что-то дивное и необычное

Мартин идёт спать, оставляя Майкла немелодично и нестройно напевать что-то себе под нос в его гостиной. — Спокойной ночи, Мартин, — сказало оно, когда он, пошатывавшийся и рассеянный, пробормотал, что ему нужно прилечь, а после, стоя в коридоре, смотрел, как оно укладывало свои длинные руки и ноги—которые казались ещё длиннее, тоньше, фрактальней, если глядеть на них краем глаза—на кресло, и ему пришлось подавить безумное желание спросить, хочет ли оно пойти с ним, сказав только: — Спокойной ночи, Майкл, — прежде чем напряжённо уйти. Всё дело в том, думает Мартин, переодеваясь в свою помятую пижаму, что оно помыло его посуду. У Майкла ножи вместо пальцев, лезвия, которые оно уж слишком любит втыкать в него (будто оно какая-то умалишённая гадалка, выпытывающая правду), и оно помыло его посуду, и тогда он почувствовал что-то, о чём решил не задумываться слишком сильно, и он жалкий трус, но убегать всегда проще (и что такого в том, что он боится?), а другой вариант— Нет никакого другого варианта. Совсем. Мартин залезает под одеяло, уже готовясь к кошмарам, полным перьев и острых клювов.

***

(Но у чудовища, которое Мартин находит в своём подсознании, нет ни когтей, ни чешуи, и было бы несправедливо назвать этот сон кошмаром.) (Что-то прижимает его к матрасу, слишком мягкому, чтобы быть его. Под его пальцами чёрная шёлковая простыня. Тело, под которым он оказался, нечёткое, как слабый радиосигнал. Непостоянное.) ( — Чего ты хочешь? — говорит Майкл, и если бы на его месте был кто-то другой, если бы это был кто-то, вместо чего-то, он бы даже сказал, что оно шепчет. И Мартин совсем не напуган, лёжа под ним, но всё будто в тумане, и он трясёт головой. Он не ощущает дыхания на своём лице, только слышит шуршание длинных волос, чувствует зубы на своей коже; и у него бегут мурашки.) ( — Я не знаю, — отвечает Мартин и чувствует язык, менее мокрый, чем языкам положено быть, у своего уха.) ( — Тогда давай найдём ответ вместе, — предлагает Майкл.) (Острые пальцы проводят по вдруг оказавшемуся голым телу Мартина, осторожно прикасаются к его бёдрам так же, как набитая перьями подушка впивается в шею посреди ночи, и звук, вырывающийся из него, так и не решил, должен ли он быть всхлипом или стоном. Его спина изгибается и—

***

Мартин просыпается, покраснев по нескольким причинам. Он отчётливо ощущает ту, что у него между ног. Он чувствует облегчение—и вовсе не облегчение—когда не находит Майкла в своей спальне. Он высвобождается из одеяла, запутавшегося вокруг его ног; он намеренно не обращает внимания на свой стояк, на желание взять свой член в руку и думать о Майкле. Он концентрируется на самых несексуальных вещах, на которых только можно, таких как гораздо более жёсткий матрас на его кровати и его пропахшая потом пижама. Но он не будет дрочить, думая о Майкле. Он не будет. — Я бы предпочёл кошмары, — бормочет (врёт) он, смотря на часы. Ему всё равно уже скоро вставать, так что нет смысла снова идти спать. Но сначала: — Майкл? — зовёт он, чтобы убедиться, что его квартира действительно пуста. Он не ждёт ответа. Не хочет, чтобы оно появилось и протянуло к нему свои руки. Он не хочет он не хочет он не хочет; он хочет. Ответа не следует, какое облегчение: — Майкл? — пробует он ещё раз, он должен быть уверен—Майкла здесь нет, и он чувствует разочарование. Что ж, что есть, то есть. Мартин даёт себе минутку, чтобы выровнять дыхание. Он вылезает из кровати и направляется в ванную, где стоит под холодной водой в душе, пока до его тела не доходит, что он пытается сделать. Он настолько замерзает, что у него начинают стучать зубы. Ему всё ещё холодно, когда он наконец выходит из душа, хотя он в итоге включил горячую воду. (Он бормочет: «Прости,» — одной нетронутой и неудовлетворённой части своего тела.) Чай наверняка поможет с этим. Мартин оборачивает полотенце вокруг своих бёдер и, не задумываясь об этом больше обычного, ведь он живёт один, идёт на кухню. И замирает в проходе. Майкл сидит за кухонным столом. Его руки сложены вместе, и, когда оно видит Мартина, его губы растягиваются (неестественно растягиваются) во что-то наподобие улыбки, и сердце Мартина делает несколько неподобающих вещей, из-за которых он может и в больницу попасть, если оно продолжит. Оно говорит: — Здравствуй, Мартин. — Д-доброе утро, — отвечает он, недовольный собственным заиканием. — Не думал, что ты тут будешь. Это настолько же правда, насколько ложь, и настолько же ложь, насколько правда. Он всегда ожидает Майкла; он никогда не ожидает Майкла. — Но вот оно я, — Майкл разводит руками, будто доказывая сказанное. Оно переводит свой взгляд с его лица всё ниже и ниже, и Мартин краснеет, хотя он и в полотенце. Оно же ничего не видит, да? (Кого он обманывает? Что сделает какая-то старая тряпка, если оно захочет посмотреть?) (А оно хочет посмотреть?) Майкл протягивает свою руку в его направлении, двигая пальцами в жесте, говорящем подойди ближе, и Мартин не сомневается ни секунды. Где-то очень далеко в его голове проскакивает мысль, что он должен. То есть, должен сомневаться. Его не должно быть так легко приманить острыми углами чудовища, но он уже стоит перед Майклом, а оно уже поднялось со стула, возвышаясь над ним, как обычно. Мартин думает, что должен был догадаться, что оно появится. Думает, что, в каком-то смысле, и так догадывался, если честно. Думает, что он даже немного этого хотел. Больше, чем немного. Ему довольно стыдно. Майкл—он не может подобрать слова, чтобы описать Майкла, пока. Возможно, он смог бы, если бы был поэтом получше, но (с другой стороны) может и нет. Он бы поспорил с любым поэтом, попытавшимся объяснить Майкла словами, когда весь смысл в том, что оно не— Оно больше ничего не говорит, только долго смотрит на него, заставляя его ёрзать на месте. Молчание быстро перестаёт казаться выносимым. — Ты остановило мои кошмары этой ночью? — спрашивает он, что не совсем тот вопрос, который он хотел задать: «Это ты сделало?» — Нет, — медленно говорит Майкл, — я не отдаю предпочтения влиянию на сны, но, если тебе нужны определённые манипуляции, — Мартин всеми силами делает вид, что то, как Майкл осторожно произнесло манипуляции, не заставило его член предательски дёрнуться с возобновившимся интересом, — то я могу их предоставить. Это заставляет Мартина смущённо отвернуться от него. То, как легко оно предлагает ему свою помощь, хотя кажется, будто всего несколько дней назад он был уверен, что оно собирается его убить. И когда-то оно правда собиралось его убить; он всё ещё не знает, почему оно передумало. — Почему ты спрашиваешь, Мартин? — Мне просто стало любопытно, — говорит Мартин настолько неубедительно, что он сам бы себе не поверил. — Не волнуйся об этом. — Хм-м, — Майкл растягивает этот звук явно дольше, чем необходимо. Мартин всё ещё не смотрит на него, когда чувствует, что оно наклоняется к нему. Оно проводит носом рядом с его ухом и вдыхает и, ради всего святого—хотя, в этом случае, скорее несвятого, только у него не получается вспомнить другой вариант—оно снова нюхает его, да? — Майкл— — Мартин, — тихо бормочет оно в кожу его шеи, чуть выше ключицы. — Что ты делае— Оно слизывает каплю воды с шеи Мартина, что заставляет его замолчать на полуслове. Майкл смеётся и выпрямляется; Майкл смеётся и возвышается над ним. Мартин делает всё возможное, чтобы держаться уверенно, и принимает отважную попытку звучать бодро: — До этого, — отважную, но неудачную, — ты говорило что-то про запах или