что-то дивное и необычное

Мартина внезапно будит звон металла, ударяющегося об металл. Его сны, кошмары ли или что-то совершенно иное, ускользают от него, они так же неуловимы, как лучи солнца, падающие на него сейчас из-за того, что он забыл закрыть занавески. То, что он не помнит, скорее всего, к лучшему. В комнате всё ещё раздаётся лязг. Мартин бы волновался о грабителях, но, кажется, он знает, кто—что—шумит у него на кухне, да у него и красть-то нечего. Он протирает глаза, зевает и вылезает из постели. Этой ночью он спал неспокойно; Мартин уверен, что, взглянув в зеркало, обнаружит тёмные круги у себя под глазами. С этим ничего не поделаешь. Когда он убирался, то не нашёл червя, но это ещё ничего не значит. Он чувствовал, как что-то извивалось у его рта, его тошнит от мысли, что он мог бы случайно проглотить это проклятое существо; кто знает, что бы оно сделало с его внутренностями. Учитывая, как ему обычно везёт — заставило бы его сгнить изнутри. Мартин заходит на кухню, где раздражающий металлический звон подозрительно затих. Сложно сказать, что он ожидал увидеть, придя сюда. Скорее всего, как Майкл устраивает какой-то бардак, который ему бы пришлось со вздохом убрать. Уж точно не то, как Майкл стоит у плиты, вертит в руках чайник и издаёт звук, похожий на рычание, но если бы рычали катакомбы Парижа. Пока он смотрит, оно начинает яростно трясти чайник. Отсутствие какого-либо журчания выдаёт, что он пустой, и Мартин смеётся. Майкл поворачивается, всё ещё держа чайник: — Мартин, — говорит оно сердито, — что смешного? — Ничего, — ему удаётся перестать улыбаться и сделать более спокойное выражение лица, — совсем ничего. Продолжай, мне нравится за тобой наблюдать. — Я собиралось сделать тебе чай, — говорит Майкл, и он не уверен, звучит ли оно расстроенным или обиженным; любого из этих вариантов достаточно, чтобы его отвлечь, как и того, что оно пыталось заварить ему чай. Сначала посуда, а теперь это. Но у Мартина нет времени подумать, во что превратилась его жизнь, потому что Майкл снова трясёт чайник. — Твой чайник не работает. — Если ты его сломаешь, — говорит Мартин, стоя на месте, немного боясь идти вперёд, вдруг что-то тяжелое и металлическое полетит через комнату, — я заставлю тебя его заменить. — Я не сломаю его, — теперь оно точно звучит обиженным. Но Майкл останавливается, ставит чайник на плиту и сердито смотрит на него. Уголок губ Мартина приподнимается: — Думаю, даже если бы ты его сломало, то могло бы просто воспринять его починенным, да? — теперь он решается сделать шаг к плите, к Майклу, и берёт чайник. — Сначала нужно налить в него воду, — объясняет он, подходя к раковине, — а ещё неплохо бы зажечь плиту. Он ждёт, пока чайник наполнится, пытаясь не зевнуть ещё раз, и возвращается к плите—и замирает, потому что Майкл прижимается к нему со спины, будто приклеенное. Его рука, которая уже была на пути к ручке, падает на, к счастью, ещё холодную горелку: — Майкл? — Покажи мне, — говорит оно, и он не чувствует его дыхания над своей головой. Он немного поворачивает голову, и, господи, это одна из самых больших ошибок в его жизни—что говорит о многом, учитывая, какие ошибки он совершал—потому что один взгляд на Майкла, стоящее там, не говоря уже о том, что оно сказало, вызывает у него желание потянуться за чем-то совсем другим: — Показать тебе? — Покажи мне как, — оно кладёт свою руку поверх его, заставляя Мартина вздрогнуть. Оно не заостряет на этом внимания. — Я хочу сделать всё правильно в следующий раз. «В следующий раз». Майкл собирается попытаться сделать это ещё раз. Что важнее, Майкл собирается продолжать приходить сюда, и он уже должен был это осознать, если уж не почему оно делает это, то хотя бы сам факт, но, как и само Майкл, эта мысль