что-то дивное и необычное

Поездка до дома даёт Мартину подходящую возможность собраться с мыслями. У него получается, в каком-то смысле. И не получается, в нескольких других. Ему кажется, что скоро он сломается, но что именно это значит, пока неясно. Он думает, будет ли ему больно. (Нет). (Он думает, насколько ему будет больно.)

***

Они проводят оставшуюся часть дня в гостиной. У Мартина на коленях лежит книга, но он не уделяет ей достаточно внимания, чтобы можно было сказать, что он читает; Майкл неподвижно стоит у окна и смотрит на улицу или, может, на дождь. Взгляд Мартина всё время возвращается к Майклу, будто у него есть своё гравитационное поле. Люди не настолько неподвижны. Люди как минимум дышат. Мартин помнит, что когда-то это имело для него значение. Теперь это неважно, только он не уверен, способно ли Майкл дать ему то, что он ищет. «Способней Джона», — думает он, и это довольно отдалённая мысль, пока Мартин не осознаёт её достаточно, чтобы за ней последовало, — «Готовей Джона». Сегодня у них, как ни посмотри, было свидание. Он даже не уверен, было ли оно их первым. «Мне бы хотелось видеться с тобой иногда». И Майкл сдержало своё слово, да? Майкл уже более-менее начало въезжать сюда. — Ты о чём-то задумался, Мартин? — голос Майкла отвлекает его от начала этой опасной мысленной спирали (о, ха-ха, очень смешно), и он видит, что оно повернулось к нему. Оно не улыбается, просто терпеливо ждёт. — О куче всего, — говорит Мартин. — О тебе. Майкл не удивляется: — Что именно обо мне? Мартин смеётся: — Куча всего. — Ты хочешь об этом поговорить? — говорит Майкл с любопытством, но отстранённо, и Мартин думает, что это должно заставить его чувствовать себя хуже, а не лучше, но это избавляет его от лишнего давления, успокаивает его нервы. Он ощущает покалывание в том месте на своей ладони, по которому оно провело пальцем, а затем языком. — Не думаю? — Мартин трясёт головой, выражение лица Майкла не меняется. — Я собирался пойти спать? — всё ещё ничего. Он неуверенно говорит: — Можешь оставаться, если хочешь? — Да, на какое-то время, — отвечает оно, и Мартин встаёт с дивана, пока он не успел попытаться пригласить его в свою спальню. Если бы оно хотело быть там, ему бы не потребовалось приглашение. (Оно даже не сказало: «с твоего разрешения», — когда оставило свою дверь в стене его квартиры. Даже не сказало: «как пожелаешь».) Майкл снова поворачивается к окну, и Мартин уходит из комнаты под звук пальцев, постукивающих по стеклу. Они неестественно клацают. Не человек. Это заставляет его улыбнуться, хотя и не должно.

***

(В своём сне он снова находит Майкла.) (В этот раз они на диване. Не на диване Мартина. Этот насыщенного, греховного красного цвета. Он сидит у Майкла на коленях, его кофта куда-то пропала, и его запястья прижаты к дивану. Пот стекает по его спине.) (Майкл вытворяет что-то ужасно необычное своим языком.) (Мартин скулит, когда оно прерывает поцелуй и кокетливо улыбается ему: — Скажи мне, чего бы ты хотел.) (У него во рту не должно быть так сухо после всех этих поцелуев. Он облизывает свои губы: — Я непривередливый.) ( — Скажи мне, — говорит оно, его хватка на запястьях Мартина усиливается) (А потом пропадает) (Майкл пропадает) (Вокруг только чернота) (Мартин один) (В невозможной, непроглядной, тихой, удушающей темноте) (И тогда она перестаёт быть тихой) (— Майкл?) (Он знает, что это не оно, но) (И ему отвечает не Майкл. Раздаётся крик, одновременно похожий на ястребиный и совершенно другой. Тьма отступает, и Мартин снова может дышать, только он не уверен, хочет ли, потому что воздух здесь пахнет чем-то кислым и гнилым, будто что-то умерло и пролежало на солнце несколько дней. Мартин чувствует подступающую тошноту.) (Над ним раздаются взмахи крыльев. Он смотрит вверх; и тут же жалеет об этом.) (Это точно не птица.) (Существо, летающее над ним, кружащее как стервятник, в большей степени состоит из чешуи, и костей, и чего-то слишком белого и густого, чтобы быть кровью, а не перьев. Его тело огромно, каждое крыло длиной с Мартина. Он видит проблеск разума в его глазах. Оно медленно опускается; кажется, оно играет с ним.) (По запястьям Мартина всё ещё стекает кровь от пальцев Майкла. Его собственные хватаются за ткань под ним, только теперь это не ткань, а земля—и что-то извивается под его ладонью, и он не хочет сводить глаза с этой штуки в воздухе, но вдруг его вторую руку тоже задевает что-то склизкое.) (Черви. Толще гусениц, покрытые таким же слоем чего-то белого, что и то существо над ним. У Мартина вырывается приглушённый крик.) И он просыпается. Мартин не сразу понимает, что лежит в своей постели, что темнота не поглотила его, чтобы черви и та штука могли добраться до него, пока он не видит. Его ноги так сильно дрожат, что он практически вываливается из кровати, когда пытается встать. — Майкл? — зовёт он. И не получает ответа. Когда Мартин опирается на дверной проем, выходя из спальни, то замечает, что его пальцы тоже дрожат. Что он весь дрожит. «Нелегко защищать тебя, когда ты предлагаешь себя другим, когда ты приглашаешь их в себя». Вот что оно имело в виду? Он сам навлёк это на себя, когда предложил мисс Хендриксон понести скворечник? Майкл было право, обвиняя его? Мартин сползает на пол, всё ещё опираясь спиной на дверной проем, и прижимает свои колени к груди. Его глаза более-менее привыкли к темноте, но ему не нужно видеть, чтобы найти то место на своей руке, где всё ещё находится метка Майкла. (И где само Майкл? Оно должно защищать его, разве нет?) Он давит на неё пальцами, сильно, и его накрывает приступ тошноты, а во всей руке вспыхивает резкая боль. Такое чувство, будто что-то ползёт по его венам и к нему в горло, и Мартин становится на четвереньки, но его так и не рвёт. У него уходит несколько минут, чтобы снова, шатаясь, подняться на ноги, прежде чем пройти по