоей стороны, — отвечает Майкл, — но ты бы не стал так пахнуть из-за этого. — То есть, ты всё-таки меня нюхало, — Мартин закрывает глаза. Он бы предпочёл не ломать голову над тем, как что-то вообще может чувствовать запахи, при этом не дыша. Или, возможно, оно может дышать, если захочет? — Я отнёс злую кормушку для птиц на первый этаж? Но я держал её всего пару минут. Звук, который оно издаёт, сложно описать, глухой и раздражённый, и он бы почти сказал, напоминающий ему зверя, защищающего свою территорию, и всё это, конечно, пугающе, но далеко не так пугающе, как то, что оно хватает спинку его стула, чтобы развернуть Мартина лицом к себе, что заставляет стул издать ужасный скрип: — Архивариус вновь столкнул тебя с гнилью. Мартину становится плохо по нескольким причинам: — Это не—То есть, Джон не—Я в порядке— Майкл, похоже, не слушает его. Его лицо принимает совершенно непонятное выражение (не то чтобы он понимал выражения его лица большую часть времени) и Мартину едва удаётся не дать себе прикрыть голову руками в жалкой попытке защититься, когда оно снова наклоняется ближе к нему, обнажая свои белые зубы в насмешливой улыбке: — Ты ничего здесь не найдёшь, этот человек уже более чем принадлежит чему-то другому, — и ему кажется, что Майкл обращается совсем не к нему. Острые пальцы впиваются в его предплечье, разрывая кожу. Не было никакого предупреждения, и это гораздо больнее любого из предыдущих порезов Майкла, и Мартину едва удаётся не заматериться вслух, но остановить свой резкий вдох и слёзы, подступившие к его глазам, у него не получается. (Или приток крови от его лица к гораздо более неудачному месту. К счастью, эта часть его реакции такая же сравнительно сдержанная, как и все остальные.) — Ну-ну. Тише, — говорит Майкл, и в этот раз оно обращается к Мартину, опускаясь перед ним на колени. Майкл проводит пальцем по его губам, но нажимает недостаточно сильно, чтобы порвать кожу. Оно смотрит ему в глаза и наклоняет голову в сторону. — Мне стоит извиниться в этот раз? — Не помешало бы, — удаётся выдавить из себя Мартину. Он бы прижал свою руку поближе к себе, но Майкл пока не отпустило, его пальцы в прямом смысле всё ещё внутри него. — Зачем ты это сделало? — Для защиты, — теперь Майкл убирает свою руку, все пальцы на которой покрыты кровью, от одного вида которой у Мартина кружится голова. Оно довольно рассматривает свою работу, водя этими самыми пальцами по его руке и только сильнее размазывая кровь по коже, и Мартину становится тяжело дышать, как ему кажется, совершенно не по тем причинам, — и предостережения. Но они часто идут рука об руку. — Ты о—это из-за скворечника? Его рот изгибается в чём-то вроде жестокой насмешки: — Да. — Ладно, — говорит Мартин, его рука начинает болеть, и слишком сильно, чтобы не обращать на неё внимания. — Ты же не оставишь меня вот так? — Это усилило бы метку, — пальцы Майкла всё ещё покоятся на его коже, — но неважно, этого должно хватить. У Мартина на руке столько крови, что он не видит, как раны зарастают, только чувствует, как пропадает боль. — Мартин, — говорит Майкл, и он издаёт звук, дающий понять, что слушает, но оно не продолжает говорить, пока он не переводит взгляд со своей руки на его лицо, — я извиняюсь, за то, что сделало тебе больно. — Оу, — Мартин снова отворачивается, в этот раз он смотрит в окно, где виден дождь, только усилившийся с тех пор, как он пришёл. В его голове не должно быть и половины тех мыслей, которые там есть. Он вполне уверен, что Майкл не заинтересовано в нём романтически. Майкл, скорее всего, вообще не знает, что такое романтический интерес. Просто—ну, у Мартина нет ни малейшего предположения, почему Майкл здесь. Допустим, ему нравится общаться с Мартином, но что это вообще значит для чего-то вроде Майкла? — Я, наверное, пойду смою кровь. — Я могу убрать её для тебя. Во взгляде Майкла есть что-то подозрительное, впрочем, как и всегда, так что Мартин говорит: — Да, давай. Оно наклоняет свою голову и проводит языком по его руке. Мартин издаёт удивлённый звук и переворачивает стул в своей спешке вскочить и сбежать. Майкл не пытается его остановить. (Его смех преследует Мартина до самой ванной.) Мартин смотрит на себя в зеркало. Его щёки покраснели, и он не может понять, какое у него сейчас выражение лица. Он начинает оттирать кровь и обнаруживает, что Майкл оставило ему такую метку, из-за которой ему придётся носить исключительно джемперы, чтобы избежать неприличных комментариев от Мелани и вопросов от всех остальных. Она уж слишком замудрённая, чтобы её можно было объяснить уличной кошкой, и всё начинает расплываться у него перед глазами, если он смотрит на неё слишком долго. «Для защиты. И предостережения». Ещё он снимает свои джинсы, теперь покрытые кровавыми пятнами, и трёт их мылом для рук под холодной водой, пока они не становятся настолько чистыми, насколько возможно, по крайней мере, до тех пор, пока он их не постирает. Когда он, уже переодевшись в пижаму, возвращается в гостиную, то видит, что Майкл вернулось на кресло, где и сидело раньше. Стул больше не валяется на полу, но он повёрнут ко столу спинкой. Уголок губ Мартина приподнимается в улыбке от того, что оно хотя бы попыталось. Он поправит это потом, чтобы Майкл не видело. А пока он берёт свою тетрадь и усаживается на диван. Майкл говорит: — Ты сердишься на меня? Мартин трясёт головой: — Нет, не думаю, — наверное, он должен, учитывая, что оно вонзило в него свои пальцы, но Мартин не злится, и оно выглядит довольным этим ответом. В следующие несколько часов они почти не говорят, Мартин иногда добавляет новую строчку к своему стиху, и он чувствует на себе взгляд Майкла, как будто оно охраняет его, ждёт, пока что-то случится. Уже почти одиннадцать, когда Мартин встаёт, всё ещё ощущая слабую боль в руке, и говорит: — Я пойду спать. Майкл не двигается с места. — Ты, — Мартин бросает взгляд на дверь Майкла, а затем в сторону коридора, — собираешься остаться здесь? Его щёки краснеют, когда он осознает, что это можно счесть за приглашение в спальню. — Да, — Майкл явно не восприняло его так. — Спокойной ночи, Мартин. Добрых снов. — Спокойной ночи, Майкл, — говорит Мартин и сбегает из комнаты, пока он не успел ляпнуть что-нибудь ещё.