отказывается укладываться у него в голове, кажется непостижимой, непостоянной. Он чувствует прилив тепла у себя в груди и крепче сжимает ручку чайника только для того, чтобы не дать себе положить ладонь Майклу на щёку; он думает, понравилось бы ему, если бы Мартин начал называть его «любимым» или «дорогим». — Конечно, — говорит Мартин. Майкл не может не знать, чего он хочет. Разве это возможно не заметить? Сложно представить, что его «пожалуйста» не написано у него на лбу большими буквами. — Ты мыслило в правильном направлении, но тебе нужно было вскипятить воду. Майкл остаётся вплотную прижато к нему, пока он это объясняет, даже когда Мартин пытается сделать шаг назад, чтобы показать, где шкафчик, в котором хранится чай: — Осторожно, — говорит оно мягко, и он всё-таки решает остаться на месте, и просто указать на шкафчик рукой. — Он лежит там. Можешь просто... выбрать, полагаю. Я бы сказал, взять такой, какой понравится и тебе, но ты всё равно никогда его не пьёшь, так что это неважно, наверное. Оно коротко смеётся; у Мартина бегут мурашки. Затем оно отходит от него, оставляя его стоять перед плитой одного. Он смотрит, как оно пересекает кухню. Его движения отвлекают. Майкл всегда такое текучее и плавное, но при этом неправильное, почти что слишком размеренное, почти что слишком изящное. Это, как и его руки, напоминает ему, что оно не человек, но он уже перестал притворяться, что это имеет хоть какое-то значение. Майкл берет чайный пакетик из шкафчика и возвращается к нему, Мартин прикусывает свой язык, чтобы сконцентрироваться: — Помнишь, как я спрашивал тебя, рассказывал ли тебе кто-нибудь про личное пространство? — Нет, — говорит Майкл, — никто никогда не говорил со мной так, как ты. — Нет, — отвечает Мартин, только делая вид, что это его не тронуло, — полагаю, никто так не делал, — он отталкивает его немного назад, и спустя несколько минут они уже перебираются на кухонный стол, где Мартин осторожно мешает чай ложкой. Пока что он не нашёл никаких признаков червей (и они же наверняка не посмеют появиться, пока Майкл здесь?), но он всё равно не уверен, что хочет подносить чашку ко рту: — Как так вышло, что ты не знаешь, как заваривать чай? — Я никогда не делало этого раньше, — Майкл, как обычно, не обращает внимания на свою чашку и смотрит, как на этот раз Мартин не пьёт свой чай. Он сомневается, стоит ли озвучивать свою следующую мысль: — Но Майкл Шелли— Майкл прищуривает глаза, заставляя его сердце заколотиться, почти как у кролика, замеченного волком: — Ты же знаешь, что я не Майкл Шелли. — Точно, — говорит Мартин лёгким тоном. — Точно, я это знаю, я просто подумал, что ты могло бы—знаешь что, сделаем вид, что я ничего не говорил. Я просто удивился. Все знают, как делать чай. — Правда? — Ну, все англичане. — Я не англичанин. — И ко всем ты тоже не относишься, наверное, — Мартин наконец делает большой глоток, чувствуя вкус кровавого апельсина, вишни и яблока на своём языке; после этого он замечает, что Майкл смотрит на него с любопытством. — Что? — Ты не собираешься идти в то жалкое подобие логова Ока сегодня, — говорит оно. — Нет, сегодня выходной, я спросил у Джона, стоит ли мне всё равно прийти, но он... нет, я туда не пойду. — Что ты будешь делать вместо этого? — Зная, как мне обычно везёт, умру, — говорит Мартин лёгким тоном, но, когда Майкл одаривает его за это пронзительным взглядом, он в спешке добавляет: — Я шучу, Майкл, у меня нет никаких планов. — У тебя нет никаких человеческих друзей, с которыми ты собираешься провести своё время? — Эм. Ты, наверное, достаточно наблюдало за мной и болталось рядом, чтобы знать, что у меня, как бы, нет.... — это неприятно, вслух признавать, что у него нет друзей. — Ты мог просто не видеться с ними в это время. Мартин