вроде того? Смех прекращается, и Майкл поджимает губы: — Верно. Сегодня он усилился. Мартин морщится: — Я боялся, что ты так и скажешь. — С тобой ничего не случится, Мартин Блэквуд, — говорит Майкл так спокойно, что он хочет в это поверить, но его прошлый опыт всё усложняет, — если это существо гнили понимает, что для него лучше. — Ладно, — говорит Мартин: «А если нет?» — ещё ты сказало, что я, э, уже более чем принадлежу чему-то? И я знаю, что ты говорило это не мне, а кому-то ещё—чему-то ещё, не знаю, но я не понял, что ты имело в виду, и мне стало любопытно? — Есть твой хозяин, — недовольно бормочет Майкл, — и есть я. — Вот опять ты говоришь что-то про моего хозяина, — хмурится Мартин. — Я всё ещё не понимаю. — Око, — произносит Майкл с презрением, — Наблюдатель, собравший в своём храме пыль, и страх, и кровь, и кости, и тебя. Для него записывают, ему служат, его кормят, — оно прищуривается, — ему принадлежат. Ты принадлежишь ему. Мартин практически кричит: — Кто так решил? — Разве не ты? — ему кажется, это удивило Майкла. — Нет! — его дыхание ускоряется. «Ты принадлежишь ему. Ты принадлежишь ему. Ты принадлежишь ему». Он просто хотел позаботиться о своей матери, и поэтому он просто хотел найти работу, а потом он просто хотел помочь Джону, где именно он допустил ошибку? — Я никогда—я не хотел—я не соглашался служить никаким чудовищам—я не мог— — Оку наверняка приходится хитростью заманивать себе прислужников, — говорит Майкл, снова почти смеясь; но потом оно смотрит на него, и что-то вроде недовольства проскальзывает на его лице, и его черты почти смягчаются. — Мартин. Скажи мне, что тебе сейчас нужно. Мартин заставляет себя сделать глубокий вдох: — Ладно. Ладно, с этим прямо сейчас ничего не поделать, наверное, так что... ты? Око и ты? Майкл позволяет ему сменить тему: — Мне принадлежит только то, что ты отдаёшь мне по своей воле. — И что это значит, я тоже не знаю, — говорит Мартин, будто признавая вину. (Будто извиняясь.) Майкл поднимает руку, и Мартин следит за её движениями, как два пальца оказываются на его ключице, как они разрезают его кожу, легко скользя в одну сторону, а затем обратно сквозь тонкую струйку крови. Оно говорит, осмеливается подумать Мартин, почти с восхищением: — Вот, что это значит. — Это уже шестой, — говорит он, не задумываясь. — Что? — пальцы Майкла замирают, всё ещё в нём. Мартин краснеет: — Шестой раз, когда ты... Майкл улыбается, ослепительно и неправильно: — Ты считал? — Нет! — говорит Мартин, делая шаг назад и отворачиваясь, надеясь сохранить хоть крупицу или две своего достоинства (Но для этого, конечно же, уже поздновато). — Я не считал, просто это очень запоминается. Майкл движется с той неестественной скоростью, хватает его за запястье, на этот раз безо всякого вреда, и тянет, чтобы развернуть Мартина к себе лицом: — Продолжай считать. Пожалуйста. — Эм, — Мартин сглатывает. Он вообще не может думать, когда оно смотрит на него вот так. Он бросает отчаянный взгляд на кухонный шкафчик в поисках спасения и выдаёт: — Ты хочешь чая? Я хочу чая. Пойду заварю чай. Майкл отпускает его, и Мартину бы так хотелось понимать выражения его лица, понимать, скрывается ли за его улыбкой какая-то издёвка, и скрывается ли за ней вообще хоть что-то. Он будто потерял равновесие. (Глупо с его стороны думать, что оно у него вообще когда-то было. Что общение с Майклом может быть похоже на что-то кроме попыток найти дорогу на крутом холме в темноте.) Посуда бренчит, пока он копается в шкафчиках в поисках кружек и тарелок для своего завтрака, заметив, что Майкл всё ещё стоит позади него, он говорит: — Я надеюсь, ты всё-таки что-нибудь сделаешь с этим порезом. Чудовище за его спиной подходит ближе, и Мартин совсем не напуган.

