что-то дивное и необычное

Несмотря на то, что это именно он попросил поговорить, Мартин не торопится перейти к делу. К тому, что именно он хочет сказать. "Эй, Джон, просто хочу дать тебе знать, что я лжец, что логично, потому что я вроде как встречаюсь с обманом во плоти". Он ставит кофе Джона (карамельный фраппучино, который очень нравится Джону, как он сам признался ещё очень и очень давно одним утром, когда в Архиве были только они двое, и Мартин запомнил эту деталь, потому что хотел когда-нибудь—) ему на стол. Раньше здесь был подстаканник; скорее всего, он всё ещё здесь, просто затерялся где-то под всеми этими кучами бумаг. Кто знал, что чудовищам нужно заполнять столько документов? — Ты хотел что-то сказать, — говорит Джон с любопытством, ненавязчиво подталкивая его вперёд. — Да, — отвечает Мартин, — я хотел извиниться перед тобой. В смысле, за всю эту кашу с Элиасом. За все проблемы. — Ты не виноват. Когда-нибудь ему надоест, и он прекратит, — Джон тянется за бумажным стаканчиком, пока Мартин пытается сдержать приступ истерического смеха. — Это—если это всё, то я уверен, что тебе есть чем заняться и ты не хочешь простоять здесь весь день, — это звучит не так, будто его прогоняют, а, скорее, устало предлагают ему уйти. — Если я как-нибудь могу помочь...—Мартин оставляет это предложение недосказанным. То, как он может помочь, вполне очевидно. (Правда ли это поможет, если Мартин признается во всём сейчас? Он сомневается, что Элиас станет меньшей проблемой, если узнает правду.) (Зато Джону не придётся продолжать заступаться за Мартина, когда он не особо-то этого заслуживает.) Джон протяжно вздыхает. Он старается не смотреть Мартину в глаза: — Мартин, это не—это не потому, что я как Элиас, то, что ты—что, когда я, — он останавливается и потирает свою переносицу. Джон не задает никакого конкретного вопроса. Даже наоборот, среди его слов вполне намеренно нет вопросов, но Мартин понимает, что его спрашивают о том, что произошло позавчера, только так, чтобы не принудить его отвечать. — Ты совсем не похож на Элиаса, — говорит Мартин с жаром, и Джон удивлённо хлопает глазами, смотря на него. — Элиас — мерзкий мудак, Джон, между вами нет ничего общего, и мне плевать, если он услышит это, потому что следит за мной, то, что все тут считают его злобным придурком, точно не секрет. Сначала Джон выглядит неуверенным, как на это ответить, его рот приоткрывается от удивления. Затем он смеётся, и это звучит настолько искренне, что даже удивительно. Мартин не помнит, когда последний раз слышал, чтобы Джон смеялся так открыто, и слышал ли вообще: — Знаешь, в последнее время ты стал смелее. Мне это нравится. "Всё из-за того, что я встречаюсь с обманом, облачённым в кожу". — Я просто говорю правду, — вздыхает Мартин, хотя это кажется ему противоречивым. — Ты и Элиас—вы совершенно разные. — Но я превращаюсь в чудовище, — говорит Джон настолько спокойно, что сердце Мартина болезненно сжимается. — Дело и не в этом тоже, — он жалеет, что не может подобрать слова, которые помогли бы Джону всё понять. То, что он чудовище, это совсем не то, что отпугнуло Мартина, и не то чтобы его вообще что-то отпугнуло, просто он— ("Мартин, милый") (Его кожа покалывает во всех местах, где Майкл недавно пускало ему кровь, так что практически везде. "Мне принадлежит только то, что ты отдаёшь мне по своей воле"; его метки единственные, что имеют значение.) — Извини, мне не следовало поднимать эту тему, — Джон делает глоток и смотрит на Мартина уже более серьёзно. — Я не думаю, что Элиас понимает, о чём говорит. Майкл...довольно странное существо, — ("Уж мне ли не знать").— Не знаю, действительно ли оно работает с Цирком или просто хочет нам понадоедать, но наверняка это что-то в этом роде. — Раз уж мы заговорили о Цирке, — начинает Мартин, и сглатывает, и думает: "Просто, блядь, скажи это, Блэквуд," — (просто скажи Джону, что встречаешься с чудовищем Вьющегося Обмана и ему не о чем волноваться) (и он, скорее всего, возненавидит тебя за это, но ты уже привык к этому, так что скажи это), — я помню, что уже написал тебе об этом прошлым вечером, но то место, которое я пошёл осматривать вчера, не имеет к нему никакого отношения. По большей части оно было...