коридору, держа одну руку у стены, просто на всякий случай. Его шаги становятся более уверенными (по крайней мере, так он себе говорит, и какая разница, правда это или нет?) к тому времени, как он доходит до двери Майкла. Мартин вспоминает, как ходил по этим коридорам с Тимом, и его грудь болезненно сжимается. Как он был там в ловушке целыми днями, которых просто—не было. Как менялись ковёр и стены, и картину, которая повторялась снова, и снова, и снова у них на пути, как бы долго они ни шли. Если он войдёт туда сейчас, сможет ли найти Майкла или просто потеряется? Мартин тянется к чёрной металлической ручке— (Найдёт ли Майкл его?) Дверь открывается. — Я бы не советовало делать этого, Мартин. Он не успевает разглядеть никаких деталей коридора, когда Майкл проходит через дверной проем и позволяет двери захлопнуться за собой. — В чём дело? Мартин вдруг чувствует себя нелепо, пока стоит здесь в своей пижаме и тянется к двери, которой не должно существовать: — Просто плохой сон. Майкл осматривает его с головы до ног. Оно дотрагивается до его лица, и ему кажется, что оно проверяет, нет ли у него жара, пока оно не наклоняется и не смотрит на его руку: — Это нечто более серьёзное, — говорит оно, нахмурившись и раздув ноздри, — пойдём, обратно в постель. И после этого, ни секунды не сомневаясь, словно они делали так уже кучу раз, Майкл отводит Мартина в его спальню. Оно усаживает его прямо на одеяло, и он облокачивается на подушку, а Майкл садится на край кровати, всё ещё недовольно смотря на него. — Это было сделано чем-то ещё, — говорит Майкл, проводя подушечкой одного пальца под его губами, — это не моё. — Нет, — отвечает Мартин, — мне вообще не снятся кошмары про тебя в последнее время. Потому что, когда он видит Майкла в своём сне, то это уже не кошмар. (Даже сегодня всё начиналось довольно неплохо.) Лицо Майкла принимает странное выражение, будто оно одновременно довольно и растеряно. Оно окидывает его комнату взглядом: — Можешь возвращаться ко сну. Ничто не посмеет прийти, пока я здесь. — И ты не исчезнешь через свою дверь, когда я засну? — эта мысль заставляет его нервничать. — Нет, — говорит Майкл, проводя своими слишком костлявыми, но сейчас совершенно безвредными пальцами по его щеке, запуская их в его мокрые от пота волосы. Он неосознанно прижимается к его ладони; рука Майкла замирает, но всего на секунду, после чего продолжает свои успокаивающие, равномерные движения, — я буду здесь. Последнее, что он слышит, прежде чем фракталы за его веками заставляют его провалиться в сон, это: — Спокойных снов, Мартин Блэквуд. Не впускай никаких других чудовищ.

***

В этот раз он видит сон о смехе и острых пальцах.

***

Воскресенье, наполненное фракталами и недописанными четверостишиями, пролетает незаметно. Утром Мартин просыпается и видит, как Майкл ходит из угла в угол, нет, прямо-таки рыщет у подножия его кровати, его тело искривляется (он бы даже сказал блуждает), пока он смотрит, его конечности невозможно длинные, его руки такие же огромные, как тогда в туннелях, прекрасные очертания его лица пропали и были заменены помехами, как на радио со слабым сигналом. Он некоторое время смотрит на Майкла, у него перед глазами всё плывет, уходит под волны, уносится прибоем и тонет, прежде чем он говорит: — Майкл. Чудовище (не у него под кроватью) смотрит на него. Ему так кажется, по крайней мере. Его лицо всё ещё не вернулось, и наверняка вот он, тот самый момент, когда Мартин снова начнёт бояться его, как раньше, только ужас так и не возвращается. (Было гораздо проще, когда оно его пугало.) — Мартин, — говорит Майкл неприятно приятным тоном с чем-то вроде раздражённой вежливости, и Мартин неосознанно прикрывается одеялом как щитом, — я бы было тебе очень признательно, если бы ты прекратил привлекать к себе всевозможных существ. — Извини? — говорит Мартин скорее растерянно, чем виновато. Лицо Майкла—оно не становится другим, нет. Мартин не может точно сказать, когда оно изменяется, потому что оно не изменяется, его лицо всегда было странными помехами, и оно всегда было настолько очаровательным, чтобы заставить его сердце остановиться. (Ну. Он полагает, что оно могло заставить его сердце остановиться по нескольким причинам): — Того, что мне приходится делить тебя с твоим хозяином и ползучими маленькими тварями Паутины, более чем достаточно. На тебе уже есть несколько меток. Что дальше, Тот, что Одинок? — оно делает паузу. — Нет, я так не думаю. — Я неспециально это делаю, — говорит Мартин слабым голосом, потому что Майкл—не говоря уже о Том, что Одинок, он ни малейшего представления не имеет, что это такое, ещё один из... чем бы они там ни были, наверняка, но—делит его с чем-то? Это немного по-собственнически, разве нет? (Он бы не сказал, что ему это не нравится.) Оно не отходит от него весь день, слоняясь по квартире как зверь в засаде. Мартин иногда смотрит на него краем глаза; чаще всего он видит извивающийся силуэт, совсем не похожий на человеческий. Оно не уходит и, когда наступает ночь, усаживается у подножия его кровати. Мартин почти говорит ему, что здесь есть отличная кровать (ну ладно, может и не отличная, но хотя бы сносная), и ему незачем сидеть на полу, но его щёки загораются от одной мысли об этом. Что просто глупо, разве нет? Что из этого чувственней: делить с ним постель или разрезать его кожу, пробовать его на вкус? И от этого, конечно же, его щёки горят ещё сильнее, поэтому он прячет своё лицо в подушку и так и лежит, пока не засыпает.

***

Той ночью в своих снах Мартин в основном блуждает по фракталам, и это звучит как что-то, что должно быть невозможным. Где-то на окраине (если здесь есть окраина, сложно сказать) (в этом месте всё одинаковое) (и разное) или вдалеке (а расстояние здесь существует?) раздаётся разъяренный крик той штуки, которая, как он уже знает, не может быть птицей.