***

Остаток недели проходит плохо, но, как кажется Мартину, не хуже любого другого. Джона нет большую часть времени, пока он гоняется за возможными зацепками с Дейзи, смотрящей на Мартина, как на дерьмо, прилипшее к её подошве, даже когда её рука явно вывихнута. Тим вообще не появляется, хотя Мартин подозревает, что это он ответственен за клочок бумаги с надписью «извини», лежащий у него на столе рядом с чудесным набором чаёв и печенья, словно это может исправить его вечное отсутствие; но Мартин берёт всё это домой и делится этим чаем с Майклом, если под «делиться» иметь в виду «наливать ему чай, который оно не выпьет». Всё так же плохо, как и всегда. Но Мартину снятся кошмары; и Мартину снятся совсем не кошмары, после которых он просыпается весь красный, и упёрто придерживается чего-то, что не совсем можно назвать отрицанием, и не может смотреть Майклу в глаза. Всё так же плохо, как и всегда. Но В среду в полдень Базира возвращается из библиотеки и морщит нос. Она спрашивает: — Откуда пахнет грязью? Сегодня же не было дождя. Тогда запах сырой земли и чего-то приторно сладкого, на который Мартин успешно не обращал внимания, чуть не поглощает его, и он сильно давит на метку Майкла. Запах отступает; но не исчезает, оставаясь где-то на периферии, и он всё ещё может уловить его, если повернёт голову под определённым углом. Всё так же плохо, как и всегда. Но Утром в четверг он сидит на своём стуле в полудрёме и просыпается от пения птиц. Но оно неправильное, скрипучее и бьющее по ушам. Он бросает взгляд на Мелани и без особой надежды говорит: — Ты что-то слушаешь? Она вопросительно на него смотрит: — Чего? — Неважно, — отвечает он мрачно. Метка на его коже не делает ничего, чтобы избавиться от мерзкой, прогнившей птичьей трели. Всё так же плохо, как и всегда. Но Всё не совсем плохо. Мартин расследует Цирк, и Мартин расследует скворечник, и это всё не приносит никаких результатов; и Мартин приходит домой и находит там Майкла. Он начал привыкать к этому; вернее, он уже привык к этому. К Майклу, хотя он и не должен. Он знает, что не должен. Не нужно быть гением, чтобы понимать, что ему не должно быть спокойно, пока в его гостиной сидит чудовище. И это уж точно не должно ему нравиться, он не должен с нетерпением этого ждать. Но приятно, когда приходишь домой, а там тебя кто-то ждёт, даже если это вовсе и не кто-то, а чудовище, развалившееся в его кресле. (Но ему хотелось бы, чтобы оно всё-таки не кромсало его вещи на кусочки. Ему уже нужно заменить несколько сборников стихов, которые оно решило почитать.) Но Майкл рядом; и у Мартина никогда раньше не было никого рядом. Оно разглядывает его лицо, когда он приходит домой, и оно проводит большим пальцем по своей метке; и оно рядом.

***

— Мне прийти завтра? Мартин задаёт этот вопрос в пятницу днём, ставя кружку чая перед Джоном, хмурящимся на записку от Элиаса. — Зачем? — Джон откладывает записку в сторону и смотрит на Мартина, который не может не заметить, как сильно он побледнел, каким измученным он выглядит. — Не знаю, — Мартин пожимает плечами, как всегда чувствуя себя неловко под взглядом Джона; он может и вымотан, но Мартин всё равно чувствует какую-то силу в этих глазах. — Просто ты всегда здесь, и я подумал—конец света ждать не будет, Цирк наверняка не уходит пораньше в пятницу и не берёт выходных. И мне всё равно больше нечем заняться. Джон морщится. Мартин решает не придавать этому слишком большого значения: — Нет, Мартин, но спасибо тебе. Я бы предпочёл, чтобы ты смог отдохнуть, раз у тебя есть такая возможность. — Ты когда-нибудь думал сам воспользоваться своим советом? Это заставляет Джона устало улыбнуться, и сердце Мартина замирает: — Я не могу. Я слишком глубоко увяз в этом. — Оу, — Мартин понятия не имеет, что на это ответить. Джон, возможно, чудовище. Джон накрепко связан с Оком. С их хозяином. Сколько он вообще знает? Мартин не может заставить себя спросить, боясь ответа. (Наверняка Джон тоже здесь против своей воли, как и все они. Во всём виноват Элиас, без сомнений.) Он задерживается