что-то дивное и необычное

Их ждёт небольшая прогулка по набережной—которая становится ещё дольше от желания Мартина увидеть как можно больше в этом месте, выбранном для них Майклом—прежде чем они дойдут до уютного маленького ресторанчика с небольшим двориком, в котором, судя по всему (а особенно по запаху), подают в основном блюда с пастой и морепродуктами. Их встречает полная женщина с сединой в волосах и постоянно бегающими глазами, которая быстро знакомит Мартина с меню. Сначала он думает, что её английский идеален и у неё нет акцента, но, бросив взгляд на спокойную улыбку Майкла, понимает, что это не так; скорее всего, ей кажется, что Мартин отвечает ей на итальянском. Она уговаривает его заказать салат с моцареллой ди буффало, картофельные клёцки и, конечно же, джелато, прежде чем подойти к Майклу, и её явно очень обеспокоивает его отсутствие интереса к еде. Мартин уверяет её, что всё в порядке, и женщина уходит с его заказом, хотя, кажется, у него не совсем получилось, судя по тому, как она перебирает пальцами и бормочет себе под нос по дороге. С их мест у них есть прекрасный вид на озеро, на людей, которые плавают сами или на лодках. Дворик увешан фонариками и украшен цветами, в основном камелиями и азалиями, переплетающимися с изгородью ресторана, и, когда Майкл проводит своими пальцами по их лепесткам, Мартин представляет, что бы почувствовал, если бы на их месте оказалась его кожа. Он ёрзает на своём стуле. Мартин уверен, что раньше не так много думал о сексе. Это всё вина Майкла. — Здесь что-нибудь есть? — спрашивает он скорее с любопытство, чем с волнением; и, что ещё важнее, пытаясь отвлечь себя от пальцев Майкла. — Дженоа принадлежит Тому-Что-Одинок, что-нибудь успело, эм, прибрать к рукам Белладжио? Оно издаёт задумчивый звук, отвлекаясь от цветов: — Ничего...конкретного. Здесь есть следы Матери Марионеток, но в этом нет ничего необычного, они есть во многих местах, и кое-где есть Вечная Мгла, и я чувствую Охоту, если сосредоточусь, но это всё...мимолётные странности. — Как это вообще работает? — немного нахмуривается Мартин. — То есть это нормально, чтобы место принадлежало чему-то, или вы обычно просто бродите туда-сюда в поисках, — он потирает свою переносицу, — добычи? — Это разнится, — говорит Майкл. — Чудовища так же сильно отличаются друг от друга, как и люди, Мартин. Он думает о Майкле, сидящем напротив него, и о Джоне, всё тело которого выжато от усталости и напряжения, и об Элиасе, надменном, самодовольном и злобном, и даже о Майкле Крю с его холодными глазами цвета неба; в самом деле, между ними совсем немного общего. Даже между теми, что служат одному хозяину: — Да, — говорит Мартин, опираясь подбородком на кулак, — наверное, вы все и правда разные. Первым приносят салат, и Майкл наблюдает за Мартином, пока он ест. Это всё ещё странно, когда на тебя просто смотрят так, как это делает оно. Но не в плохом смысле, и Мартин уже начал к этому привыкать. Мартину не хочется поднимать эту тему, пока он ест, но они уже были на полпути к ней, можно уж и покончить с этим: — Вчера, — говорит он, несмотря на то, как скручивает его живот, — ты сказало, что запах Чрева был старым, а потом эта...Алиса Блэйк, она всё ещё была там, вместе со своим, эм, чем бы это ни было? Силуэт Майкла немного растягивается прямо у него перед глазами. Небольшие витки фракталов-щупалец тянутся от него, и Мартин понимает, что они вполне настоящие, потому что один из них задевает камелию и искажает её: сам цветок становится извивающимся фракталом, в лепестках которого очень легко потеряться. — Я ошиблось, — говорит Майкл, и оно явно неспокойно, раздражено. — С Чревом бывает тяжелее понять, чем с остальными. Иногда вонь свежей плоти ничем не отличается от вони старой, и в этот раз я рассудило неверно. Я постараюсь не допускать этого снова. — Я не виню тебя, ты тут ни при