***

Наступление понедельника - это почти облегчение. Мартин не уверен, что смог бы вынести ещё один день в своей квартире, пока Майкл просто слоняется рядом, рыча и иногда обвиняюще смотря на Мартина, будто привлекать чудовищ - это для него хобби, в котором он намерен преуспеть. Облегчение от того, что он сидит за своим столом, пока Майкл (не осталось дома, потому что Мартин знает, что оно последовало за ним там, где он не может увидеть, как и все остальные) там, где он не может его видеть и слышать, быстро проходит. Он чувствует себя гораздо более незащищённым, пока рядом нет Майкла, чтобы приглядывать за ним. У него каша в голове, его мысли быстро и без какого-либо смысла переходят от Джона к червям, к Майклу, к птицам, к Цирку, и снова к Майклу, к тому, что оно сказало про тварей Паутины и как звучал его голос, когда оно держало его запястье и сказало: «Ты позволишь?», — будто ему вообще нужно разрешение Мартина, будто оно не делало всё, что пожелает, но—так ли это? Не считая самого начала, когда оно распороло его щёку своим пальцем («Очень хорошо,» — сказало оно тогда, и Мартин не ответил ему нет, никогда по-настоящему не ответил ему нет.) Нет, ему не особенно нравится привлекать чудовищ, если не считать тех случаев, когда это всё же так. Он дотрагивается большим пальцем до своего запястья, где Майкл когда-то провело своим языком, и чувствует приятную дрожь (и он вспоминает, как оно улыбалось); с того раза не осталось никакого шрама, но он прекрасно помнит это ощущение, вряд ли оно когда-нибудь полностью его покинет. Мелани, сидящая на краю своего стола и совершенно не смотрящая на файл в своих руках, прокашливается: — Мартин, — говорит она с немного насмешливой улыбкой, — дай угадаю, во всём снова виноват кот? — О чём ты? — Мартин не знает, почему он чувствует себя так неловко. Хотя нет, знает. (Потому что он знает, что Майкл смотрит.)(Потому что он не хочет, чтобы оно об этом услышало.) (Уж точно не сейчас, и уж точно не от Мелани, и уж точно не в Архиве.) — Ты уже минут десять смотришь вникуда. — Неправда, — говорит Мартин, но он не уверен. — Это правда, — тактично добавляет Базира, или бестактно, это как посмотреть; Мартину всё-таки кажется, что это было совершенно бестактно. — Я рада за тебя, — говорит Мелани, — раз ты смог найти кота, который тебе так нравится. Ну правда, Мартин, всем бы нам быть такими счастливчиками— Мартин встаёт, что заставляет Мелани от удивления перестать улыбаться: — Это вообще не смешно, — говорит он ей. — Не заводись ты так, — она заправляет локон своих волос за ухо настолько расслабленно, будто он вообще ничего не сказал. — Я не посмешище, Мелани, — говорит Мартин сердито и, не дожидаясь её ответа, стучится в дверь Джона и заходит в кабинет. Джон сидит за своим столом, его волосы растрёпанные и грязные, очки сползли на самый кончик носа, в руках у него открытая папка. Мартин не может не заметить, как ему это идёт; Мартин так же не может не заметить, что он не так этим отвлечён, как мог бы быть (был бы, точно был бы) раньше. Лицо Джона выражает что-то между вежливостью и сомнением, и его брови совсем немного нахмуриваются, что ещё совсем недавно сбило бы Мартина с ног: — Мартин. Тебе что-то нужно? Мартин не слишком это продумал, он просто хотел убраться подальше от Мелани и её подколов: — Извини, — говорит он, — я не, эм, не очень хорошо себя чувствую? Ты не будешь против, если я сегодня пойду домой пораньше? Лицо Джона принимает непонятное Мартину выражение. Оно одновременно смягчается и становится более напряжённым: — В каком смысле нехорошо? Этот вопрос начинает тянуть за что-то в Мартине, и он понимает, почему лицо Джона так поменялось. Он сглатывает и надеется, что ему не придётся отвечать, но, когда Мартин пытается сопротивляться, сжать губы и молчать, в его голове начинается какой-то шум: — В нашем смысле, наверное. Это из-за скворечника. Он был неправильным, и мне снились кошмары, которые—я думаю, это не просто кошмары, и ещё были черви. Я надеялся, что мне больше не придётся с ними сталкиваться, если честно. — Черви, — повторяет Джон, уставившись на него, — черви, как у— — Нет, не такие, — что ж, можно рассказать и про всё остальное; так он и делает, и про существо, которое точно не птица, просто похоже на неё, и про червя в чае, и про то, что было в парке. — И как долго это уже продолжается? И снова такое ощущение, будто что-то тянет за его разум. В этот раз оно более острое, ведь Джон точно знает, что ему есть что искать. Ему не больно, но это просто...невозможно не заметить: — С тех пор, как пришла мисс Хендриксон. То есть, с тех пор, как я подержал ту штуку. Джон поднимается со стула. Цвет его лица уже выглядит более живым: — Почему ты не сказал мне? — Потому что я не хотел, чтобы ты волновался, — говорит Мартин, что правда, но у него с языка чуть не срывается ещё большее; он находит то самое место на своей руке, чтобы не сболтнуть лишнего. Джону не нужно знать о Майкле. Майкл не проблема. (Мартин посмеётся над этим позже. Возможно, заливаясь слезами. Возможно, пока Майкл будет гладить его по голове или вырезать что-то новое на его коже.) (Но это уже позже.) — Волноваться за вас — моя обязанность, — Джон подходит к нему, и на секунду Мартину кажется, что его сейчас поцелуют; что более удивительно, он не уверен, что хочет этого. Но, конечно же, это неважно, потому что Джон не целует его, только останавливается перед ним и хмурится. — Тебе и так хватает поводов для волнения, — возражает Мартин, прежде чем Джон успевает что-то сказать: «И другое чудовище уже защищает меня. Оно обещало», — возможно, это одна из самых глупых вещей, которые он делал в своей жизни, но он верит, что Майкл сдержит своё обещание. (Мартин делает много самых глупых вещей в своей жизни в последнее время.) (Ему кажется, он не собирается останавливаться.) — Всегда можно найти ещё, — говорит Джон, хотя и натянуто, устало, и когда вообще Джон в последний раз не выглядел уставшим? Мартин не может вспомнить. — Насколько всё плохо? Что бы ещё он ни собирался сказать пропадает из его головы. Принуждение становится сильнее с каждым вопросом; чувствует ли Джон, или Око, что Мартин пытается что-то скрыть? — Не знаю. В последние несколько дней стало хуже. Мне кажется, оно