что-то дивное и необычное

(В том, что ему снова снится Майкл, нет ничего удивительного. Оно же всё-таки лежит с ним в одной постели.) Лицо Мартина прижато к его груди, хотя он не знает об этом. (В его сне они вместе сидят за кухонным столом Мартина. Майкл подносит чашку чая к своим губам, и Майкл показывает Мартину пустую чашку, и Мартин чувствует приятное тепло в своей груди.) Пальцы Майкла выводят спиральные узоры на спине Мартина, его рука делает что-то невозможное (от такого кости должны ломаться, но кости Майкла это не особо волнует), чтобы достичь правильные неправильные углы. Этого Мартин тоже не знает; он продолжает спокойно спать. (И в его сне Майкл берёт его за запястье, и пальцы Майкла впиваются в его руку, и Мартин совсем не против) (Майкл притягивает его к себе, стол был воспринят прочь) (Оно прижимает свои мягкие губы к его руке и проводит ими по его коже) И Мартин знает, что просыпается, чувствуя холодные пальцы на своём лице, с одной ногой между ног Майкла, с открытым ртом на воротнике его джемпера и рукой, перекинутой ему через плечо; его пальцы запутались в волосах Майкла. Мартин издаёт удивлённый звук (который, если честно, можно было бы назвать визгом) и отстраняется так резко, что падает с края кровати и болезненно приземляются на копчик. «Блядь». Он ведь сам на это напросился, когда разрешил Майклу лечь в постель вместе с ним, да? (Не то чтобы он на самом деле мог позволить Майклу что-то делать). Единственный плюс в том, что у него не стоит. Он не уверен, что смог бы смотреть Майклу в глаза, если бы проснулся со стояком, прижатым к его бедру. Он остаётся на месте своего приземления, пока Майкл не выглядывает с кровати и не смотрит на него: — Мне казалось, тебе было довольно удобно. Мартин игнорирует его слова. Ну. Не игнорирует (то, как от них по его шее бегут мурашки), но и не отвечает на них: — Ты вообще спишь? — Нет, — говорит Майкл тоном, намекающим, что оно не видит в этом смысла. — И как долго я лежал... — Мартин жестами указывает на себя и на Майкла, — вот так? Лицо Майкла принимает выражение, которое он понимает как ‘пытающееся осознать, как работает время’ или что-то в этом роде, а затем оно довольно говорит: — Несколько часов. Вот это, признаёт Мартин, точно был визг: — Извини, — говорит он, наконец поднимаясь с пола и отходя подальше от кровати. — За что ты извиняешься? — За то, что—ох, неважно, — Мартин протирает свои глаза и не даёт словам ‘обнимался с тобой’ слететь со своего языка. — Сколько сейчас времени? Майкл с подозрением смотрит на часы, будто оно не верит, что они вообще хоть что-то знают: — Девять... двадцать четыре. — Господи, я опаздываю, — Мартин не помнит, где оставил свой телефон прошлой ночью, и только через несколько минут копания в прикроватной тумбе понимает, что он, скорее всего, в гостиной, где Мартин и заснул изначально. Выходя из комнаты, он чуть не спотыкается о валяющуюся на полу рубашку, чуть не ударяется носом об пол, и разве это не стало бы просто прекрасным началом дня, но Майкл вовремя ловит его, и когда Майкл успело слезть с чёртовой кровати? (эта мысль только напоминает ему о том, что оно вообще было на кровати) (о том, как он невольно, неосознанно прижался ближе к нему) (и, хотя Мартин не может позволять Майклу чего-то, но оно позволило ему сделать это) — Спасибо, — говорит Мартин, остро ощущая ладонь Майкла на своём животе, и то, как оно держит его поближе к себе. Он хочет поддаться и растаять от его прикосновений; Мартину любопытно, что бы оно ответило, если бы он сказал ему об этом. Вместо этого он говорит: — Ты не могло бы?.. — и Майкл отпускает его, но он всё ещё чувствует отголосок его прикосновения, будто эти пальцы всё ещё там, оставили отпечаток на его коже. Мартин в спешке идёт в гостиную. Вот и его телефон, забытый на кофейном столике и всего с 13% зарядки. У него три пропущенных от основного номера Института Магнуса и почти десяток от Джона, что вызывает странное чувство у него в груди. Это приятное чувство, но не—это не то же самое, что—это уже не то. Он пролистывает входящие сообщения, все из которых это разные варианты ‘Ты в порядке?’ и ‘Позвони мне, когда увидишь это’, и он уже нажимает «Позвонить» и подносит телефон к уху. Джон отвечает ещё до того, как заканчивается первый гудок; Мартин уверен, что это какой-то рекорд: — Мартин, — говорит Джон с таким облегчением, что Мартин даже сомневается, что это он. — Джон, — говорит Мартин, — извини, что опоздал, я только проснулся и— — Не волнуйся об этом, — перебивает его Джон, — я рад, что ты в порядке. Я уже подумал, что отпускать тебя домой вчера было ошибкой и случилось худшее—что это за звук? Ты же в порядке? Этим звуком был приглушённый мат Мартина из-за того, что он ударился лодыжкой об ножку стола, потому что Майкл вдруг прижалось к нему, будто оно собирается подслушать их разговор. Оно выглядит недовольным этим звонком, и Мартин упирается в него спиной, всё ещё тихо матерясь, прикрывая рот ладонью. Майкл спокойно стоит вплотную к нему, и сердце Мартина колотится слишком быстро, и он говорит: — Просто—ударился и всё. Но я в порядке, да. Я скоро буду. — Ничего не случилось этой ночью? То, как принуждение достигает его даже через телефонную связь, только чтобы тут же пропасть, будто оно не может как следует за него зацепиться, очень странно. Майкл издаёт звук, похожий на рычание, будто оно тоже это чувствует, и Мартин рассеяно шлёпает его по руке. — Ещё один кошмар, — говорит он, что достаточно честно. Он ещё не придумал, как собирается объяснить, что вся эта ситуация со скворечникам закончилась, не упоминая Майкла; нельзя сказать, что у них в Архиве много показаний, в которых проблемы решаются сами собой (есть ли такие вообще?), по крайней мере пока они не успевают оставить после себя труп. Или не оставить его. — Но ты в порядке? — Джон звучит действительно взволнованным, и это заставляет сердце Мартина болезненно сжаться, а затем Майкл проводит рукой вниз по его груди (расслабленно, но по-собственнически, думает он) и кладёт её ему на живот. Мартин ёрзает от его прикосновений, но не пытается убрать его руку, он наклоняет свою голову назад, кладёт её куда-то Майклу на грудь и вздыхает: — Ага, — говорит он, — я в порядке. — Ты всё ещё можешь взять отгул на сегодня, если хочешь, — говорит Джон, а затем что-то резкое, что у Мартина не получается разобрать. — Мы сможем справиться без тебя. — Нет, я хочу прийти. Я просто проспал и мне нужно привести себя в порядок. — Тогда скоро увидимся. После того, как Мартин кладёт трубку, он бросает телефон на диван и говорит, пытаясь звучать раздражённо, но получается, скорее, с усмешкой: — Я думал, ты сказало, что не ревнуешь. — Мне незачем ревновать тебя к Архивариусу, — говорит Майкл, теперь проводя рукой вверх по груди Мартина, случайно задевая его соски; но у Мартина всё равно перехватывает дыхание. — Архивариус не защищал тебя, — продолжает оно, и чёрт, может, это совсем не случайно, может, то, как Майкл водит своим пальцем это очень даже намеренно; Мартин, каким-то образом, он сам не знал, что у него есть такая сила воли, не даёт себе никак отреагировать на его прикосновения. — Архивариус не ложился с тобой в постель, — Майкл щиплет его за сосок, и оно смеётся, когда он скулит. Это точно было намеренно; Мартину едва удаётся удержаться от того, чтобы встать на носочки, попросить Майкла, пожалуйста, сделать так снова, пожалуйста, не останавливаться. — Ага, — говорит Мартин, удивляясь, что он вообще ещё может говорить, — ты всё ещё ревнуешь. И затем он вырывается из объятий Майкла (иначе, ему кажется, он останется там на весь день) и поворачивается к нему лицом, сложив руки на своей груди, прикрывая её. — Можешь поставить мой телефон на зарядку? — если он не будет делать вид, что всё в порядке—если он не будет делать вид, что Майкл только что не щипало его за соски—то не знает, что сделает. Бросится к Майклу, скорее всего, а потом через какое-то время получит ещё один звонок от Джона, волнующегося, что случилось ещё что-то ужасное, и Мартин не уверен, что тогда ему ответит. — Она где-то здесь. Я пойду приму душ. Майкл один раз кивает, что Мартин воспринимает как ‘да’, и, уже дойдя до середины коридора, он слышит, как Майкл говорит, не повышая голос, а тихо, будто оно прямо рядом с ним: — Ты не хочешь чаю? — Только если ты правильно его приготовишь, — говорит он.