ещё ненадолго, рассеянно прибираясь на столе, на котором в последнее время всегда полный бардак. — Ну, раз это всё на сегодня, то я пойду домой, наверное? «Попроси меня остаться. Просто попроси. Я это сделаю». Но Джон трясёт головой и уже тянется за следующей папкой или газетной вырезкой, говоря: — Хороших выходных, Мартин, — и ему остаётся только уйти. Когда он возвращается в квартиру, в гостиной пусто. Ну, не совсем пусто. Жёлтая дверь всё ещё несёт свой дозор из стены. К проходу на кухню ползёт паук с длинными тонкими ножками; Мартин без злобы смотрит на него и, не уделяя ему особого внимания, говорит: — Привет, Джордж, — проходя мимо. Он вряд ли видел этого конкретного паука в своей квартире раньше; он называет их всех Джорджами. Он громко, но неуверенно зовёт: — Майкл? — и ничего, в ответ не раздаётся даже шуршания из другой части квартиры, по которому бы он мог догадаться, что оно где-то в другой комнате. Он думает, копаясь в холодильнике, где сейчас Майкл; думает, хочет ли вообще знать. Оно не сидело в кресле, и не ответило, когда он позвал, и, похоже, это ещё одна причина не привыкать к нему: оно не всегда рядом. И не всегда будет. Когда-нибудь оно утратит к нему интерес, и он снова останется один, как и всегда. В одиночестве ужин проходит быстро. Майкл всё ещё не появилось, когда он закончил мыть посуду. Но, как только он возвращается в гостиную, оно уже тут как тут. Чудовище стоит у прохода на кухню, поднося руку ко рту. И его челюсть двигается, жуёт, и, когда оно говорит: — Здравствуй, Мартин, — между его губ торчит тонкая чёрная ножка. — Ты что, ешь Джорджа? — говорит Мартин в ужасе. Майкл озадаченно смотрит на него. Оно проглатывает: — Джорджа? — О боже, — Мартин проверяет стену, хотя всё и так ясно, — не делай так! Он ничего плохого не сделал, он мне не мешал! — Это был паук, — говорит Майкл вежливым тоном, намекающим, что это должно прояснить ситуацию. — Я знаю, — фыркает Мартин, — и они едят других насекомых, которые мне не нравятся, так что я не против— Лицо Майкла принимает странное выражение. Ну. Все выражения лица Майкла странные, как чудовищам и положено, но это—более странное. Чем обычно. Мелькают раздражение, и удивление, и оскал, и оно практически фыркает ему в ответ: — Ему здесь не место, — говорит оно сердито. — Нелегко защищать тебя, когда ты предлагаешь себя другим, когда ты приглашаешь их в себя. Мартин сейчас не в состоянии всё это разбирать: — Это моя квартира, — срывается он, — и разве я приглашал тебя сюда? — и пересекает комнату. Он отказывается поворачиваться, отказывается проверять, там ли Майкл—он не слышал скрипа его двери—пока идёт за своей тетрадью со стихами и усаживается с ней на диван. Он успевает просидеть всего несколько секунд до того, как Майкл садится рядом и диван прогибается под весом ещё одного тела: — Ты сердишься. Мартин ничего не говорит. — Я тебя рассердило. — Нет, — говорит Мартин, а затем, — да, — он вздыхает, — я не уверен? Я устал, и я волнуюсь, и я напуган, и я не всегда знаю, что мне с тобой делать. (Это ещё слабо сказано. Какое уж там не всегда, Мартин никогда не знает, что делать с Майклом.) Какое-то время Майкл ничего не отвечает. После этого оно говорит: — Я извиняюсь за то, что рассердило тебя, — и встаёт с дивана, и Мартин хватается за него, пока не успел передумать—пока вообще не успел подумать. — Не уходи? — говорит он тихо, почти умоляя. — Если ты хочешь, чтобы я осталось. Майкл снова садится. Майкл садится—ближе. Мягкая зелёная ткань его джемпера прижимается к его руке. Мартину каким-то образом удаётся сконцентрироваться на незаконченном стихе, лежащем у него на коленях. Почему-то он совсем не против, что Майкл видит и может прочитать то, что он пишет. Может, всё дело в том, что оно не человек и ему незачем оценивать слова на бумаге. — Да, — говорит Мартин слишком поздно, чтобы это можно было назвать ответом, на это Майкл только ‘хммм?’