отвратительным? Но точно никак не связано с Орсиновой или Неведением. — Это облегчение, — говорит Джон, не отрываясь от стаканчика, его лицо выглядит напряжённым. — Я заволновался, когда ты пошёл один. Я бы сходил с тобой, если бы ты спросил. Мартин мог бы сказать, что был не один. Что у него не могло быть более надёжной защиты. Вместо этого он говорит: — Всё прошло нормально, — а затем: — Мы можем поговорить в туннелях? — и, если Джона удивляет его неожиданная просьба, он этого не показывает, когда пожимает плечами в знак согласия. Это первый раз, когда именно Мартин предложил спуститься в туннели для разговора. Джон открывает люк, и Мартин спускается во тьму первым; когда он чувствует под ногами землю, то включает фонарик, который они стали оставлять у лестницы, и медленно проводит лучом света по кругу. Джон приземляется рядом с ним всего через несколько секунд. Они заходят не слишком далеко. Туннели всё ещё пугающие и запутанные, несмотря на то что они стали проводить в них больше времени, после того как пришли к выводу, что Элиас...скорее всего, не может видеть их здесь. Мартину немного любопытно, будут ли у Майкла такие же трудности, или, благодаря его природе, это обойдёт его стороной; туннели — это извивающийся кошмар, может, Майкл будет чувствовать себя здесь как рыба в воде. Возможно, оно даже сможет составить их карту? Когда они останавливаются, Мартин кладёт свой фонарик на землю и начинает ходить туда-сюда, его тень перемещается по стенам следом за ним. Джон смотрит на Мартина, стоя в паре метров от него, и Мартин представляет, что может почувствовать в нём Архивариуса, вопросы, которые он хочет задать, но Джон ничего не спрашивает, потому что это всё ещё Джон, чем бы ещё он там не становился. — Я, — начинает Мартин, снова останавливается и делает глубокий вдох. Он может сделать это. Может сказать хоть что-нибудь. Мартин вспоминает о том, когда Майкл впервые пришло к нему в Архив; вспоминает о том, как оно пришло во второй раз, о кровавой полосе на своём лице и о том, как оно сказало: "очень хорошо," — своим мелодичным голосом, о тех временах, когда он ещё и представить не мог, что такое существо сможет заставить его почувствовать что-то кроме всепоглощающего ужаса; вспоминает о том, как ходил по щиколотку в морской воде и по прекрасным садам, и как смотрел на Брюгге с высоты; вспоминает о том, как Майкл прижимало его к дивану и целовало его. Мартин вспоминает, и расслабляется, и говорит: — Я должен тебе кое-что сказать? Но мне нужно...ты сказал Элиасу, что доверяешь мне, это правда так? Джон выглядит так, будто не понимает, почему ему задают этот вопрос, но он медленно кивает, поразмыслив всего несколько секунд: — Да, Мартин. Ты— — Не надо, — его шёпот практически неразличим, но Джон, должно быть, слышит его, потому что он останавливается, и тяга принуждения пропадает ещё до того, как она успевает за него зацепиться. – Пообещай мне, что не будешь задавать никаких вопросов. Джон подходит на несколько шагов ближе к нему и пристально смотрит в лицо Мартина в темноте. (Мартину любопытно, видит ли Джон в темноте лучше него. Майклу не нужно никакого света, и оно даже не часть чего-то, что буквально называется Оком. И он снова уходит от темы.) Несколько секунд слышно только их дыхание. Затем Джон говорит: — Я обещаю, — и Мартин с облегчением выдыхает, хотя он даже не заметил, что задержал дыхание. — Я скрываю кое-что от тебя, — говорит Мартин, и лицо Джона принимает какое-то труднообъяснимое выражение, и он думает: "Пожалуйста, пожалуйста, Джон, ты пообещал не задавать мне никаких вопросов", — и, может быть, ему стоит умолять вслух, но Джон ничего не отвечает кроме полного сомнения: — Продолжай. — Я боюсь, что если ты узнаешь, если я расскажу тебе всё, то Элиас тоже сможет что-то вынюхать, — ("и я до смерти боюсь того, как ты станешь на меня смотреть"). — Я не уверен, почему он ещё не знает, но я не—всё не так, как он думает. Вроде бы. По большей части. — И это не навредит никому из нас. По крайней мере, скорее всего. Ему больше не приходилось отговаривать Майкла от убийства Джона с того самого разговора, и, пока Элиас не причиняет ему никакого вреда, Майкл вряд ли станет делать что-то в ответ. Мартин не имеет ни малейшего понятия о том, что не даёт Элиасу просто вытянуть знания о Майкле из его головы, так же как он вытягивает кучу других вещей откуда или из кого он пожелает. Это наверняка как-то связано с тем, что Майкл такое. В любом случае Мартин не жалуется. Из всех людей, которым он готов рассказать первым...