пожимает плечами; он думал, что они с Тимом всё ещё друзья, но что поделать: — У меня никого нет, Майкл. — У тебя есть я, — говорит Майкл. Мартин испытывает то самое странное чувство, похожее на бабочек в животе: — У меня есть ты. — Мартин, — говорит оно, пока он ещё не успел прийти в себя, — ты бы хотел сходить в парк? Неожиданная смена темы заставляет бабочек в его животе замереть. Хотя, с другой стороны, может тема вовсе и не менялась: оно ведь только что спросило, что он собирается делать на этих выходных. Нелегко уследить за тем, в каких направлениях движутся мысли Майкла: — Чего? — В последнее время ты был напряжён, — говорит оно и замолкает, явно ожидая ответа. — Да, — отвечает Мартин растерянно, — какой-то цирк пытается устроить конец света, и ты сказало мне, что у меня есть хозяин, о котором я даже не знал, и— — Ты бы хотел сходить в парк? — повторяет Майкл и задумчиво добавляет: — Со мной? Мартин чуть не ударяется головой об стол. И вот поэтому через час он стоит перед шкафом и жалеет, что не нашёл времени обновить свой гардероб ни разу за последние три года— — Ох, да ради всего святого, — ругает он себя. Это же Майкл. Он ведь не собирается на свидание с—его мысли запинаются—Джоном—он проведёт день с чудовищем, которое уже несколько раз видело его в трениках, Майклу не будет дела до протёртой коленки на его джинсах или дырки в футболке. Он хватает что-то вслепую и вскоре даёт Майклу знать, что готов идти; он делает вид, что не замечает, как оно смотрит на него.

***

Это хороший день для прогулки в парке. Солнце светит, не видно ни тучки, и в меру тепло. Ближайший к квартире Мартина парк вообще тяжело назвать парком, но неподалёку от следующей станции метро есть ещё один, гораздо больше и ухоженней. Всю поездку он старался не думать о том, как это странно, ехать с Майклом в метро. Кажется, никто вокруг не замечал в нём ничего неправильного. Возможно, они смотрели недостаточно внимательно; но, скорее всего, Майкл просто не позволяло им увидеть. Оно держало свои руки при себе. Они начинают идти по мощёной тропе, их спуск по холму кажется скорее теоретическим, чем настоящим; от Мартина не ускользает то, что большая часть времени, которую он проводит с Майклом, ощущается примерно так же. — Для чего люди приходят сюда? — спрашивает Майкл, окидывая взглядом окружающую их зелень. Здесь довольно много людей: небольшая армада детей, играющих в догонялки, кучка подростков, пинающих футбольный мяч между собой, несколько человек на пикнике, а ещё здесь есть парочки, которых Мартин просто не мог не заметить, особенно когда он видит, как Майкл замечает их. — Чтобы воспользоваться хорошим деньком, — предполагает Мартин, — насладиться солнцем. Майкл с подозрением смотрит на упомянутое светило, будто пытаясь понять, что в нём такого особенного, и Мартин не может не засмеяться. — Что смешного? — Ты просто восприняло это слишком буквально. — Я лишь подумало, — возражает Майкл, — что я никогда не замечало солнца, только то, что оно держит тени в узде. Они древнее меня, но нельзя позволять им слишком возгордиться. Мартин вздрагивает. Майкл говорит о тенях так же, как об Оке или улье плоти: будто это что-то существующее на самом деле, и некоторые показания, которые он читал, это подтверждают. Он молчаливо соглашается, и тогда Майкл берёт его за руку И с мозгом Мартина случается что-то очень похожее на короткое замыкание. Его пальцы странные, будто в них слишком много костей, и даже те, которые и должны в них быть, расположены неправильно, но, хотя на это стоило бы обратить внимание, Мартин совсем не замечает этого. Он замечает только, как движется рука Майкла, потому что оно взяло его руку под неправильным углом и, кажется, не знает, как лучше её расположить; он полагает, что оно