усиливается? — он давит большим пальцем на метку Майкла, но это уже помогает не так сильно. — И ты не мог бы перестать? Джон морщится: — Извини. Я неспециально это сделал, в этот раз. Ты не хочешь, — Мартин чувствует, как вопрос начинает давить на него, но Джон, похоже, замечает, потому что он останавливается, трясёт головой и даёт задний ход, и хватка вопроса ослабевает. — Да, конечно, ты можешь уйти сейчас. Или ты можешь отдохнуть в старом хранилище документов, — теперь Мартин морщится, и Джон смеётся, что хорошо, потому что он редко это делает в последнее время. Здесь внизу вообще никто не смеётся, только если саркастично, а Джон в особенности. — Так я и думал. Что ж, иди. Если хочешь, можешь отдохнуть и завтра. Я поговорю с Мелани и Базирой, посмотрим, что они смогут об этом найти. Но не с Тимом, потому что Тима здесь нет. — Ладно, эм, спасибо? — Мартину кажется, что он должен сказать что-то ещё, но ему в голову ничего не приходит. Лицо Джона всё ещё выражает сомнение, будто ему кажется, что выпускать Мартина из своего поля зрения сейчас — нелучшее решение, но он всё-таки это делает, и Мартин хочет сказать ему, что ему будет безопаснее дома, там, где Майкл—но нет, лучше ничего не говорить. В итоге он просто повторяет: — Спасибо, — и идёт к двери, а затем к своему столу. Мартин высоко держит голову, но не смотрит ни на что кроме своих вещей, потому что совершенно не хочет случайно встретиться взглядами с Мелани сейчас. К несчастью, до того, как он успевает выйти из Архива, Мелани зовёт: — Мартин, — и Мартин мог бы проигнорировать её, но ему в любом случае придётся возвращаться сюда и видеть её снова, день за днём, никто из них никуда не денется, поэтому он поворачивается, пытаясь безразлично на неё посмотреть. (Наверняка он выглядит глупо.), — прости меня. — Да? — говорит он холодно. — Я просто шутила, — говорит она, — я не хотела вести себя как мудак. Я не считаю, что ты посмешище. Я подумала, что, ну, знаешь, здорово, что хоть кто-то здесь хорошо проводит время. Мартин пожимает плечами: — Ты всё не так поняла. Мелани выглядит смущённой, и это что-то новенькое; он думает, заставила ли Базира её извиниться, пока его здесь не было, но не то чтобы Базира относилась к нему сильно лучше Мелани: — Ну. Прости, ещё раз. — Всё в порядке, — говорит он, хотя это не так. Поездка домой проходит довольно неплохо. Большую часть времени Мартин смотрит на свои руки. Будто если он будет разглядывать их достаточно долго, то всё-таки сможет найти оставленную Майклом метку. Когда он заходит в свою квартиру, то видит Майкла, развалившееся на полу гостиной, и прокашливается, чтобы привлечь его внимание. — Здравствуй, Мартин, — говорит оно, не двигаясь с места. — Ты вернулся рано. — Ага, — отвечает он, прислоняясь к двери, — Джон отпустил меня...он узнал про, ну, это всё, — он делает непонятный жест рукой. Майкл садится: — Про меня? — Нет, не—я не упомянул тебя. — Почему нет? — Не знаю. Думаю, ему бы это не понравилось, — на секунду Майкл начинает улыбаться; а потом Мартин добавляет: — Он узнал про ту штуку. Улыбка тут же сменяется на недовольство: — Мартин. — Да, я знаю, — Мартин оставляет свою сумку у двери и проходит в гостиную, чтобы плюхнуться на диван. Он даёт себе занять его весь, потому что Майкл, похоже, предпочитает пол. Оно поворачивает свою голову под таким углом, что его собственная шея начинает болеть от одного взгляда на это, но раз у него нет костей в привычном понимании, то, как ему кажется, это должно быть не больно, — ты сказало, что не позволишь ей забрать меня. Я тебе верю. Майкл странно на него смотрит, а потом смеётся. — Извини, — говорит Мартин, закрывая глаза, — я сказал что-то смешное? — Да, — Майкл никак не поясняет свой ответ, и он не слышит звуков движения, но через секунду рука, дразнящая возможной остротой, но так никогда и не достигающая её, прикасается к его лицу; Мартин задерживает дыхание и ждёт, пока Майкл не говорит: — Ты не хочешь чая, Мартин? — Мне кажется, я просто хочу отдохнуть. — Тогда отдыхай, — говорит Майкл, проводя большим пальцем прямо у него под глазом, и, пока фрактальные спирали крутятся в его голове, он засыпает. (и не сразу, но) (оно близко) (Оно слишком близко) (Не Майкл, он был бы совершенно не против этого, и эта мысль не кажется ему неправильной здесь, в своём сне) (Птица, но она ещё никогда не была так сильно не похожа на птицу) (У неё всё ещё птичьи очертания, более-менее. Всё ещё есть клюв. Он выглядит острым. И у неё есть глаза—не там, где они должны быть, и не столько, сколько должно быть, но они есть—и когти—и черви) (Она подлетает ближе к нему, и он пытается убежать, но не может, потому что повсюду вокруг него черви, мерзкая, склизкая простыня, расстилающаяся по тёмной грязи поля, в котором он оказался) (— Не приближайся, — говорит он существу, которое никогда не было птицей, хватая свою руку, пытаясь нащупать то место, где Майкл—где Майкл вырезало на нём своё обещание, — не приближайся, потому что Майкл тебя— Спираль тебя—) (В глазах этого существа он видит проблеск чего-то, кажущегося ему насмешкой) (И он не может найти метку на своей коже) (Существо пикирует, и Мартину некуда бежать, поэтому он прячет свою голову, закрывает шею руками) (Клюв впивается в его руку, и такое чувство, будто кожа там гниёт, иссыхает, а кости смещаются) (—Майкл, — говорит Мартин, чувствуя подступающие слёзы, потому что, конечно же он заплачет, от такой-то боли, и Майкл обещало ему, и Мартин поверил ему на слово, хотя стоило бы догадаться, да?) (Существо пропадает, пока, но черви продолжают ползти вверх по его коленям и спине. Один забирается под его кофту. Он холодный и толстый, и Мартину кажется, что его сейчас стошнит. И, скорее всего, стошнило бы, если бы он так не боялся, что один из них заползёт в его открытый рот.) («Майкл, где ты?» — теперь слезы стекают по его лицу широкими ручьями, затуманивая его зрение, и это хотя бы отвлекает его от червей.) (Но не от клюва, на этот раз впивающегося в его плечо) (Мартин кричит) и с воплем просыпается в темноте своей гостиной, где Майкл тут же бросается к нему. По крайней мере, он предполагает, что это Майкл. Слёзы всё ещё стекают по его лицу, и из-за них Мартин почти ничего не видит, а существо, стоящее перед