что-то дивное и необычное

Мартин Блэквуд, Ассистент по Архиву в Институте Магнуса, провёл уже чуть больше года своей жизни, ожидая умереть от клыков, или когтей, или теней (или, или, или; так уж получилось, что возможности бесконечны) какого-нибудь жуткого зверя, явившегося прямиком из его кошмаров. Но сейчас он бы не удивился, если бы его сердце просто перестало биться прямо здесь, посреди его гостиной, потому что Майкл целует его. Его пальцы обвивают запястья Мартина, как ласково впивающиеся в его кожу тиски, удерживая его руки у боков, и губы Майкла мягко, едва ощутимо прикасаются к его собственным. Майкл больше ничего не делает (знает ли оно, что нужно?), и Мартин тоже (потому что он вообще не уверен, может ли двинуться). Их губы просто прижаты друг к другу. Это похоже на своего рода тупик, момент, который спрашивает: «Что же дальше?» — и Мартин не знает, чего они дожидаются. Его сердце все ещё бьётся, пока. Мартин слышит его, это практически самый громкий звук, что он когда-либо слышал. Его глаза закрылись, но ему кажется, что глаза Майкла не сделали того же, потому что он чувствует, что оно смотрит на него. Он не представляет, как долго тянется этот момент. Наверное, всего несколько секунд, но Мартин не думает, что способен обращать внимание на время прямо сейчас или на что угодно кроме губ Майкла. И это не должно казаться чём-то таким громадным, ведь так, такой невинный поцелуй, но всё иначе, когда ты целуешь существо, которое должно пугать тебя, должно заставить тебя потерять свой мир. (И в самом деле жуткий зверь прямиком из его кошмаров). (Но это уже не кошмары, если в них есть Майкл). К тому же, он провёл столько времени, представляя, каково это, целовать Майкла, что реальность (это же реальность, да? вот губы Майкла, вот руки Майкла, и это всё взаправду?)(«Пожалуйста,» — думает Мартин, — «пожалуйста, пусть это всё окажется взаправду») почти невозможно вынести. Затем Майкл начинает поднимать свою голову, и Мартин резко выдыхает и говорит: — Майкл. Оно отпускает одно из его запястий, но эхо его прикосновения остаётся; он хватается за его джемпер, сжимает ткань в кулаке, шерсть под его пальцами помогает ему убедить себя, что это взаправду. — Мартин, — говорит оно, и он открывает глаза, и рот Майкла всё ещё рядом, стоит ему только чуть-чуть приподнять свою голову, и их губы снова соприкоснутся, — тебе понравилось— — Да, — вырывается у Мартина ещё до того, как оно успевает закончить вопрос. И он чувствует, как губы Майкла изгибаются в улыбке, и это заставляет мурашки побежать по его коже. Его лицо всё ещё мокрое от слёз («Разве нет?»), и Майкл кладёт свою руку ему на щёку, проводя большим пальцем по следам от слёз от глаза и до самого подбородка, — да, мне понравилось. — Ты плачешь, — говорит оно. — Я плакал до того, как ты меня поцеловало, — говорит он с лёгким раздражением, — не из-за этого. (хотя, если честно, возможно, частично и от этого, Мартин не уверен, как он вообще может быть в чём-то уверен, когда он в таком состоянии) — Да, — говорит Майкл и отпускает другое его запястье, и он цепляется за зелёную ткань и второй рукой. — Почему? — Из-за тебя, — это неудобно, держать свою шею под этим углом так долго, но Мартин не обращает внимания на нарастающую боль. Ему нравится знать, что губы Майкла прямо тут, где он чувствует, как меняются выражения его лица, ему нравится думать, поцелует ли оно его снова. Брови Майкла нахмуриваются, и Мартин в спешке добавляет: — Нет, всё хорошо, ты меня не расстроило, ты—всё совсем наоборот, Майкл, обещаю. Это хорошие слёзы, — он делает паузу и продолжает, почти задумчиво: — Наверное, ты не видело таких раньше. — Хорошие слёзы, — повторяет Майкл почти с любопытством. Оно выпрямляется, что огорчает, но не отталкивает его, не отодвигается, не открывает свою дверь, чтобы исчезнуть из его квартиры. Оно не выглядит убеждённым его словами, поэтому Мартин улыбается ему, стараясь выглядеть обнадёживающе. Затем, всё ещё чувствуя себя неуверенно из-за всего этого (и чего он вообще опасается? Что Майкл будет нервничать из-за него?), Мартин разжимает один кулак, проводит ладонью вверх по груди