никогда до этого не держалось с кем-то за руки, и именно эта мысль— — Что ты делаешь? — его голос звучит только немного сдавленным, что он уже считает победой. — Я надеюсь, что ты не нуждаешься в объяснении, — говорит оно, продолжая поправлять их руки, всё ещё находящиеся в неудобном положении, и он (не думает, что делает) (вообще не думает) (как он должен это делать?) (Майкл держит его за руку) издаёт раздражённый звук и сдвигает свою руку, как надо, пока ладонь Майкла не оказывается прижата к его (этой кости, вот тут, точно не должно здесь быть) и их пальцы переплетаются, и оно продолжает: — Ты достаточно умён, чтобы знать, Мартин Блэквуд. У Мартина вырывается что-то похожее на всхлип или на смешок (что-то неопределённое), и ещё одно «пожалуйста» чуть не срывается с его губ, но он вовремя останавливает себя, (и пальцы Майкла неострые, ему совсем не больно) потому что Майкл старается быть с ним нежным (потому что он хочет—) (потому что Майкл держит его за руку). — Я знаю, что ты делаешь, — отвечает он, хотя не знает, конечно же он не знает, — я просто не уверен, знаешь ли ты. — Ты думаешь, я не знаю, что значит держаться за руки? — Я же не знаю, что ты знаешь, — он будто вовсе перестал замечать, что происходит вокруг. Его внимание сосредоточено только на одном, на себе и Майкле. Рядом с ним только Майкл, и их локти соприкасаются при каждом шаге. Рядом с ним только Майкл, его рука не совсем тёплая и не совсем холодная, а, скорее, напоминает ему покалывание в онемевшей конечности, если так можно описать температуру, и его кожа на ощупь не совсем как кожа, но и не слишком не похожа на неё, так что он не против. Рядом с ним только Майкл, и оно говорит, что знает. Но правда ли это? Правда ли Майкл знает? Есть ли у Майкла хоть малейшее представление о том, что оно с ним делает? Представляет ли Майкл, как сильно Мартин хотел этого, хотел—хочет—ещё большего? — Я знаю, — говорит оно; но оно просто не может знать. — Так что, ты всегда держишься за ручки со своими жертвами? — Вот как ты себя видишь? — Не знаю. Я же наверняка чья-то жертва, да? А с тобой сложно сказать. Майкл издаёт многозначительное «хм-м». — Тогда как бы ты меня назвало? Майкл спокойно смотрит на него: — Мартин, — решает оно, недолго думая. Мартин сглатывает и позволяет своей руке расслабиться, позволяет себе прижаться немного ближе к Майклу. Он может просто подыграть ему, ненадолго притвориться, что он на свидании с прекрасным мужчиной. Что плохого, если он всего на один денёк сделает вид, что его мечты стали реальностью? Ему будет больно, вот что. (Что ж, в этом нет ничего нового) (Он не расслаблен, не совсем, но он напряжён не от страха) (Не от такого страха) Понемногу он начинает снова замечать что-то кроме Майкла. В центре парка есть пруд, который, как Мартину всегда казалось, прекрасно бы подошёл для катания на коньках, если бы лёд на нём хоть когда-нибудь становился достаточно толстым, чтобы это было безопасно, и один или два склона, с которых дети катаются на санях, когда выпадает достаточно снега для того, чтобы в этом был смысл. Деревья растут кучками или по отдельности, в основном это ольхи, и ивы, и берёзы, и разбросанные кое-где цветы, посаженные не в клумбах, чтобы казаться дикими. Но очевидно, что это человеческая, искусственная дикость, не созданная природой; Майкл тому подтверждение, тому, как ощущается что-то дикое, противоестественное, и неприрученное, и необъяснимое, и это явно не должно так нравиться Мартину. (Но ему нравится. Настолько, что он чувствует глухую боль в груди.) — Давай пойдём вон туда, — Мартин показывает на озеро своей свободной рукой, потому что это самое безопасное, что он может сказать сейчас. — Как пожелаешь, — говорит Майкл и следует за ним по траве. Как он