чём, — говорит Мартин; он хотел его подбодрить, но лицо Майкла принимает ещё более мрачное выражение. Это, пока что, все ещё лицо, но те фрактальные витки продолжают извиваться. Мартин тянется через стол, чтобы взять его за руку, но по ощущениям он будто засовывает свои пальцы в розовый куст и хватается за то, что там находит. — Майкл, — (ему следовало подумать об этом раньше. Какой же никудышный из него парень, даже для сверхъестественного существа), — а ты в порядке? В ответ оно крепче сжимает его руку, теперь хватаясь за Мартина так, как он когда-то хвастался за него, будто боится отпустить: — Я было неосторожно с тобой, Мартин Блэквуд. Возможно, что я привлекло к тебе лишнее внимание. Некоторым станут любопытны причины моего интереса, а любопытство среди подобных мне— Фрактальные витки становятся более неуправляемыми. Несколько фонариков, развешанных по дворику, настораживающе трещат; сидящая под одним из них женщина с красным от выпивки лицом подпрыгивает от удивления, но потом лишь взволнованно смеётся, вместо того чтобы закричать. — Майкл, — повторяет Мартин, в этот раз уже более настойчиво, но всё ещё тихо, всё ещё настолько нежно, насколько возможно. Что-то ему подсказывает, что эти фонари взорвутся, если он не успокоит Майкла, — послушай, всё в порядке. Я в порядке. За мной охотились с тех пор, как меня перевели в Архив, я уже проходил через такое, и по крайней мере теперь у меня есть ты, да? Я уж точно предпочту тебя лайтнерам, червякам и Элиасу. Витки не останавливаются полностью, но они замедляются, и, когда Майкл проводит своим большим пальцем по его ладони, он замечает только беглую болезненную дрожь в этом движении: — Мартин, — говорит оно, почти вздыхая, и эти маленькие витки исчезают. Его руку охватывает что-то вроде шума или помех; в звуке, который он сдерживает, смешиваются боль и наслаждение, — я буду защищать тебя, что бы ни случилось. — Я знаю, — говорит Мартин, — ты обещало. Теперь он убирает свою руку, но всё равно чувствует эхо его прикосновения в покалывании в своих пальцах. Официантка вторгается на их столик с джелато для Мартина и с твёрдой решимостью убедить Майкла поесть. Она ещё раз спрашивает, полностью ли оно уверено, многозначительно указывая на джелато. Майкл улыбается ей и говорит: — Если вы настаиваете, — и протягивает ей задетую (поражённую?) витками камелию, которую она с удивлением принимает, слегка поворачиваясь в сторону ползущего по ограде растения за ней. Женщина кладёт камелию в свой нагрудный карман и обещает вернуться с тарелкой для него. — В этом нет нужды, — говорит Майкл, и всего на секунду она выглядит растерянной. А затем говорит: — Да, конечно, — и оставляет их одних. Мартин смотрит, как она идёт к другому столику, её первые несколько шагов немного нетвёрдые. С любопытством, но уже смирившись с ситуацией, он говорит Майклу: — Скоро её ждёт сильная головная боль, да? — Это очень вероятно, — оно срывает себе ещё один цветок, невозможным образом закручивая его вокруг своих пальцев; он разделяется на два таких же. Мартин обдумывает эту информацию, кладя в рот кусок своего джелато. В этом, конечно же, нет ничего хорошего (в камелии, а не в джелато, оно чудесное); но это ничем не хуже песчаного замка, который он одобрил на их последней вылазке. Он сейчас ужинает, и Майкл в каком-то смысле делает то же самое. Всё (почти что) нормально. Всё обязано быть нормально. Ему кажется, что Джон или Тим совершенно не согласились бы с ним в этом, но он их и не спрашивал. Они мало что говорят, пока Мартин набрасывается на свой десерт, и, когда приносят счёт, он держит своё слово, никак не возражая из-за преображённых Майклом денег. После этого, по совету своей официантки (и теперь у неё, похоже, кружится голова, она кажется более рассеянной, но пока без каких-либо других последствий), они спускаются к Ла Пунта Спартивенто, где