ним, извивающееся, запутанное и неузнаваемое, но ему кажется, что он понимает, что это оно, несмотря на это всё. У него уходит ещё секунда, чтобы заметить запах гнили и разлагающегося мяса. Червя, ползущего по своей руке. Он начинает отчаянно размахивать ею и отбрасывает его прочь. Тогда Мартин замечает жжение вполне реальной боли в своей ладони. И в плече. Майкл оказывается рядом с ним до того, как он успевает их как следует рассмотреть, но он и не хочет. Достаточно того, что он знает, что его плечо разодрано, а его ладонь превратилась в месиво из крови и костей. Из этой каши выползает ещё один червь, и тогда Мартина всё-таки тошнит. Майкл вцепилось—чем-то, не совсем рукой, потому что это точно не пальцы—в его волосы и рычит: — Ты не можешь забрать его. — Майкл, — говорит он, держась рукой за первое, за что может ухватиться. Чем бы это ни было, оно вызывает покалывание во всей его руке, будто у него вся конечность онемела. Но он не против. Лучше это, чем боль. — Гниль не умеет слушать, — Мартин едва может разобрать слова. (Ему кажется, он бы вообще не смог, если бы уже не провёл так много времени с этим чудовищем). — Выметайся. Следующие несколько секунд всё как в тумане. Майкл повсюду и кожа Мартина снова срастается (ему больно только совсем немного) В комнате всё ещё воняет, и он слышит крик того существа, которого по глупости принял за птицу Майкл снова выглядит как Майкл, хотя на его очертания все ещё больно смотреть. — Ты, — говорит оно осторожно, — в порядке? — Нет! — Мартин не может перестать дрожать. Не может ничего сделать с тем, как истерично звучит его голос. — Как я вообще могу быть—ты говорило, что не дашь ему—я не могу так жить, Майкл, и ты говорило— — Я обещало, — соглашается Майкл и протягивает ему руку, и, несмотря на все его опасения, и злость, и ужас перед всеми чудовищами, кроме Майкла, он берёт ее. Позволяет себе подняться с дивана и оказаться в чём-то отдалённо напоминающем объятия. — Я дало Ползущей Гнили шанс остановиться, но моя... щедрость была отвергнута, и моё терпение иссякло, Мартин Блэквуд. — Я не знаю, что это— — Это значит, — говорит Майкл, положив руку ему на бедро, — что мы сейчас пойдём. Мартин делает шаг назад, или пытается сделать, потому что там диван, и Майкл не даёт ему упасть: — Куда пойдём? Майкл улыбается. У него слишком много зубов. Их всегда было так много? Наверняка он бы заметил: — Всё решить. В ваше Хранилище Артефактов. — Институт сейчас закрыт, и поезда не... — Мартин замолкает, когда Майкл лишь продолжает улыбаться ему. Или—не совсем ему. Скорее, оно улыбается, и так получилось, что Мартин оказался рядом, но оно всё равно использует улыбки не по назначению. — Оу. — Идём, — говорит оно и подталкивает его к двери. К той, что жёлтая с потрескавшейся краской. Мартин не двигается с места, только трясёт головой: — Я не— — Ты напуган? (Это глупо. Он ведёт себя глупо. Он почти вошёл туда сам, чтобы найти Майкла, и сейчас Майкл прямо здесь, с ним, но сегодня уже столько всего случилось, Мартин не знает, сможет ли вынести ещё.) — Да, — говорит он немного истерично и почти смеясь, — в прошлый раз, — он запинается, замолкает, пробует снова: — В прошлый раз я пробыл там дни, но нет, не дни— — Всего несколько секунд, — Майкл берёт его за руку, и Мартин отчаянно сжимает её в ответ. Сжимает так сильно, что, если бы оно было человеком, ему было бы больно, но это Майкл, поэтому оно только смотрит на него и говорит: — Я не стану принуждать тебя. Я обещало. — Ты не обещало защищать меня от себя. — Ты не просил меня об этом, — говорит оно почти с нежностью. — Мартин? — Всего несколько секунд? — Всего несколько секунд. Мартин делает глубокий вдох, чтобы успокоиться (это не особо помогает) и говорит: — Хорошо. Он чувствует резкую волну страха, когда старая жёлтая дверь раскрывается с протяжным скрипом, и Мартин сильнее прижимается к Майклу. Но по ту сторону он видит Хранилище Артефактов. Тёмный проход между полками, на которых аккуратно расставлено то, что трогать не стоит. Им бы лучше просто сжечь это всё к чертям. Майкл ведёт его через дверной проем. Перемена моментальна. Только что Мартин был в своей квартире, но, сделав один маленький шажок, он оказался в Институте. От этого у него подкашиваются колени; если бы он не держался за Майкла, то упал бы. Он кладёт свою голову Майклу на плечо, и ему снова нужно отдышаться. Его сердце колотится ужасно быстро. Как бы Майкл ни успокаивало его, воспоминание о том, как он впервые прошёл через эту дверь, всё ещё леденит его душу, и то, где они находятся сейчас, делает всё ещё хуже. — Ты готов? — спрашивает Майкл, и Мартин не знает к чему, но просто кивает. Хранилище Артефактов даже днём, когда включён свет, выглядит достаточно тревожаще. Сейчас, когда здесь пусто, при красном свете аварийного освещения, всё становится ещё хуже. Воздух веет холодом—здесь поддерживают определённую температуру для сохранения объектов—и тени предметов их коллекции кажутся чем-то ужасным. — Я не знаю, где они его разместили, — говорит Мартин, чтобы заполнить тишину. Раздаются только его шаги; если бы Майкл всё ещё не было рядом, всё ещё не держало его руку, он бы и не догадался, что оно здесь, — и тут... куча всего? Некоторые из этих вещей хранятся здесь почти с открытия Института. — Я найду его по вони, — говорит Майкл с лёгкой угрозой. — Оно посмело покрыть тебя собой. Мартин вздрагивает. Они продолжают ходить между полками Хранилища Артефактов, пока Майкл не говорит: — Здесь, — и останавливается. И вот он. Скворечник не выглядит так неестественно, стоя между другими на первый взгляд обыденными вещами: древним ламповым телевизором, мотком гирлянды, плюшевой летучей мышью. Но Мартин знает, что это обман, и не подходит ближе. Его плечо всё ещё болит после кошмара. (Почему кошмар не может быть просто кошмаром?) (Почему он не мог просто продолжить видеть сны о Майкле?) — Здравствуй, — говорит Майкл скворечнику, настолько спокойно, будто оно спрашивает время или говорит о погоде. Оно отпускает руку Мартина, и он пытается снова ухватиться за неё в темноте. Но Майкл не обращает на него внимания и идёт вперёд. Сейчас оно напоминает ему пантеру или волка; но Майкл древней и свирепей. Его конечности изгибаются и удлиняются, но при этом