пожелает. Боже. Мартин уверен, что у него ещё никогда так не пересыхало во рту. Но он пытается сказать что-нибудь, несмотря на это, запинаясь на: — Ты когда-нибудь... — и: — Ты хочешь... — а затем: — Неважно, — когда его щёки уже начали краснеть. — Делало ли я когда-нибудь что? — Я же сказал, неважно, — о чём он вообще думает? Спросить у Майкла, целовало ли оно кого-нибудь? Хочет ли оно поцеловать его? Это отвратительно; это должно быть отвратительно, но это не так, он прижимается ближе. — А-а, — голос Майкла будто бы растекается вокруг него, заглушая крики детей, и смех, и чьи-то разговоры, и он старается—безуспешно—не думать о том, когда ещё оно может звучать точно так же, — как пожелаешь, Мартин. Мартин прикусывает свою нижнюю губу, чтобы не сказать что-то невероятно глупое. Он видит, как девочка лет десяти или одиннадцати бежит к своей матери, и думает, что эта девочка, возможно, боится чудовищ в своём шкафу, но она ничего не знает о чудовищах, и раньше он бы посчитал, что ей повезло, но сегодня, стоя под ярким светом солнца рядом с Майклом, он бы ни за что не отказался от ужасной правды, потому что это значило бы отказаться и от этого чудовища, которое так легко проникло в его жизнь, и он не хочет— — Давай посидим, — наконец говорит он немного отчаянно, и это наверняка слышно в его голосе, но что он может с этим сделать? — Сейчас я просто хочу посидеть. Они могут посидеть, и Мартин может взять себя в руки. От всего этого у него уже голова идёт кругом (ха!), и последнее, чего он хочет, это начать нести какой-то бред как дурак или расплакаться и не суметь объяснить почему, и ему кажется, что он правда расплачется, если Майкл скажет: «как пожелаешь», — ещё раз. Хотя сесть — это довольно простой процесс, но он проходит не так гладко, как Мартину хотелось бы, а усложняет себя. Его нога цепляется за торчащий корень дерева, и он спотыкается—земля приближается к его лицу—он уже готовится к неприятному столкновению—в какой-то отдалённой, озадаченной части его разума проскальзывает мысль, что Майкл хотя бы сможет залечить его синяки—когда рука обхватывает его талию, его поднимают и ставят на обе ноги. Майкл вздыхает и разворачивает его лицом к себе, и Мартин знает, что он должен сказать спасибо, но дар речи пока что его покинул; он не может не заметить его руку, которая кажется больше, чем должна быть, когда она обвивает его бёдра. — Ты совсем не осторожен, — говорит Майкл тоном, который Мартину хочется назвать ласковым. Оно смотрит на него с любопытством, будто пытается понять, что с ним такое. — Ну конечно, — Мартин собирается сделать шаг назад. Но рука Майкла всё ещё вокруг него, его ладонь покоится чуть выше его поясницы, и он пока не закончил притворяться. — Я же здесь с тобой, да? Майкл смеётся, и его губы очаровательно изгибаются: — Да, это так. Сейчас был бы прекрасный момент для поцелуя, если бы Майкл было человеком. Он всё ещё хочет встать на носочки—и ему нравится мысль, что ему пришлось бы подняться на носочки, и, возможно, он бы всё равно не совсем дотянулся; Майкл гораздо выше его скромного роста в шесть футов, словно оно не знает, насколько высоким должен быть человек—он хочет узнать, какое оно на вкус— Он опускает свой взгляд на траву. Если бы Майкл было человеком; он в ужастике, а не в романтической комедии. (Это не заставляет его передумать.) (И перестало заставлять уже некоторое время назад, если честно, но то, что он честен с самим собой, не значит, что он должен быть честен с Майклом.) (Майкл само воплощение нечестности, с телом, и голосом, и губами.) (И снова он про его губы) — Будь осторожнее, Мартин, — Майкл проводит пальцами по его щеке, и по ней стекает немного крови—теперь оно наклоняется к нему—вот его рот, и эти губы, снова слишком близко и