встречаются рукава озера. Вид здесь захватывающий, несмотря на то, что солнце уже заходит. На всём небе ни одной тучки. Мартин почти уверен, что это грёбаные Альпы вдалеке. Он прижимается к Майклу, и оно приобнимает его одной рукой: — Я поговорил с Джоном сегодня. Рассказал ему кое о чём. Но не обо всём. Не о тебе. Только о Четырнадцати Страхах и о том, что я скрываю от него что-то ещё. — Оу? Мартин вопросительно поднимает бровь. Он ожидал услышать: "Да, я знаю", — или что-то в этом роде: — Ты же слушало, когда я это делал, да? — Я не слушало, — говорит Майкл, и Мартин поднимает на него взгляд в искреннем удивлении. Тело Майкла сдвигается так, что он это чувствует, что-то неопределённое происходит с его грудной клеткой, и то же самое с его лицом. Оно заправляет спиральную камелию, которую взяло с собой из ресторана, Мартину за ухо. — Мне показалось, что ты бы предпочёл, если бы меня там не было. Что тебе хотелось поговорить наедине. — То есть ты не следило за мной, когда я был с Джоном, — уточняет он. — Я решило, что ты можешь справиться с ним сам, — говорит Майкл осторожно, — иногда. — Я прекрасно справлялся с ним ещё до того, как ты объявилось, — Мартин шутливо толкает его и целует в щёку, чтобы оно точно поняло, что он несерьёзно. Мартин поднимает руку и поправляет цветок в своих волосах, прежде чем тот успеет упасть с его головы. — Я думал, что говорю тебе о сегодняшнем только из вежливости. Эм. Он не будет спрашивать у меня ничего о том, что именно я делаю. И мы немного поговорили о Неведении, и вот в чём дело—никто из нас не знает, что это вообще такое? — Неведение, — Майкл, кажется, растягивает это слово на отдельные звуки. — Я не могу сказать ничего, кроме того, что об этом говорили в залах Наблюдателя. — Ты не можешь ничего сказать, — повторяет Мартин недоверчивым, но не обвиняющим тоном. Ему совсем не кажется, что оно стало бы врать ему. — Но я думал—в самом начале ты же просило меня остановить Цирк. — Да, — кивает Майкл, — я пытаюсь убедиться, что Цирк не выиграет, как и ваш ничтожный созерцательный склеп. — Перестань называть его моим, — ворчит он. — Но вот что именно выиграть? Оно жестом показывает на окружающий их пейзаж. — Цирк пытается захватить озеро Комо, — говорит Мартин невозмутимо. — Понятно, почему ты так волнуешься. Звук смеха Майкла разносится по округе, и, скорее всего, именно из-за него другая парочка, стоящая ближе к воде, вдруг напрягается: — Выиграть войну, Мартин. Чтобы один из нас превзошёл остальных. Я не было сильно в этом заинтересовано, но Великое Искривление подарило мне вкус...большего, и мне не прельщает мысль о меньшем. Я-Не-Знаю-Тебя противопоставлено мне. — Я думал, что тебе противостоит Наблюдатель. — И это тоже. Хотя Незнакомец и ближе ко мне, чем Око, но меня это не волнует. Возможно, Неведение это их жалкая попытка победить. Мне бы хотелось увидеть, как вы их остановите. Мартин думает о том, что оно сказало ему о Великом Искривлении раньше, как часть рассказа о Майкле Шелли и своём становлении. О снегах, и льдах, и приготовлениях, и...ну, после этого всё стало немного непонятным и расплывчатым, но: — То есть, это что-то вроде ритуала? — Это можно понимать и так. — И это ритуал для... — Если они преуспеют, то смогут притянуть саму суть Я-Не-Знаю-Тебя ближе к этому миру. Это изменит всё. Мартину приходится сделать глубокий вдох и досчитать аж до пятнадцати после выдоха, прежде чем у него получается сказать: — И ты не подумало, что, возможно, об этом стоило бы упомянуть пораньше? Что ты хочешь, чтобы я что, предотвратил конец света? — с поддельным спокойствием. — Мне казалось, что ты уже знаешь, — говорит оно настолько озадаченно, насколько это вообще для него возможно, — что Архивариусу уже было это известно. Ты ведь сам упоминал об этом ранее. — Я, скорее, подозревал, чем знал наверняка, — говорит Мартин слабым