он всё ещё видит то, как Майкл выглядит обычно, точно так же, как оно выглядело каждый раз, сидя напротив него за кухонным столом. Когда оно говорит, то почти поёт: — Выходи, маленький труподел. Гнилевод. Выходи. И существо из скворечника слушается. Оно слишком большое, чтобы каким-то образом туда поместиться. Настолько же огромное, как в его кошмаре, и его крылья покрыты червями вдоль и поперёк. Оно сталкивает летучую мышь с её жерди, роняет на пол телевизор, который разбивается вдребезги, и стоящий рядом шкаф. Оно бросается вперёд. И Майкл смеётся. И Майкл протягивает вперёд свои длиннющие руки. И Майкл вонзает свои пальцы в глаз, а через глазницу в грудь существу, которое никогда не было птицей, и режет и существо издаёт мучительный крик (Мартину кажется, он будет слышать его вечно) и Мартин чувствует, будто из его живота что-то вырвали (будто дерево выдрали с корнями) и что-то раскалывается. Мартин падает на колени и его тошнит червями и грязью. Он не уверен, когда Майкл оказывается рядом с ним. Когда оно начинает проводить своими длинными пальцами (господи, в чём они?) по его волосам; он знает, что поворачивается к нему, и оно пытается успокоить его, издаёт звук, похожий на смесь помех на радио с шиканьем библиотекаря. Знает, что плачет, и оно, похоже, не находит это отталкивающим. Через какое-то время его перестаёт тошнить. Майкл со звуком отвращения избавляется от месива на полу взмахом руки. Мартин обнаруживает, что ему стало лучше, чем было с тех пор, как он прикоснулся к скворечнику. С тех пор, как он впервые встретился глазами с его теперь уже мёртвым обитателем. Он чувствует лёгкость там, где до этого что-то успело поселиться (попытаться превратить его в ещё один скворечник) без его ведома. Теперь на его коже остались только метки Майкла, метки, которым он рад. — Ты готов идти домой? — спрашивает оно. Мартин откашливается, но на этот раз без грязи. И червей: — Да, — его голос всё-таки дрожит. Похоже, с этим ничего не поделаешь, — да, я хочу пойти домой. Дверь всё ещё стоит на том же месте, и это путешествие такое же мимолетное, как и первое. Мартин уже направляется на кухню ещё до того, как дверь успевает закрыться за ними. Он, не задумываясь, идёт, включает свет, наливает воду в чайник, выбирает чай (даже не замечает, что достаёт из шкафчика, только то, что оно хорошо пахнет и, кажется, он уже когда-то пил это вместе с Майклом)(ну, не совсем вместе), и, всё так же ни о чем не думая, передаёт одну чашку горячего чая Майклу, а другую подносит к своим губам дрожащими руками. Дело в том— Дело в том—что Мартин ничего не понимает. Он не о скворечнике. Тут всё предельно ясно: он потрогал проклятую вещь (хотя ‘проклятая’ не совсем подходящее слово, скорее, в ней просто уже что-то жило) и навлёк на себя неописуемые ужасы. Ладно. Хорошо. В таком уж мире он живёт. С этим всё понятно. (Вроде бы.) — Я не понимаю, почему ты здесь, — говорит Мартин, он знает, что звучит нервным, и знает, что чай в его кружке чуть не проливается на пол, и знает, что Майкл смотрит на него, — я не понимаю, почему ты всегда здесь и почему ты здесь сейчас и—почему ты просто—почему— Потому что Майкл только что спасло его. Дело в том—и дело было в этом уже некоторое время—что Майкл стало защищать его, и Майкл проводило с ним время, и Майкл, возможно, встречается с ним. В этом нет ни капли смысла. И Мартин не думает, что в Майкле должен быть смысл, нет, (Мартин знает, что это так) Но. — Тебе бы хотелось, чтобы я ушло? — спрашивает Майкл. Его голос не выдаёт, есть ему дело до его ответа или нет. Скорее, в нём чувствуется любопытство. Мартин хмурится, слыша этот вопрос снова. Он открывает рот. Закрывает его. — Дело не в этом, — бормочет он в итоге, что нельзя назвать ответом. Он видит, что Майкл спокойно смотрит на него, удерживая чашку на ладони самым непрактичным способом, от чего у Мартина уже просто опускаются руки. Мартин фокусирует свой взгляд на этой чашке. — Ты спасло меня. — Да? — Я ожидал, что ты... — Мартин ещё не давал себе это обдумать, и происходило столько всего, что это казалось необязательным. Но вот оно. Вот они. — Я думал, ты будешь больше заинтересовано в Джоне. В Архивариусе. Как большинство чудовищ. Но большинство чудовищ не стоит сейчас у него на кухне. На лице Майкла читается презрение: — Архивариус был источником развлечения, да, но смотреть, как он блуждает в потёмках, быстро надоедает. Он не очень интересен. У Мартина вырывается смешок, короткий и звонкий, не столько от веселья, сколько от удивления. Майкл только что сказало, хотя и своим запутанным способом, что он интересный. Никто никогда не делал так раньше. Мартин полагает, что технически это всё ещё так, и это заставляет его засмеяться снова. Он делает большой глоток, прежде чем слишком резко поставить чашку. — Ты продолжаешь приходить, — говорит он, пытаясь собраться с мыслями, пока Майкл смотрит на него, слегка наклонив голову вбок, — ты продолжаешь приходить сюда или—где бы я ни был—и ты только что спасло мне жизнь, и я не понимаю. — Конечно нет, — задумчиво отвечает оно, его губы перекосились, как ему кажется, от недовольства. Выражения лица Майкла всё ещё сложно понимать, ведь оно так далеко от людей. — Я тоже не понимаю, — добавляет оно, будто это может чем-то помочь. — Ты что, правда ещё не—потеряло интерес ко мне? — оно наверняка играет с ним, думает он, или думал раньше; он не уверен, что думает теперь, знает только, на что надеется и чего не должен делать. — А должно было? — Я не очень интересный. — Я не согласно, — говорит Майкл, — ты всё время становишься всё более интересен мне. Мартин жалеет, что они не начали этот разговор в гостиной. Он бы хотел упасть на что-нибудь мягкое. — Ты можешь решить убить меня, — говорит он неуверенно, пытаясь подобрать аргумент, и этот на самом деле довольно неплохой, но он сам в него не верит. — Могу, — соглашается оно. — Наверняка ты обманываешь меня, пытаешься сделать так, чтобы я чувствовал себя в безопасности, а потом предашь меня. Майкл кивает: — Наверняка. Но Мартин не верит в это, ни когда он сам об этом говорит, ни когда Майкл соглашается с ним. — Я могло бы переписать твой мир, — говорит Майкл задумчиво, — или вовсе его уничтожить. Это было бы так просто, Мартин. Я могло