недостаточно близко—его сердце замирает, и он отталкивает эту мысль. Мысль отказывается уходить далеко. То, что губы Майкла слегка касаются кожи рядом с его ухом, совсем не помогает. Оно же должно слышать, как сильно колотится его сердце, да? — во времени, проведённом со мной, и без того хватает опасности. Майкл выпрямляется, и Мартин больше, чем немного разочарован, что оно его не поцеловало. Мартин больше этого не вынесет. Он смотрит себе под ноги, чтобы ни за что не зацепиться в этот раз, освобождается от руки Майкла и отходит назад, пока не упирается спиной в ствол дерева. Он неуклюже плюхается на корни и траву и смотрит на Майкла снизу вверх; с этого ракурса оно кажется ещё выше. Может, это и правда так. — Ну что? — говорит он. Майкл осматривает его, по крайней мере, так ему кажется. При нынешнем положении солнца трудно сказать, куда направлен его взгляд. Наверное, тут есть какая-то шутка о том, что на Майкла невозможно смотреть, о том, что Майкл выжжет его глаза, о прекрасных вещах, и Икаре, и солнце; наверное, это скорее стих, а не шутка; наверное, он вообще не должен думать об этом. От этого его сердце болезненно сжимается; такое чувство, будто это заставляет каждую рану, которую Майкл оставило на его коже, снова открыться. — Будь здесь, — вдруг говорит Майкл и уходит ещё до того, как Мартин успевает понять, о чём оно. Он смотрит Майклу вслед, пока оно вовсе не исчезает из виду. Никто не подходит к нему. Он думает, могут ли другие люди видеть то же, что и он, когда смотрят на Майкла, замечают ли они, что что-то не так с лицом этого человека (но разве весь смысл не в том, что оно не человек?) или с его руками, или то, что оно гнётся и растягивается так, как не могут люди. Именно всё это так нравится ему в Майкле. (И то, как оно водило пальцем по его лицу и почти с изумлением повторило: «веснушки», — сидя на его диване.) (И то, как оно произносит его имя, тоже, а ещё то, что оно попыталось приготовить ему чай этим утром; ему нравится ужасно многое в Майкле.) Мартин делает глубокий вдох, ожидая почувствовать запах травы и земли, но замирает, улавливая в воздухе примесь чего-то мёртвого и гнилого. Это первое, что он замечает. Затем он слышит птичье пение. Оно неправильное, нестройное и слишком резкое, будто птица со сломанной шеей пытается свистеть. С нарастающим ужасом Мартин смотрит вверх—на ветке перья и кости—с его губ срывается испуганный звук. Он бросается вперёд, сначала ползёт на коленях, а потом поднимается, поднимается на ноги. Он заставляет себя не бежать и не оборачиваться, пока не доходит до тропинки у края пруда. Когда он смотрит назад, то видит на дереве лишь скворца и слышит обычную птичью трель. Он вздрагивает и движется дальше по тропе. Майклу придётся просто как-нибудь найти его. Пока он идёт, то опускает свой взгляд на траву—это неизбежно, правда, это же всё-таки парк—и всё в порядке, всё правда в порядке, это просто трава, где кувыркаются дети, и кучка студентов устроила пикник, и лабрадор бежит за брошенной летающей тарелкой, и совершенно ничего необычного не происходит, потому что с чего бы этому происходить, пока он не видит червя. Мартину едва удаётся заглушить собственный вскрик. Он огромный, длиной с его ладонь и толще его большого пальца, и он выползает на тропинку перед Мартином. Он останавливается там ненадолго а потом начинает двигаться (совсем не как серебристая армия Джейн Прентисс) медленно (так медленно) к нему. Мартин делает шаг назад. А потом ещё один, и ещё один, и так до тех пор, пока червь не должен был уже совсем пропасть из его поля зрения, но он будто выжжен на сетчатке его глаз. Ему кажется, его сейчас стошнит. Он отворачивается от червя, думая, куда подевалось Майкл—и врезается в кого-то. Не в кого-то. — Ты в