Майкла и наконец кладёт её ему на шею, чуть ниже затылка. — А тебе понравилось? — спрашивает он; его голос почти звучит так, будто он не боится ответа. Почти. (Он согласен и на «почти», правда согласен. Прямо сейчас даже это кажется блядским достижением.) Но Майкл не торопится с ответом. Оно вытирает слёзы сначала с одной его щеки, затем с другой, и всё это кажется Мартину ужасно чувственным (как и многие другие моменты, проведённые с Майклом, это уже не должно его удивлять): — Да, — говорит оно наконец, и только после этого Мартин замечает, как сильно всё внутри него сжалось, и он чувствует, как улыбка расползается по его лицу, становится ярче. — Правда? — его рука, которая ещё держится за джемпер Майкла, немного расслабляется. — Ты уже делало это когда-нибудь? — С кем бы я могло это делать? — Майкл не смеётся, но его голос звучит так, будто оно должно. — Откуда мне знать? — Мартин позволяет себе наклонить голову вперёд, положить её Майклу на грудь. — Ты здесь древнее динозавров, кто знает, чем ты занималось две сотни тысяч лет? Майкл издаёт задумчивый звук, будто оно действительно размышляет, правда ли оно древнее динозавров, и проводит своими руками по его бокам, чтобы положить их ему на бёдра: — Нет, Мартин Блэквуд, — тихо говорит оно, — я никогда не делало ничего подобного раньше, — оно делает паузу. — Майкл Шелли делал. Но я никогда не хотело этого. — Оу, — это и то, как легко оно пренебрегло всем остальным человечеством, делает любопытные вещи с сердцем Мартина. Как так вышло, что он, Мартин Блэквуд, просто одинокий, боящийся всего Мартин Блэквуд, смог привлечь и удержать внимание чего-то, настолько далёкого от людей? — Но теперь хочешь? И тогда Майкл смеётся, и Мартин вздрагивает, ему нравится, как этот звук отзывается болью в его зубах: — Но теперь я хочу, — соглашается оно, и живот Мартина будто наполняется бабочками, его сердце подпрыгивает, делает ещё что-то невероятно глупое и клишированное, и от счастья он тоже смеётся, и он всё ещё смеётся, когда Майкл берёт его за подбородок, всё ещё смеётся, когда пальцы, достаточно острые, чтобы поранить, наклоняют его голову назад, всё ещё смеётся, когда они встречаются взглядами, и Майкл говорит, чётко и размеренно произнося каждое слово: — Ты хочешь сделать это снова? И у Мартина вырывается ещё одна волна смеха, и Майкл хмурится, начинает говорить: — Я не понимаю, что ты находишь таким смеш— И Мартин не отвечает на этот вопрос, не отвечает ни на один из них; он тянет Майкла к себе и становится на носочки, и тогда они снова целуются, и это кажется худшим в мире облегчением. Майкл издаёт звук, который Мартин воспринимает как смешок (так можно описать большинство из них, хотя бы в какой-то степени) и как рычание, и поцелуй тут же становится более серьёзным. Мартин открывает свой рот с готовностью, с желанием, и, хотя Майклу это в новинку, оно быстро понимает, что нужно делать. Оно раскрывает свои губы, и Мартин проводит языком по его рту и находит там всё, что ожидал найти: вот его язык, и вот его зубы, и его рот такой же влажный, как любой другой, но совсем не тёплый, и где-то ниже он чувствует, как пальцы Майкла сжимаются на его бёдрах. Изнутри рот Майкла жжётся как крапива, и на вкус он как—как если бы у потерянности был свой вкус, как если бы головокружение дистиллировали и вылили ему на язык, и когда язык Майкла оказывается во рту Мартина, он издаёт слабый удивлённый звук от ощущения покалывания; после этого Майкл только сильнее набрасывается на него, и удивление превращается в наслаждение, и, когда они отстраняются друг от друга в этот раз, Мартин весь красный и его рот всё ещё покалывает везде, где Майкл провело своим языком. — Хорошо? — говорит Мартин, чувствуя себя как в тумане (и даже несмотря на это, он жалеет, что не сказал что-нибудь другое)(что-нибудь попривлекательней, посексуальней, пособлазнительней)(но он никогда не был привлекательным, или сексуальным, или соблазнительным раньше, а Майкл всё ещё здесь), и пытаясь отдышаться. — Хорошо? — повторяет Майкл. — Тебе всё ещё нравится? — уточняет Мартин, и губы Майкла, влажные от прошлого поцелуя, снова прижимаются