***

Мартину удаётся добраться без лишних неприятностей примерно до стойки регистрации, хотя ‘без лишних неприятностей’ — это очень щедро сказано. Он видит Джона и Элиаса как только входит через парадную дверь, но доходит до самого стола Рози, прежде чем остановиться. Волосы Джона выглядят так, будто он провёл по ним руками раз сто за последние десять минут (и Мартин знает, что когда-то ему бы захотелось протянуть к ним свои руки и привести их в порядок, и отсутствие этого чувства не проходит незамеченным), а Элиас всё так же безупречно собран, как и всегда; улыбка Рози выглядит немного нервной. — Я не знал, что за опоздание стоит ждать такой встречи, — говорит Мартин, пытаясь прервать молчание. Ему не нравится, как Элиас смотрит на него. Ему никогда не нравилось, как Элиас смотрит на него, но сейчас в его взгляде читается открытое подозрение; Мартину остаётся только надеяться, что его лицо его не выдаст. — Мартин, — начинает Джон, но Элиас плавно его перебивает. — Мы бы хотели поговорить с тобой о случае, произошедшем в Хранилище Артефактов. Сердце Мартина чуть не останавливается. Он много чего боялся прошлой ночью, но совершенно забыл про Элиаса и его созерцание, и это было глупо с его стороны; Элиас мог всё видеть. Мог видеть его с Майклом. — Что за случай? — говорит он, пытаясь звучать как можно более удивлённо. Выиграть себе несколько секунд, чтобы придумать какую-то ложь. По дороге сюда он думал, как может объяснить прекращение своих проблем, но ему в голову так ничего и не пришло. Из них двоих Майкл — лучший лжец. — Давайте пойдём и посмотрим, — говорит Элиас. — Я думаю, ты сможешь предоставить нам какое-то объяснение. Лицо Джона принимает странное выражение, когда Элиас говорит 'нам', и Мартину кажется, он понимает почему; ему кажется, что если бы Джон мог решить этот вопрос на своё усмотрение, то у них вообще не было бы этого разговора. Они все молчат, пока идут в Хранилище Артефактов. Он не удивляется, когда Элиас ведёт их к скворечнику, вот только он всё-таки удивлён. Мартин думал, что когда Майкл избавилось от трупа существа, которое не было птицей, то оно избавилось и от скворечника. Но вот он, разбит на тысячу маленьких кусочков, разбросанных по полу; некоторые осколки покрыты той же жидкостью, которую Мартин видел на червях, и воздух здесь пропах тухлятиной, так что ему даже не приходится притворяться, что его тошнит. — Джон сказал мне, что это ты доставил скворечник на хранение, — говорит Элиас, не сводя с него холодного и угрожающего взгляда своих серых глаз. — У тебя есть какие-нибудь предположения о том, что могло с ним произойти? — Нет, — говорит Мартин непоколебимо, — я не подошёл—не подходил к нему с тех пор, как принёс его сюда. Я пытался провести дополнительное расследование, но стараюсь не ходить в Хранилище Артефактов, если это возможно. Он не представляет, как практические исследователи вообще выносят это место. — Похоже, он упал, — предлагает он с несвойственной ему смелостью. — Похоже, он упал, — повторяет Элиас, и изгиб его губ ещё меньше напоминает улыбку, чем первые попытки Майкла. Он показывает на ту полку, где стоял скворечник, до того, как Майкл разорвало его теми же руками, которыми оно прикасается к Мартину. — И как же, по-твоему, он упал? Да так, что оказался совершенно уничтожен? «Он разозлил Майкла,» — проскакивает у него истеричная мысль, — «он хотел забрать меня, и Майкл сказало нет». Вслух он говорит: — Разве это не должно быть записано на камерах видеонаблюдения? — Должно, — мрачно соглашается Элиас, — но запись с прошлой ночи—ну, лучше я вам