бы сломать тебя, твои тело и разум. Делать так в моей природе. — Оу, — говорит он, опираясь на тумбочку, чтобы не потерять равновесие. — Но я не хочу этого, — говорит оно настойчиво. Оно повторяет, тише, себе под нос: — Но я не хочу этого. А должно хотеть. Мартин смотрит на него, прикусив губу. Оно выглядит почти так же неуверенно, как он себя чувствует. («Чего ты хочешь?» — хочется спросить ему, но слова никак не сорвутся с его языка.) — Я доверяю тебе, — говорит он, — но откуда мне знать, что я сам так решил? — Я существую для того, чтобы мне не доверяли, — говорит оно, — чтобы заставить тебя сделать обратное... приложенные усилия были бы очень болезненны, и мне бы не хотелось прибегать к подобному. — И откуда мне знать, не сделало ли ты ничего с моим разумом? Майкл мешает чай пальцем. Оно замолкает, как ему кажется, задумавшись. Оно ставит свою кружку рядом с его и спокойно смотрит на него глазами, выглядящими почти бесцветными: — Я могу лишь дать тебе моё слово. Этого достаточно? — Должно быть, разве нет? — Мартин слабо улыбается. Оно подходит ближе к нему, и Мартин уже опирался спиной на тумбу, так что ему некуда деться, но он всё равно не хочет никуда деваться. Он позволяет себе быть прижатым к тумбе ещё плотнее и старается не обращать внимания на руки Майкла, оказавшиеся по обе стороны от него, и вместо этого сконцентрироваться на том, что оно говорит, но это означает сконцентрироваться на его губах, так что это несильно лучше. — Я лишь оставило на тебе свою метку, больше ничего, Мартин, — после этого он чувствует боль в каждом месте, где оно когда-либо порезало его, с видимым напоминаем или без. Мартин думает, что это не должно ему так нравиться. (‘Должно’ и ‘не должно’ уже становятся для него бессмысленными). — Я не заинтересовано в играх с твоим разумом. Ты реагируешь на меня определённым образом. Это доставляет мне удовольствие. Слово ‘удовольствие’ плавно соскальзывает с его губ, и Мартин чувствует приятную дрожь. — Я не хочу, чтобы ты боялся меня. — Но разве не в этом весь твой смысл, — бормочет Мартин, — чтобы тебя боялись? Его улыбка полна зубов, и его голос звучит почти мечтательно: — Да. — Ты вредишь людям. — Да, — снова говорит оно. — Я все ещё пугаю тебя? — Да, — говорит Мартин. И затем: — Нет, — и лицо Майкла принимает другое выражение. Мартин говорит: — Не так, как ты имеешь в виду. — И что же я имею в виду? Мартин задумывается. Да, он боится его, но не по тем причинам, по каким должен (и опять это бесполезное ‘должен’). Он не боится, что оно ранит его или убьёт. Он боится, что оно уйдёт, и боится, что оно этого не сделает; он боится того, что оно заставляет его чувствовать и хотеть, боится, что потеряется с ним, или в нём, или что он уже это сделал, или что он не сможет; Мартин не знает, как можно бояться столько всего сразу, как он ещё не сломался под этой тяжестью. Вслух он решает сказать: — Я боюсь того, что я не боюсь тебя. В этом есть смысл? Майкл задумчиво кивает: — Для страха есть множество путей и множество причин, — оно делает паузу. — Для тебя я не одна из них. — Нет, — говорит Мартин и поднимает руку к его лицу. Проводит пальцами по странно мягкой скуле. Майкл приоткрывает губы, и было бы так просто, проще всего на свете, встать на носочки и прижать свой рот к его, или наоборот, обвить его шею рукой, чтобы оно наклонилось к нему; ему даже кажется, что оно было бы не против. («А чего хочешь ты, Майкл?»), — это не так. («Ты пугаешь меня больше всего на свете».) (Но, опять же, не в том смысле, который оно имеет в виду.) — В первый раз, в туннелях, с той штукой, похожей на Сашу... — ему больно от того воспоминания, в его груди начинает что-то щемить; он всё ещё не может её вспомнить. И никогда не сможет, если Элиас говорил правду. Его подругу убили, и его заставили этого не замечать, и его разрывает от вины. Но Мартин хотел поговорить не об этом. — Почему ты нас не убило? — Было интереснее этого не делать, — говорит Майкл, — и ты не боялся, и ты напомнил мне Майкла. Он тоже не боялся, сначала. А потом уже стало слишком поздно. — Тебе обязательно говорить какие-то загадочные вещи? — жалуется Мартин, и Майкл смеётся. — Конечно я боялся, но я хотел помочь Джону. Руки Майкла, лежащие на тумбе, дёргаются достаточно резко, чтобы он почувствовал, и одна из них любопытным образом оказывается на его бедре: — Эта твоя преданность Архивариусу. Майкл тоже был предан. — Извини, — говорит Мартин, собираясь возразить, что он не предан (но зная, что это не так, или было не так, сейчас он уже не совсем уверен), и в итоге, говоря только. — Ты что, ревнуешь меня к Джону? — Нет, — говорит Майкл, хотя хмурое выражение его лица говорит об обратном, и теперь Мартин смеётся, и Майкл сердито смотрит на него. Наверное, ему стоит поцеловать Майкла сейчас. Но, прежде чем он успевает собраться с духом, Майкл каким-то образом прижимается ещё ближе к нему, и это заставляет его перестать смеяться: — Ты был готов сразиться со мной. — Пока я не посмотрел на твои руки. — Теперь-то они тебя совсем не беспокоят, да? Кровь Мартина ведёт себя достаточно прилично, чтобы прилить только к его лицу. Сейчас они стоят так близко, что Майкл не могло бы не заметить кое-что у него между ног, и, ему кажется, что сейчас совсем не время для этого разговора: — Ты посмеялось надо мной. — Потому что ты показался мне смешным, — говорит оно. Мартин сглатывает. Он ещё не закончил. Оно упомянуло Майкла—того Майкла, которого нет, или который есть—несколько раз, и если это будет продолжаться (ведь будет, да? Майкл не показывает желания куда-либо уйти), то ему нужно знать: — Раньше, — говорит он, — ты сказало, что я могу задать тебе вопрос. — Да. — Что именно случилось с Майклом Шелли? Майкл издаёт насмешливый звук, который нельзя назвать смехом или не насмешливый, который можно; Мартин не уверен: — Гертруда Робинсон случилась, — говорит оно, — и, полагаю, я тоже случилось с ним, — Мартин нахмуривается, но Майкл разглаживает его брови. — Я не знаю, можно ли в этой истории найти хоть какой-то смысл, но я попытаюсь её рассказать. Оно делает паузу, ждёт, согласится ли на это Мартин, и он говорит: — Пытаться — это уже хорошо. Майкл проводит рукой вверх по его лбу и запускает её к нему в волосы, и у Мартина