к его, и он запускает ту руку, которая лежала у Майкла на шее, ему в волосы. Ему кажется, что его колени превращаются в желе (возможно, в очень даже прямом смысле), и Майкл, наверное, могло бы это исправить, но оно и причина этой проблемы. Когда он отстраняется, Майкл пытается снова поймать его губы, и Мартин смеётся, поворачивая лицо, чтобы поцелуй попал на его щеку: — Мы можем перебраться на диван? Я хочу продолжать, но, мне кажется, я сейчас упаду. — А мы не можем этого допустить, — говорит Майкл, и уголок его губ приподнимается в ухмылке. Мартин моргает и обнаруживает, что он уже лежит на диване, лицо Майкла в нескольких дюймах над его собственным. Майкл тяжелее, чем кажется, тяжелее, чем такое стройное тело могло бы быть, даже если бы обладало крепкими мускулами, это напоминает Мартину обо всех его частях помимо его человеческой формы, об извивающихся, бесконечных проходах. — Знаешь, я не уверен, что это вообще можно считать перемещением? — говорит он, одна из его рук всё ещё в волосах Майкла, а его глаза останавливаются на влажном блеске его губ. Одна из рук Майкла на его лице, другая у него на бедре; ноги Майкла между его собственными, и это не самая удобная поза в мире, но Мартин не против. — Ты же просто— Майкл перебивает его, снова его целуя, и что ему с этим делать? Возразить? Это вряд ли. — Вот так? — спрашивает оно между поцелуями, его рука оказывается уж слишком высоко на его ноге; он хочет и не хочет, чтобы она была там. — Да, — дрожа, выдыхает Мартин, — да, так хорошо. — Ты занимался этим раньше, — говорит Майкл, и это не вопрос; если бы щёки Мартина уже не были красными, то он наверняка покраснел бы сейчас. — Не в последнее время, но да, я уже целовался, — ему почти тридцать, чёрт побери. Конечно он целовался раньше. Нечасто и далеко не умело, но он целовался, и невинным девственником его тоже не назовёшь, хотя Мартин не собирается упоминать этого прямо сейчас, где бы там ни лежала рука Майкла, — но это было совсем не так. Оно наклоняет голову: — Не как? — Я пока целовал только одно чудовище, — Мартин распутывает свои пальцы из волнистых золотых волос Майкла, чтобы положить их поверх руки с острыми пальцами, покоящейся на его лице, — вас в мире совсем немного, — говорит он, проводя по кончику пальца Майкла, улыбаясь, когда это заставляет Майкла вздрогнуть, прежде чем махнуть рукой в сторону окна, чтобы указать на... вообще всё. Там. — В основном только люди находятся в...не знаю, активном поиске отношений, как бы там это ни называлось. Не то чтобы мы в отношениях. Эм-м. Верно? Знаешь что, я, пожалуй, просто замолчу. Последнюю часть Мартин произносит очень быстро и жалеет, что застрял под Майклом, потому что сейчас ему бы очень хотелось спрятать своё лицо. Он решает просто прикрыть его руками. (Это сложно назвать щитом, но всё лучше, чем смотреть Майклу в глаза.) (Можно ли вообще встречаться с чудовищем? Тем более с таким, как Майкл?) (Ему хочется думать, что Майкл его, но он не уверен, что ‘встречаться’ полностью описывает их отношения; и это кажется чем-то таким определённым, а Майкл это...Майкл. Оно не должно быть определённым.) (И ему не стоит забегать вперёд, верно? Майкл может и не захочет—ох, серьёзно, Мартин, о чём ты вообще думаешь, вы сосётесь на диване, потому что оно не хочет—) Майкл прерывает его размышления до того, как его голова успевает пойти кругом (что кажется немного...неправильным), убирая его руки от его лица. Оно смотрит на него странным, чего-то ожидающим взглядом: — Ты этого хочешь? — сейчас оно кажется ещё тяжелее, как будто сам вопрос давит на него. (Может, так и есть. Мартин всё ещё не понимает, как это всё—как Майкл—работает). — Может быть? — пробует Мартин, потому что это кажется безопаснее; а затем он осознаёт, с чем только что целовался и что он уже отбросил безопасность на самый дальний край земли, и он говорит. — Да? Это, эм, возможно? — Почему это не должно быть? — Майкл проводит одним из своих длинных пальцев по его лицу; Мартин сопротивляется желанию облизать его. — Ты же вроде как...