покажу. Дорога до кабинета Элиаса — это пытка. У Мартина внутри всё сжимается, будто там всё-таки ещё есть черви, которыми его не вырвало, хотя он думал, что их не осталось. Записи с камер видеонаблюдения должны всё показать—в отличии от Архива, в Хранилище Артефактов они есть, и раз уж Институт принадлежит Наблюдателю (в своей голове Мартин слышит это слово со всем презрением, с которым его произносит Майкл), а Элиас это—чем бы он там ни был, то разве он не должен был видеть, что там произошло? — Присядь, Мартин, — Элиас становится рядом со своим столом и быстро нажимает на клавиши. — Думаю, я лучше постою, спасибо. — Не волнуйся и садись, — Джон гладит его по руке; он звучит уставшим, и Мартин думает, спорил ли он с Элиасом всё утро. Опровергал его обвинения, пока Мартина здесь не было. Это приятная мысль, но она сразу же сменяется чувством вины, потому что Джон заступается за него, а Мартин врёт ему так же, как и всем остальным. Ему кажется, что это всё ложь во благо, но так ли это? Что, если Майкл всё-таки обманывает его? Нет, напоминает он себе. Майкл сказало, что оно не врёт тебе, и ты решил ему доверять. (Майкл было с ним честнее кого-либо другого). Мартин садится. На мониторе компьютера Элиаса появляется тёмное Хранилище Артефактов. Всё выглядит как обычно, если это слово тут вообще применимо. Часы показывают полдевятого. Элиас нажимает ещё одну клавишу, и запись ускоряется, продолжая проматывать время, пока всё—не становится серым. А затем размытым и искажённым. А затем превращается во фракталы, и сердитый вздох Джона заставляет Мартина вздрогнуть. — Элиас, я же уже сказал тебе, — говорит Джон, — это всё Майкл, — (Мартин замирает при упоминании этого имени), — играет в свои игры. Оно, наверное, заскучало и решило— — Сделать что-то, чего никогда раньше не делало? — это всё ещё не улыбка. Элиас направляет в его сторону тяжёлый, испытывающий взгляд, и Мартин сглатывает. — С предметом, который, как ты мне сам сказал этим утром, доставлял Мартину проблемы? Тебе не кажется, что это было слишком уж удачное совпадение? — Мне кажется, что то, что Майкл просто нашло новый способ доставить мне неудобства, гораздо вероятнее, чем то, что ты предполагаешь, — Джон кладёт руку на стол Элиаса, его взгляд настолько же тяжёлый. — Как, по-твоему, Мартин проник внутрь? — Так же, как это делает Тим, — легко говорит Элиас. — Твоя команда постоянно удивляет меня, Джон, — он не сводит взгляда с Мартина. — Ты можешь рассказать нам что-нибудь о том, что произошло здесь прошлой ночью? («Майкл,» — думает он, — «я надеюсь, ты это видишь. Я надеюсь, ты знаешь, что Элиас может сделать, и что может Джон. Я никак не смогу его остановить.») Мартин трясёт головой. Он никогда не умел врать, но он безнадёжно пытается ухватиться за что-то, напоминающее ему о Майкле. Концентрируется на его автопортрете на своей руке, на царапинах на своём лице, на линии, вырезанной на его ладони, на том месте, где оно осторожно держало свою руку, пока он не смог заснуть: — Я ничего не знаю. Элиас переводит взгляд на Джона, который смотрит на него в ответ глазами, полными злобы: — Спроси его, пожалуйста. — Нет, он уже сказал тебе, что ничего не знает, Элиас, — не отступаясь, говорит Джон. — Нам и без этого есть чем заняться, если ты не забыл. У меня нет времени на твои подозрения к моим подчинённым. Пойдём, Мартин. Затем Джон берёт Мартина за запястье и вытягивает его из кабинета Элиаса, бормоча себе под нос что-то о впустую потраченном утре. Джон отпускает его, когда они доходят до лестницы: — Я извиняюсь за всё это. Я говорил ему, что это никак с