Элиаса точно нет в этом списке. (Если уж на то пошло, то он сказал бы Джону или Тиму.) (Саша бы тоже была в списке, если бы всё ещё была жива.) (Иногда ему бывает любопытно, что бы она сказала. Она первой из них столкнулась с Искажением. Она не выглядела слишком уж напуганной им. Она сказала Джону, что оно знало, как их всех зовут.) (Он думает о том, как Майкл произносит его имя теперь, нежно и тихо, иногда дразня, и часто так, словно Мартин для него настолько же необъясним, как оно для Мартина.) Джон, похоже, не уверен, как это понимать. Мартин полагает, что это справедливая реакция: — Я не знаю, какого ответа ты от меня ждёшь. — На самом деле я тоже не знаю, — говорит Мартин, на этот раз немного устало. — Ничего не изменилось. Я всё ещё пытаюсь помочь вам с Неведением, я не—предаю Институт или что там, блин, Элиас думает, я делаю. — Неведение, — говорит Джон с неожиданным, более мрачным, чем раньше, смешком, — мы всё ещё не знаем, что это такое. Элиас отказывается рассказывать мне хоть что-нибудь об этом всём, говорит, что я должен узнать сам, полагаться только на себя или что-то в этом роде, а теперь ты говоришь мне, что тоже что-то от меня скрываешь. — У всех есть секреты, Джон, — отвечает Мартин мягким голосом. Он нащупывает руку Джона в темноте и сжимает её, прежде чем снова отпустить. — Эм...это немного запутанно, но слово Незнакомец тебе о чём-нибудь говорит? Или, может, Я-Не-Знаю-Тебя? Снова он чувствует ту лёгкую предостерегающую тягу, чувствует, что Джон хочет расспросить его, и снова она отступает, как волны на берегах Португалии: — А должно? — это вопрос, но не из тех, что развязывают язык; интересно, как хорошо Джон может этим управлять? — Наверное, — говорит Мартин со вздохом. То есть, он правда знает больше, чем Джон. Просто чудесно. Он смотрит на потолок и хмурится, надеясь, что Элиас это почувствует. — Ты пообещал, что не будешь задавать вопросов. — Пообещал, — соглашается Джон после короткого молчания, хотя его голос и звучит так, будто это даётся ему с трудом. Больно ли человеку, служащему воплощению знания, отказывать себе в знаниях? Мартин рассказывает ему, настолько кратко, насколько возможно, о Четырнадцати Страхах, описанных Робертом Смёрком, объясняя их так же, как Майкл описывало их ему. Он старается говорить безразлично и только по делу, даже когда доходит до Вьющегося Обмана, и Джон произносит: — Майкл, — с таким холодом, что Мартину становится очень неуютно. — Неведение—Цирк, — говорит он наконец, — это всё часть Незнакомца. Я и сам не так много в этом понимаю, я не знаю, что именно Неведение из себя представляет, — если подумать, то Мартин никогда и не задавал Майклу этот вопрос, может, оно тоже не знает всех деталей, — но это всё, что мне известно. Джон долго на него смотрит, его лицо принимает странное оценивающее выражение, будто он видит Мартина впервые. Это чувство для него в новинку. Но Джон не спрашивает, откуда он всё это знает, лишь задумчиво говорит: — Майкл Крю был связан с—тем, что ты назвал Падающим Титаном, — Мартин кивает, надеясь, что его лицо не выдаёт его, когда Джон говорит "был". — Джуд Перри и остальные члены её группировки, Культа Бессветного Пламени, они часть Мучительного Пламени. Это...ты в этом уверен? — Да, — сглатывает Мартин, – уверен. — Мне очень хочется спросить, откуда ты это знаешь, — говорит Джон с такой же тоскливой улыбкой, что Мартин видел на его лице, когда отверг его признание, — но я уверен, что ты уже понял. — Джон— — Всё в порядке, — Джон проводит своей немного потрёпанной рукой по своим волосам, заставляя их непослушно торчать в разные стороны, — я не буду спрашивать. Я подожду, пока ты сам скажешь мне. Спасибо тебе за то, что...рассказал мне хотя бы это. — Тебе нужно было узнать, — Мартин отводит взгляд, и всё его тело расслабляется. Он ожидал гораздо худшего от этого разговора. Чуть позже они выбираются из туннелей, и Мартин, чувствуя, как теперь ему полегчало, оставляет Джона в его кабинете. Он и не осознавал, как сильно это на него давило. Остаток дня проходит за следованием списку имён и общением с Тимом, и ему почти кажется, что всё—ладно, нормально — это немного сильно сказано, но ему кажется, что всё стало лучше. Даже несмотря на язвительные замечания о Джоне, которые Тим иногда делает. Прежде чем они успевают разойтись в разные стороны снаружи Института, Мартин говорит: — Я правда был рад тебя видеть. Мы можем—выпить вместе как-нибудь? — они никогда не общались не на работе до этого, но