ыкает, — я хочу, чтобы ты осталось. Майкл смотрит на него и моргает, медленно и долго, как кот: — Тогда я к твоим услугам. «Оу». Мартин пытается сделать вид, что это только что не лишило его всякой способности связно мыслить. — Чего ты боишься? — говорит Майкл, когда становится ясно, что Мартин никак не может подобрать слова, и это даёт ему что-то, на чём можно сосредоточиться. — А чего я не боюсь? — у Мартина вырывается безрадостный смешок, похожий, скорее, на всхлип. — Прямо сейчас, наверное—что, если этого недостаточно? Что, если той штуке, которую ты от меня учуяло, не будет дела до твоей метки и твоих угроз и она—что, если именно она убьёт меня? — Нет, — Майкл категорично трясёт головой. — И всё? — Мартин снова смеётся, в этот раз с толикой неуверенности. — Нет? — Нет, — повторяет Майкл, — я не позволю забрать тебя. — Обещаешь? — Мартин выдавливает из себя что-то похожее на небольшую улыбку, пытаясь развеять напряжение, однако Майкл отвечает мягким, но грозным тоном: — Я обещаю, Мартин Блэквуд. Мартин сглатывает. Он хочет сделать вид, что всё в порядке, не хочет показаться неблагодарным, хотя сомневается, что Майклу есть до этого дело. Он сжимает предплечье Майкла рукой, а затем снова берёт ручку. Он уставился в тетрадь, потому что это проще: — Спасибо. — Конечно, — говорит Майкл. Оно делает паузу, а затем продолжает: — Ты собирался заняться своими стихами. — Я собирался, да. — А теперь? Мартин наконец осмеливается посмотреть на него: — Всё ещё собираюсь, наверное. Сложно сказать, сколько времени они проводят, сидя вместе в полной тишине, если не считать шарканья карандаша, пока одна из ладоней Майкла не оказывается на руке Мартина. Первое прикосновение заставляет его вздрогнуть. Сначала оно двигает только большим пальцем, всего один раз легонько проводя по его коже. Ему удаётся не обращать на это особого внимания. Вот только Майкл не останавливается. Оно водит большим пальцем по кругу, кругами, глубже, и глубже, и глубже, по спирали (может, до тех пор, пока он всё-таки не выйдет с другой стороны) и Мартин не смотрит. Он чувствует, когда к большому присоединяется второй палец, а затем и третий. Как они блуждают по его коже, то острые, то нет, гладя и разрезая её. (Мартину хочется ёрзать на месте. Он позволяет себе только напрягать ступни, сжимать пальцы вокруг карандаша, пока ему не начинает казаться, что он сейчас сломается, шумно сглатывать.) (Иногда, иногда, когда один из пальцев Майкла шевельнётся удачно или неудачно, у Мартина чуть не вырывается стон.) (Один раз, у него чуть не вырывается «пожалуйста».) (Но его дыхание остаётся ровным. Это уже повод для гордости, он полагает.) (Можно ли вообще чем-то гордиться, когда ты оказался в такой ситуации? И что это вообще за ситуация?) Спустя какое-то время, когда пальцы Майкла начинают уже скользить по его коже, Мартин решает, что ему правда пора посмотреть. Хотя бы для того, чтобы сказать Майклу прекратить, пожалуйста. (Пожалуйста.) Он заранее готовится увидеть какое-то месиво. Но он видит не то, что ожидал, и именно это, и его глаза сами смотрят прочь, поднимаясь на лицо Майкла (и оно уже смотрит на него, ждёт, как он отреагирует) и возвращаются к его руке (— Мартин, — говорит оно) где нарисованная Майклом фигура совершенно непонятна, не согласуется ни с какими геометрическими правилами, которым его когда-то учили в школе, крутится, и извивается, и разрывается всеми невозможными способами. Мартин задумывается, не слишком ли он привык к виду собственной крови. Но это мимолётная мысль, а затем он думает, не слишком ли он привык к этому всему. — Что это? — спрашивает он, не обращая внимания на количество крови, стекающей на джинсы Майкла. — Разве ты не узнаёшь? — Майкл звучит удивлённым, или обиженным, или всё сразу, или вообще каким-то ещё, и Мартин чувствует укол вины, когда трясёт головой. — Это я, насколько у меня вообще есть ‘я’. — А-а, — Мартин наклоняет голову, переводя помутневший взгляд со своей руки на лицо Майкла, такое же очаровательное, как и всегда, и назад, — точно, конечно, теперь я вижу сходство. Даже не знаю, как я этого не заметил. — Ты сейчас пошутил, — говорит Майкл удивлённо. Оно приподнимает его подбородок двумя