тобой не связано. — Спасибо, что доверяешь мне, — говорит Мартин, чувствуя ещё один приступ вины, потому что он не заслуживает этого доверия. — Я просто рад видеть, что ты в порядке, — Джон смотрит на него, — я не хочу потерять тебя из-за чего-то ещё. Мартин знает, что он не имеет в виду в эмоциональном смысле, или в смысле ‘только их двоих’, потому что между ними никогда не было ничего такого, как бы Мартин ни мечтал об этом. Он не уверен, хочет ли этого теперь; он помнит, как ощущалась рука Майкла на его животе, как будто оно прямо здесь и всё ещё прикасается к нему. Но забудем об этом, он понимает, что Джон имеет в виду тех существ, о которых Майкл говорит, как о старых знакомых. — Я в порядке, — говорит Мартин и дополняет свою ложь: — Не знаю как, но я в порядке. Джон долго смотрит на него, затем прочищает горло и говорит: — Хорошо. После того, как они спускаются в Архив, Джон устало оглядывает комнату; Мартину интересно, что он пытается найти: — Мне пора выходить, — говорит он. — Ещё одна поездка? — Именно так. Базира поедет со мной сегодня. — И Элиас не против этого? — Мартин немного удивлён. — Я его не спрашивал, — стискивая зубы, говорит Джон, на что Мартин улыбается ему. — Я не знаю, где Мелани, может, в библиотеке, — он делает паузу. — С тобой точно всё будет в порядке? Если Элиас будет донимать тебя, я не могу обещать, что отвечу, но я всё равно возьму с собой телефон— — Всё нормально, — говорит Мартин, пытаясь заставить эти слова звучать успокаивающе и похоже на обещание, — я буду в порядке, Джон, тебе не нужно волноваться обо мне. — Да, нужно, — отвечает Джон, но больше никак это не поясняет, и вскоре Мартин остаётся сам по себе. По крайней мере где-то минут на пять. Мартин не думал, что останется один надолго, но уж точно дольше этого. Он постепенно разбирает полку с папками, пытаясь найти показания Элизы Пул, которые, в свою очередь, упоминались в показаниях её золовки; предположительно, в них должно быть что-то о странствующем карнавале, что не совсем то же самое, что и цирк, но им нужны любые зацепки, и он делает вид, что не замечает протяжный скрип открывающейся и закрывающейся двери. Мартин продолжает делать вид, пока в его волосах не оказываются чьи-то пальцы и радостный голос не говорит: — Элиас Бушар сейчас очень недоволен, Мартин Блэквуд. — Да, — говорит Мартин с преувеличенным раздражением, — можешь не благодарить. Ты же могло вообще избавиться от скворечника. — Могло, — соглашается Майкл, — но мне хотелось оставить ему знак, что я было там. — Мне кажется, он понял не только это, — Мартин возвращается к своим поискам, и Майкл издаёт расстроенный звук. — Что такое, Майкл? Я знаю, что ты выше того, чтобы ходить на работу, но я за— Он замолкает, когда поворачивается и видит, что Майкл протягивает ему папку, явно ожидая чего-то и выглядя очень довольным собой: — Ты ищешь это. Мартин проверяет номер; это нужные ему показания, и его горло почему-то сжимается: — Мне много надо тут сделать, — говорит он, будто это имеет какое-то значение для Майкла. Но ему нужно—ему нужно побыть одному. Хотя бы немного. — Увидимся дома? — Конечно, — говорит Майкл, сделав паузу, а затем исчезает за своей дверью. Пальцы Мартина сжимают папку, которую держат. Сейчас было бы уже просто глупо и совершенно бессмысленно притворяться, что он не чувствует ничего к Майклу, или что он считает, что чувствовать что-то к чудовищу — это недопустимо. Ему нравился Джон, а теперь ему нравится Майкл, и где-то у него в голове проскакивает отдалённая и не такая пугающая, как ему казалось, мысль: «У меня есть типаж».