всё бывает в первый раз, и провести время с Тимом — не такая странная мысль, в сравнении буквально с чем угодно, что он делал в последние дни. Тим, судя по всему, неуверенный, как на это реагировать, смеряет его оценивающим взглядом, но затем говорит: — Давай, — и прощается ни то взмахивая рукой, ни то отдавая честь, прежде чем продолжить идти по улице. Мартин смотрит, как он уходит, и думает, придёт ли он завтра. Он находит, где Майкл дожидается его чуть дальше по улице. Оно смотрит на него с любопытством и не перестаёт, и когда Мартин переплетает их пальцы вместе; любопытно, что он всё ещё может немного чувствовать часть его огромной руки, даже когда она выглядит лишь совсем немного больше его собственной: — Ты о чём-то задумалось? — О тебе, — говорит Майкл, — и об Архивариусе, и о Тиме. — Тут всё довольно сложно, — отвечает Мартин, и оно смеётся следующие несколько шагов. — Мне хочется, чтобы ты рассказал мне, — говорит Майкл, — но этим вечером у меня на тебя другие планы. Мартин хлопает глазами, смотря на него: — Правда? — Я собиралось сводить тебя куда-нибудь вчера, — оно звучит ужасно серьёзно, говоря об этом. У Мартина не получается сдержать свою улыбку, — прежде чем мы...неудачно отвлеклись. Мне бы хотелось наверстать упущенное. Он думает, имеет ли Майкл хоть малейшее представление о том, как это мило: — Тогда куда мы отправляемся? — В Италию. Если ты не против. — Я никогда раньше был в Италии, — он немного вздрагивает, когда одно старое расследование всплывает в его голове: — Не в Дженоу? — Нет, — соглашается Майкл, — это место под властью Того-Что-Одинок. Мне бы не хотелось столкнуть тебя с ним и сделать заманчивой целью. — Наверняка я буду ей в любом случае, — говорит Мартин, уже смирившись с подобным. Он представляет, как при виде него у Того-Что-Одинок потекли бы слюнки, если бы такое было возможно для непостижимых метафизических воплощений страха. По крайней мере, так было бы раньше. Мартин перестал чувствовать себя таким оторванным и отстранённым от мира, с тех пор как Майкл стало частью его жизни. Подумав об этом, он встаёт на носочки и целует его в щёку. — За что это? — оно дотрагивается до своего лица, будто сможет удержать его поцелуй там, на своей коже. — За тебя, — говорит Мартин; улыбка Майкла растягивается, жутко и слишком широко, и она очень нравится Мартину, а затем они подходят к жёлтой двери. Он прижимает к ней свою ладонь, напоминает себе, что Майкл рядом с ним, и что он будет в порядке, всё будет в порядке; и Майкл проводит его через неё. В Лондоне на Мартине были старые вещи, если не считать его обуви; когда они выходят на мощёную дорожку, на нём оказывается серый кардиган поверх тёмной рубашки с цветочным узором, его обувь становится какого-то оттенка синего: — У меня скоро закончится своя одежда, — говорит он мягко. Майкл проводит рукой по его рубашке, разглаживая ее: — Мне нравится одевать тебя. — Я думал, тебе начало нравиться меня раздевать, — говорит Мартин, уверенный, что при этом краснеет, в то время как на лице Майкла снова появляется улыбка. — И это тоже, — рука Майкла задерживается на его бедре, и оно смотрит на него с голодом, и Мартин надеется, что оно не собирается делать этого сейчас. Он решает отвлечь его: — Так где это мы? Он видит воду впереди, идеально гладкую синеву, испещрённую самыми разными лодками, от парусников до маленьких каяков. Мартин никогда не плавал на парусном судне, да и в каяке тоже; он думает, что предпочёл бы парусник, потому что в каяке он бы слишком нервничал о том, что может перевернуться, чтобы по-настоящему насладиться видами. Стоящий в воздухе запах напоминает ему тот, что был на пляже в Португалии, только менее солёный, так что, возможно, это пресноводное озеро? Ему кажется, что здесь немного позднее, чем в Лондоне, хотя он и не может слёту вспомнить разницу в часовых поясах с Италией. — Это Белладжио, — Майкл показывает на деревушку вокруг них. Это небольшое живописное местечко, идеально подходящее для открыток, здесь всюду зелень, ползущая вверх по каменным зданиям, и мощёные дорожки, — а это озеро Комо, — оно делает небольшую паузу, прежде чем добавить: — Я никогда не было здесь раньше, — и, каким бы нелепым это не казалось, к глазам Мартина подступают слезы. — Нам стоит поискать место, где ты сможешь поужинать? Мартин отрывисто кивает: — Ага, — говорит он немного невнятно. Он вытирает свои красные глаза. Как глупо, — я за.