острыми, мокрыми и тёплыми от его крови пальцами и (пожалуйста, Майкл) разглядывает его лицо. — Это то, чем я должно быть, Мартин. Я не только Майкл. Мартин пытается найти в своей голове правильные слова; но, похоже, их там нет, есть только Майкл и этот извивающийся рисунок на его руке, которые, судя по всему, одно и то же. У него в голове только Майкл. «Но мне нравится Майкл». У него получается ответить лишь жалкое: — Оу. Но, похоже, Майклу этого достаточно: — Да, — говорит оно, проводя большим пальцем прямо под его губами, и он легко мог бы—он останавливает себя, потому что этот палец острый и в крови, и оно повторяет его, — оу. — Тут как бы кровь повсюду, — замечает Мартин, потому что так безопаснее. А ещё потому, что его рука болит так, будто он воспользовался ножницами не по их прямому назначению. — Ты хочешь, чтобы я прибрало за собой? — голос Майкла никогда не вызывает доверия, но сейчас в особенности. — Да, — кивает он, а затем вспоминает:— Только не облизывай меня! — Почему нет? — говорит оно весело, заставляя Мартина покраснеть. — Потому что это отвратительно, — отвечает Мартин, уверенный, что его голос выдаёт его. «Я боюсь, что у меня встанет. Я боюсь, что ты заметишь». Он боится, как всегда. — Правда? — смеётся Майкл. — Тогда, полагаю, мне придётся себя сдерживать. Мартин резко вдыхает—или перестаёт дышать—он не уверен, что из этого правда. Он бы предпочёл не делать ни того, ни другого. Майкл ничего не говорит; оно проводит своими пальцами по его руке, и рана пропадает, а кровь остаётся только на джинсах Майкла. — Спасибо, — бормочет он. — Я думаю, я пойду спать пораньше. Он не уверен, что сможет вынести нахождение здесь с ним ещё дольше. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я осталось? — спрашивает Майкл. — Нет, — тут же отвечает Мартин. (Он хочет—) (Того, чего ему нельзя делать, конечно же.) (Что ж, всё как обычно.) — То есть, я буду в порядке, — оно не упоминает его страх, хотя Мартин уверен, что оно всё ещё ощущает, как он витает в воздухе, наверняка смешиваясь с кое-чем ещё, чего, он надеется, оно не может почувствовать. — Тебе не нужно со мной нянчиться. Майкл долго смотрит на него, но потом кивает: — Я увижусь с тобой завтра. — Правда? Майкл лишь снова смеётся и говорит: — Спокойной ночи, Мартин, — а затем исчезает. Мартин ненадолго остаётся на диване, сжимая рукой то место, где оно порезало его и залечило рану. У него немного крови на ноге. Когда-нибудь, он полагает, на его коже не останется места, которое Майкл ещё не исполосовало. О-о, но тогда оно должно будет потрогать его—он вскакивает на ноги и целенаправленно идёт на кухню, пока эта мысль ещё не успевает полностью сформироваться. — Чашечка чая, чтобы успокоить твои нервы, — говорит он себе настолько строгим тоном, насколько может (то есть, совсем не строгим), — а потом ты отправишься спать. Он не особо концентрируется, пока заваривает чай, скорее всего, он уже смог бы сделать это с закрытыми глазами. Первый глоток обжигает, но в хорошем смысле, отвлекая его. Спустя ещё несколько глотков ему удалось перестать представлять, как Майкл прижимает его к кровати и проводит губами по его шее. Ещё один глоток, и он чувствует, как что-то холодное задевает его губу. Он замирает. Он очень рад, что его рука сама опускает чашку от его лица, и его взгляд опускается следом, и тогда: чай шевелится. И тогда: в нём всплывает червь, толстый, бурый и извивающийся, и совсем не такой, как черви Прентисс. Мартин кричит, что звучит менее трусливо, чем визжит, хотя это и ближе к правде, и швыряет чашку прочь. Она разбивается об кухонный шкафчик, осколки и чай разлетаются повсюду. Он вздрагивает, ожидая снова увидеть червя среди осколков. Ничего. Там ничего нет. Мартин неуверенно наклоняется вперёд, чтобы получше рассмотреть нанесённый ущерб. Никакого червя. — Мне показалось, — говорит он несчастно, полностью осознавая, что это не так. Когда в последний раз ужасы в его жизни оказывались всего лишь его воображением? Он облокачивается на тумбу и жалеет, что не попросил Майкла остаться.