***

Мартин приходит домой и видит, что Майкл снова невозможно свернулось на кресле, а по телевизору идёт какая-то драма. Оно, похоже, довольно поглощено ей. Мартин останавливается, когда видит, что на экране, и говорит: — О господи, это что, «Жители Ист-Энда»? — Да? — голос Майкла, несмотря на то, что оно выглядит довольно заинтересованным, звучит безразлично. — Элиас Бушар больше не доставлял тебе проблем сегодня? — Нет, — говорит Мартин, — всё было нормально. Настолько, насколько ‘нормально’ применимо к Архиву. Джон ещё не вернулся, когда Мартин уходил, и он весь день не мог сконцентрироваться, но теперь он дома, и Майкл заняло его самое удобное кресло, и Мартину кажется, что всё будет хорошо, по крайней мере пока. — Прошлой ночью, — начинает он, потирая свою руку, — я не поблагодарил тебя, хотя стоило бы. Так что спасибо, Майкл. — Нет нужды меня благодарить, — отвечает Майкл. — Это называется хорошие манеры, — говорит Мартин, не смотря на него, — ты, скорее всего, о них не слышало. Майкл смеётся, и Мартину кажется, что ему не остаётся ничего, кроме как поднять на него взгляд (и это большая ошибка)(и не ошибка вовсе), и то, что он видит, немного не оправдывает его ожиданий, потому что Майкл смотрит не на него, а на телевизор: — У меня есть вопрос. — Хорошо, задавай. Я много всего спрашивал у тебя вчера, теперь твоя очередь. — Все ли люди так делают? И Майкл показывает на экран, где два героя заключили друг друга в довольно страстных объятиях, хотя они кричали друг на друга всего секунду назад. — О, ради всего... — Мартин хватает пульт и выключает телевизор. — Знаешь что, если ты собираешься пользоваться моим телевизором, то можешь хотя бы смотреть что-нибудь стоящее. — Я открыто для предложений, — слова Майкла отдают усмешкой. — Ты не ответил на мой вопрос. Мартин надувает щёки и медленно выдыхает. Он думал о Майкле весь день, и вот что встречает его дома: — Многие из нас, может, большинство, я не уверен? Некоторым людям такое не нравится. — Что насчёт тебя? Нет, правда, это просто какое-то безумие; но в последнее время так можно описать всю его жизнь, и Мартин думает, что ему не стоит удивляться: — Эм. — Тебе бы хотелось поцеловать кого-то? — Майкл поднимается с кресла, и Мартин не может отвернуться от него. (в его снах пальцы Майкла проходятся по его телу) (в его снах зубы Майкла слегка задевают его шею) (в его снах Майкл прижимает его к кровати и спрашивает, чего он хочет) и сейчас, стоя перед ним, Майкл задаёт ему похожий вопрос; и оно ждёт. Не так давно Мартин бы ответил, что Джона; долгое время Мартин бы ответил, что Джона. Теперь у него есть это странное существо, которое заботится о нём и спасает его от кошмаров, просит у него чай, который никогда не выпьет, и рассказывает ему о подруге, которую он потерял, и ему нравятся его веснушки. — Нет, — говорит он, — не кого-то. — Не кого-то? — Майкл наклоняет голову. Господи, оно что, правда собирается заставить его сказать это вслух? Или оно просто пытается выудить у него признание, которое он не сможет взять назад? Но нет, тогда бы оно не стало трогать его так, и не только в его снах. И затем оно говорит: — Что-то? Мартин сглатывает. Он не должен—он знает, что не должен. (В последнее время Мартин обнаружил, что то, чего он не должен делать, это то же, что ему хочется сделать больше всего; Мартин редко позволял себе делать то, чего хочет.) — Ты вредишь людям. — Да, — говорит Майкл, не заостряя внимание на том, что они уже поднимали эту тему вчера, — но не тебе. — Я не единственный человек, который имеет значение. — Разве нет? Мартин, который совсем не привык быть значимым, думает, что сейчас расплачется. (Мартин уже плачет, просто он пока этого не заметил.) (и, о, Мартин хочет чего-то) (ему нравится чудовище, но не Джон, потому что это) (Майкл) — Мартин, — бормочет Майкл, и он не уверен, когда оно оказалось прямо перед ним, но оно проводит большим пальцем под его глазом (и вот тогда он замечает, что плачет) и Мартин не может сдерживать себя вечно. (Это просто нелепо, разве нет?) Мартин говорит: — Да, что-то, — и прежде чем он успевает получше подумать (или, скорее, прежде чем он успевает себя отговорить; ему не кажется, что это было бы лучше), Мартин кладёт свои руки Майклу на щёки и тянет его вниз. У него проскальзывает мысль, как это странно, как непривычно тянуть кого-то другого (что-то другое) вниз, учитывая его собственный рост; а потом его губы оказываются прижаты к губам Майкла, и он вообще ни о чём не думает. Его губы не холодные и не тёплые, но словно совсем без температуры, оно полностью застывает под его ладонями. Майкл не отстраняется от него, но и не прижимается ближе к нему, не набрасывается на него с жадностью, как он думал (надеялся) оно сделает. Теряя надежду, Мартин отстраняется первым, убирая руки с лица Майкла. Его щёки, должно быть, сейчас самого ужасного, унизительного оттенка красного: — Извини, ты спросило, и я вспомнил про это утро и подумал— А затем пальцы Майкла обвивают его запястья, чтобы не дать ему уйти далеко, и Майкл наклоняет свою голову, и Майкл целует его.