ты? — Это лишь значит, — мурчит оно, — что тебе придётся показать мне как, — и у Мартина нет ни малейшего представления, что с этим делать. Наступившая тишина, которая на самом деле совсем не тишина, к сожалению, напоминает ему, что по телевизору всё ещё идут «Жители Ист-Энда»; на фоне слышится плохо прописанная ссора, даже самая лучшая актёрская игра в мире не смогла бы спасти этот бредовый переход от ссоры к поцелуям и обратно. — Можешь, пожалуйста, это выключить? Я не могу настроиться на серьёзный разговор, пока там идёт это. Майкл взмахивает рукой и телевизор выключается. Оно не сводит с Мартина взгляда. Оно наклоняемся очень близко к нему и это—не совсем помогает ситуации: — Какой серьёзный разговор? Он ёрзает, все ещё лежа под Майклом, надеясь, что его член будет вести себя прилично: — Если ты сейчас заставишь меня попросить тебя встречаться со мной— Майкл смеётся, и Мартин беспомощно присоединяется, а затем оно снова целует его. Его руки оказываются на плечах Майкла и сжимают их, когда он вспоминает, что рот Майкла тоже, в каком-то смысле, острый. Плоть проминается под его пальцами, будто Майкл забыло поддерживать свою форму, и Мартин всхлипывает. Он неосознанно перекидывает одну из своих ног через бёдра Майкла; и оно снова рычит, и после этого Мартин не думает ни о чём кроме губ и рук Майкла. Он не имеет ни малейшего понятия, как долго они целовались, когда Майкл провело языком по его рту последний раз и отстранилось, чтобы совершенно непринуждённо сказать: — Как долго обычно люди этим занимаются? — Ох, — перед его глазами плавают фракталы, — так долго, как им нравится, наверное? Мы можем остановиться, если хочешь? Майкл, похоже, обдумывает это, но всего несколько секунд, прежде чем сказать: — Нет, — и наклоняется, чтобы прошептать, — мне нравится делать это с тобой, — ему в ухо, и Мартин издаёт ужасно смущённый звук и берёт Майкла за подбородок, чтобы снова прижать его губы к своим. Поцелуи с Майклом несравнимы ни с чем, что он испытывал раньше, они пронзительные, и болезненные, и тщательные, и Мартину кажется, что это ему никогда не надоест. — Я не чувствую рта, — говорит он между поцелуями, пытаясь звучать так же непринуждённо, как Майкл, несмотря на то, что он не может отвести взгляда от его губ, но выходит, скорее, невнятно. — Я не жалйусь просто гврю. — Этого не должно происходить? — говорит оно, и Мартин прячет своё лицо в его джемпер, чтобы скрыть свой смех. — У меня никогда такого не случалось, когда я целовался с человеком, — когда он кладёт свою голову обратно на подушку, то замечает, что в гостиной уже стало темно. Мартин нащупывает свой телефон в кармане и смеётся, когда видит время. Господи. Неудивительно, что у него весь рот онемел. Он щупает свою нижнюю губу. — Ты же не ядовитое, да? Майкл сердито смотрит на него: — Я не ядовитое. — Тогда, может, отравленное? — говорит Мартин, дразня, но оно продолжает хмуриться, так что он гладит его волосы, прежде чем положить руки ему на щёки и притянуть к себе ещё раз. — Знаешь, я был бы не против, даже если бы это было так, — говорит он после, а затем очень неохотно: — Наверное, мне пора пойти поужинать. — Наверное, — соглашается Майкл и прижимает руки Мартина к дивану. Проходит ещё двадцать минут (как минимум, на самом деле он не уверен) прежде чем Мартин наконец добирается до кухни, его колени уже подкашиваются, и он бормочет: — Может, мне стоит заставить тебя готовить, — но Мартин пока не уверен, что может доверить Майклу плиту, так что он просто разогревает банку супа и старается не обращать на него внимания. Это нелегко, особенно когда оно смотрит на него, как хищник, собирающийся наброситься. — Мне нужно идти спать, — говорит он Майклу, пока моет посуду, потому что уже действительно поздно. Майкл не возражает, только говорит: — Ты бы хотел побыть один этой ночью? Мартин отвечает: — Нет, — и оно улыбается ему, и он вспоминает о том, как они ходили в парк, как оно мыло его посуду, как оно ложилось с ним в постель. — Знаешь, мне кажется, у тебя неплохо получается встречаться, — размышляет Мартин вслух, — мороженое было хорошим началом. — Мороженое, — повторяет Майкл изумлённо. Он засыпает быстро и, закрыв глаза, не видит снов, только целый мир фракталов.