перехватывает дыхание: — Я уже говорило, что ты ценишь честность, — бормочет оно, его лицо вдруг оказывается очень близко к лицу Мартина, и может ли у него перехватить дыхание сразу два раза? (потому что ему кажется, что именно это и происходит) (и это сложно назвать самой невозможной вещью, случившейся с ним этим вечером, или утром, ёбаный в рот, который сейчас час?) (и он думал, что ему это послышалось, тогда, когда оно нашло его в парке и наблюдало с ним за облаками), и губы Майкла почти касаются его виска, и он сильнее, чем обычно, чувствует кровь в своих венах, думает, что даже может её слышать, — поэтому я расскажу тебе правду, настолько, насколько это возможно. Его тело покрывается рябью, когда оно говорит это, и на секунду оно больше похоже на размытый силуэт, чем на человека. — Я не убивало его, — говорит оно, — но Майкла Шелли больше нет. Майкл Шелли мог бы прожить совершенно обыденную жизнь, если бы не столкнулся с чем-то вроде меня или если бы не начал работать в Институте Магнуса. Возможно, с ним бы совершенно ничего не случилось, даже если бы он остался в безопасности вашей так называемой библиотеки и не забрёл к Гертруде Робинсон в... неправильно называть это «паутиной», не думаю, что Мать Марионеток это бы одобрила, но это... подходящее описание. Обман, и заблуждения, и искажение — это то, что свойственно мне, но Гертруда Робинсон, — оно каждый раз по-особенному произносит её имя, Мартину кажется, оно делает это со злобой, — была искусна во многом. Полагаю, она обладала чертами, позаимствованными от всех нас, в некотором смысле, хотя и была прислужницей Наблюдателя. Что до Майкла Шелли... И Майкл рассказывает ему о том, как предыдущий Главный Архивариус Института Магнуса подготавливала своих ассистентов к путешествиям и, что важнее, подготавливала их для жертвоприношений. Рассказывает ему о становлении, и замёрзшем северном острове, которого никогда не было, и о карте, которая напоминает ему о том, как Майкл неосторожными порезами рисовало себя у него на руке. Оно говорит ему: — И Майкл стал мной, и теперь я не то, чем было раньше, а Майкла Шелли не стало вовсе. От этого объяснения, если это можно так назвать (и он думает, что Майкл правда старалось, и, каким-то образом, пока оно говорило, оно обвило его предплечье своими длинными пальцами, и иногда это немного больно, и иногда губы Майкла оказывались прижаты к его лбу, но он бы не назвал это поцелуем, не совсем), у него начинает болеть голова: — То есть, он стал... тобой, но ты не—от него, эм, что-то осталось, так сказать? — Нет, — говорит Майкл, — я так не думаю. — Но у тебя его лицо, — по крайней мере, по большей части. Более утонченная его версия, будто вырезанная из хрусталя. — Его лицо, — соглашается Майкл, — его голос, разве это то, что делает человека самим собой? — Наверное нет, — говорит Мартин. — Как ты выглядело до Майкла? — Я уже показывало тебе, — говорит оно, и Мартин понимает, о чём оно, и глупо бормочет: — Наверное, ты бы не смогло сделать это, если бы всё ещё выглядело так. Майкл смеётся, и он не чувствует дыхания на своей коже, и оно говорит: — Нет, не думаю, — и делает шаг назад, что огорчает Мартина. — Мне надо ложиться спать, — говорит он, вдруг чувствуя неловкость, которой не было, когда оно стояло рядом и прижимало его к тумбе. Мартин делает несколько шагов в сторону спальни и останавливается: — Майкл? — Да? «Ты не хочешь пойти со мной?» — Я не хочу оставаться один. — Ну конечно нет. Майкл идёт за ним, и у Мартина проскакивает мысль, что ему нужно переодеться в пижаму, но тот прилив энергии, который поддерживал его до этого момента, уже иссяк; он решает просто бросить свою разорванную рубашку в корзину для белья. Стирка не зашьёт дыру, оставленную чудовищным клювом, но с этим он будет разбираться завтра. Или сегодня. Он всё ещё не знает, сколько сейчас времени. Так что Мартин плюхается на кровать и неуклюже залезает под одеяло, и он так и не успевает улечься поудобнее, когда Майкл приподнимает одеяло и садится рядом с ним. Он говорит очень слабым голосом: — Что ты делаешь? — Ты ведь не хочешь оставаться один, — у кровати Мартина нет спинки, поэтому Майкл сидит спиной к стене, и его нога прижата к ноге Мартина, и оно дотрагивается до его лица, и ещё до того, как оно что-то говорит, он чувствует вопрос в этом прикосновении: — Нет? — Нет, — говорит Мартин, а затем, — то есть—да, ты можешь—то есть разве сначала тебе не надо сводить меня на ужин или вроде того? — Я уже ужинало с тобой, — улыбку Майкла слышно в его голосе. — Я не это имею в виду, и, мне кажется, ты это знаешь и просто делаешь вид, что ты дурак. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Что ж. Если это на самом деле происходит—и Мартин не может притворяться, что он этого не хочет—то он может устроиться и поудобнее: — Тогда ложись, я не буду спать сидя. Майкл легко проводит рукой по его боку, прежде чем согласиться и сдвинуться, чтобы нормально лечь, и на секунду Мартин жалеет, что в темноте он не может увидеть, как его волосы лежат на подушке; затем он прижимается к Майклу и кладёт голову ему на плечо: — Ты не против? Некоторое время Майкл ничего не говорит и не шевелится. Потом оно кладёт свою ладонь на его обнажённую спину, свою, пожалуй, все ещё слишком большую ладонь, но от этого он лишь чувствует себя ещё более в безопасности: — Нет. Мартин удивлён, насколько удобно так лежать. Он ожидал больше острых углов. Но несмотря на то, что Майкл мягче, чем Мартин предполагал, и на то, как сильно он устал, у него всё равно не получается заснуть. Он закрывает глаза и видит то существо из скворечника, видит гной, вытекающий из его разодранной руки. — Майкл? — Да, Мартин? — Можешь поговорить со мной? — О чём? Мартин задумывается. Теперь он уже услышал правду об исчезновении Майкла Шелли. Только один другой вопрос приходит ему в голову сейчас: — О Саше—настоящей Саше, ты же знало её. Ты помнишь? — Да, — говорит оно, гладя его по спине так, как Мартину кажется, делают влюблённые, и это заставляет его прижаться ещё самую малость ближе к Майклу, — гончая Я-Не-Знаю-Тебя никогда бы не смогла обмануть меня, — оно делает паузу. — Я предупреждало вашего Архивариуса, но, похоже, это не помогло. — Можешь рассказать мне о ней? Это Майкл и делает.