порядке, Мартин? — спрашивает Майкл, осматривая его так, будто снова собирается наклониться и понюхать его. Сейчас он бы был даже не против. — Ага, — говорит Мартин, и это хотя бы звучит убедительно. Он проводит рукой по своим волосам, — да, конечно, со мной всё хорошо, эм-м—Майкл? — Да? — говорит оно с некоторым сомнением. Его внимание привлекло то, что у Майкла в руке: — Что это? Майкл слегка прищуривает глаза: — Это тебе, — говорит оно и протягивает ему—ради бога, это какое-то безумие—рожок с мороженым. Оно с посыпкой. Мартин не имеет ни малейшего представления, как—Майкл когда-нибудь доведёт его до белого каления— они всё-таки на свидании? На самом деле? Может, ему и правда стоило поцеловать Майкла раньше. Рука Мартина дрожит, когда он берёт рожок, и ему кажется, что дело не только в черве, и перьях, и костях. Он начинает лизать мороженое, не упуская того, как взгляд Майкла следует за движениями его языка; он думает, стало бы оно смотреть на него точно так же, если бы он лизал его— Нет, нет, хватит уже. (У Майкла вообще есть—?) (Хватит.) — Твоё лицо очень красное, Мартин. — Заткнись, Майкл, — бормочет он и, не задумываясь, переплетает их руки, его ладонь ложится на предплечье Майкла так, будто они делали это уже тысячу раз. Майкл переводит взгляд на их руки, затем обратно, и на секунду его лицо перестаёт быть похожим на лицо, хотя рот, которого там нет, всё ещё улыбается. — Ты заплатило за это? — Настолько, насколько известно кассиру — да. — Майкл, — но Мартин просто делает глубокий вдох и считает до трёх. Он правда не в настроении читать лекцию о том, что воровать плохо, по крайней мере, не сейчас. Когда он выдыхает, Майкл повторяет: — Ты в порядке, Мартин? — Я же сказал, что да. — Ты не можешь соврать мне. — Тогда почему ты вообще спрашиваешь? — он собирался огрызнуться, но в итоге это просто прозвучало устало. Майкл обдумывает это, наклоняя голову, заставляя свои кудри колыхнуться, и Мартину всё ещё хочется провести по ним руками, несмотря на—всё, на червей, на перья и на кости: — Потому что, — говорит оно в итоге, — я хочу знать. Мартин сглатывает: — Ладно. — Ладно? — Ладно, — они продолжали идти, пока говорили, и Мартин надеется, что червь остался далеко позади, надеется, что он не ползёт за ними, пока Майкл так хорошо возвышается рядом с ним. — Я просто удивился, наверное? Никто никогда не хочет знать. Обо мне. В порядке ли, — он замолкает и заканчивает вялым, — я. Никто не спрашивает. Когда он говорит это, Майкл выглядит одновременно довольным и недовольным; а может, ни то, и ни другое, может, оно просто пытается привести своё лицо в порядок. Оно ничего не отвечает. — Пойдём, — говорит Мартин после небольшой паузы, — вот сюда. Они садятся на пологий склон, на таком было бы невозможно кататься на санках, но зато можно неплохо отдохнуть. Или можно было бы, будь Мартин сейчас в состоянии расслабиться. Он пытается отвлечь себя своим обманом купленным мороженым. Наверное, он должен сказать что-нибудь, но он всё ещё не знает, о чём вообще можно поговорить с Майклом («хорошая погодка сегодня, да?» — вряд ли подойдёт), и он старается не упомянуть, о чём на самом деле думает, что уже вошло в привычку, спасибо работе в Архиве. Но тогда в чём вообще смысл? Он собирается с силами и говорит: — Почему мы здесь? — это не совсем тот вопрос, который он хотел задать, но он достаточно близок, и ему нужно с чего-то начать. — Почему? — повторяет Майкл. — Потому что я спросило тебя, хочешь ли ты пойти, и ты согласился. — Да, — Мартин ковыряет землю носком своего ботинка, — но почему ты спросило? — Потому что, — говорит оно, — мне нравится видеть тебя под светом солнца. Мартин еле заставляет себя посмотреть ему в глаза; у него совсем не получается скрыть дрожь в своём голосе: — Я думал, ты сказало, что никогда не замечало солнца. — Я замечало не солнце, — говорит Майкл, не раздумывая, — я замечало тебя. «Майкл», — не говорит он. — Но почему? — спрашивает он вместо этого срывающимся голосом. Майкл смотрит на него (всегда смотрит на него, он уже привык к этому ощущению), и он ненадолго закрывает глаза, словно это поможет ему сбежать. То, сколько раз ему приходилось успокаивать себя сегодня, уже просто нелепо. Когда он открывает глаза, Майкл всё ещё разглядывает его, и ему хочется просто наклониться вперёд и—и наконец разобраться, получить свой дурацкий ответ. Но вдруг оно оставит его? (Ну, зато он будет знать.) Но он не хочет, чтобы оно оставило его сейчас. (Он боится этого так же, как и всего остального.) — Нельзя, чтобы тени что-то себе надумали, — говорит Майкл, мрачно смотря на них, что довольно иронично. Но это не ответ. У Мартина получается немного улыбнуться, просто приподнять один уголок рта: — Ты пытаешься сбить меня с толку, да? — Нет, — говорит Майкл настолько серьёзно, что шутка Мартина вдруг приобретает неприятное послевкусие. — Извини, — бормочет Мартин и отводит глаза, пока он не успел сделать или сказать ещё что-нибудь глупое, то есть, что-то ещё глупее того, что уже успел. — Есть какая-то причина, по которой я не должно замечать тебя? — спрашивает Майкл. Мартин только смеётся. «Потому что ты такое, какое есть, и я такой, какой есть, и под этим я подразумеваю ‘постоянно напуганный’, я же уже говорил тебе». — Не знаю, — получается сказать у него через какое-то время, потому что Майкл, похоже, ждёт ответа. — Наверное, нет, — он кивком указывает на то, что осталось от рожка с мороженым. — Хочешь немного? Он ожидает, что оно скажет нет. Майкл не ест человеческую еду. То количество чая, которое ему пришлось вылить в раковину, прекрасное тому подтверждение. — Да, — говорит оно, и Мартин удивлённо моргает, но протягивает ему рожок. Майкл берёт его запястье длинными, нежными пальцами. Оно звучит так, будто это всё его очень забавляет: — Я имело в виду не мороженое. А. Вот и его шанс выставить себя идиотом, предоставлен ему как сцена, на которую он, без каких-либо сомнений, готов подняться для Майкла: — А что ты имело в виду? Майкл тянет его к себе, и он не сопротивляется, как глупый, на всё согласный агнец на заклание, пока он не оказывается на коленях между его ног. Мороженое падает из его руки в дар муравьям. Это опасно. Очень, очень опасно. Майкл ловит и другую руку Мартина, всё время смотря ему в глаза, и пальцы на его второй руке острые, указательный вырезает глубокую линию на его ладони, и у Мартина вырывается звук удивления и боли. — Слишком сильно? — спрашивает Майкл. По его ладони к запястью стекает тёплая кровь. — Н-нет, — получается сказать у него. Майкл подносит его запястье к своему лицу. Он не чувствует дыхания на своей коже, когда оно тихо говорит: — Ты позволишь? — Пожалуйста, — отвечает он, и губы Майкла изгибаются в улыбке, после чего оно начинает слизывать кровь с его кожи, проводя языком от запястья до ладони, и это уже слишком, Мартин не настолько хорош в самоконтроле, уж точно не может держаться вечно, и в воздухе раздаётся стон, и он не сразу понимает, что это его собственный. Майкл так и не свело своих голодных и диких глаз с его. — Майкл, — говорит он; Мартин не знает, чего просит, но может быть Майкл знает, потому что оно снова проводит языком по его коже, и он ёрзает, и если когда и было подходящее время для— — Я готов возвращаться домой, — говорит Мартин, хотя это совсем не то, что он пытается сказать, он пытается сказать, что хочет спрятаться, он пытается сказать, что хочет оказаться с Майклом в своей постели, неважно сверху или снизу, главное, чтобы оно было там. — Как пожелаешь, — бормочет оно в его ладонь.