голосом. Его тошнит. Он думает, не начнёт ли сейчас задыхаться, потому что это кажется вполне справедливой реакцией, учитывая обстоятельства. — Мне просто казалось, что что-то такое может произойти—но это настоящий—ёбаный в рот, — Мартин закрывает своё лицо руками и сидит так одну, две минуты, после чего Майкл начинает гладить его по спине; три, четыре минуты, прежде чем сдаётся и валится вбок, так что он частично лежит у Майкла на коленях. — Не так, — заявляет Мартин, — я представлял себе свою жизнь. Майкл проводит рукой по его волосам, камелия падает на землю: — Чего тебе хотелось, когда ты был младше? — Не знаю, — говорит он, потому что мечты всегда казались ему довольно рискованным занятием, таким, которое просто обязано привести к разочарованию, и разве в его жизни уже не было достаточно разочарований? К чему навлекать ещё на свою голову? Нет, Мартин никогда не был мечтателем, — того же самого, что хочется всем, наверное? Финансовой стабильности и немного заботы? — У тебя есть всё это, — говорит Майкл, и он смеётся, удивляя самого себя. — Я как бы надеялся получить это без всего этого, — он взмахивает рукой, – Ока. Неведения. Вот этого вот. Я рад, что благодаря этому у меня появилось ты, очевидно, но... — Мартин громко вздыхает, — заткни меня. Я сам не знаю, к чему веду. — Очевидно, — повторяет оно с усмешкой, и он шлёпает его по чему-то, что может быть, а может и не быть, коленом (зависит от того, что именно под этим понимать). — Если ты не испытываешь преданности к Наблюдателю, почему ты продолжаешь ему служить? — Ну, конечно, я думал о том, чтобы уйти. Думал о том, что уволюсь уже тысячу раз, но это всего лишь мысли. Я...не знаю, меня останавливает какая-то магия, у меня нет выбора, да? — наступает многозначительное молчание, а затем он медленно продолжает. — Есть ли у меня выбор? Майкл кладёт руку ему на лицо и поворачивает его голову, чтобы Мартин посмотрел вверх, всё ещё частично лёжа на его коленях, и оно внимательно раглядывает его пристальным, пронизывающим взглядом. Выражение его лица не изменяется, но Мартину кажется (он уверен), что он замечает гнев в его глазах: — Ты связан, — говорит Майкл мягко через какое-то время. — Я и не подумало об этом раньше. Твой хозяин подлое существо, — в этих словах слышится что-то вроде насмешки. Мартин даже не утруждает себя тем, чтобы удивляться; это открытие не кажется ему неожиданным: — Похоже на правду, — его вздох достаточно тяжёлый, чтобы окончательно его раздавить. — Ты могло бы—то есть, есть что-нибудь, что ты можешь с этим сделать? Отделить меня от него или, не знаю— — Я не могу, — говорит оно нежным голосом, и он не питал больших надежд, но это всё равно неприятно. (Как же всё-таки опасно мечтать, даже всего несколько секунд), — это можешь сделать только ты, Мартин. Тебе придётся самому принять выбор. Но я не думаю, что Спираль нравится тебе больше Ока. — Это не так, — возражает Мартин, потому что конечно же он предпочтёт Майкла всем остальным. — Это так, — говорит оно беззлобно, кладя одну ладонь ему на щёку, — всё в порядке. Мартин не совсем согласен с этим суждением, но решает промолчать об этом. Вместо этого он спрашивает: — Что это вообще значит, принадлежать чему-то? Раньше ты сказало, что тебе тоже принадлежит часть меня, — Мартин кладёт свою руку поверх той, что покоится на его лице (было бы неправильным сказать, что он покрывает руку Майкла своей, учитывая, что его гораздо меньше), и нажимает на неё, пока один палец не впивается в его кожу, и в изгибе губ Майкла заметно восхищение, и его большой палец скользит по нижней губе Мартина. — Да, — говорит оно, — это...сложно описать, это не что-то материальное, но это можно сравнить с тем, как помечают территорию. Око оставило на тебе свою метку, поэтому ничто другое не должно было трогать тебя. Угрожать, да, ведь таков естественный порядок вещей, но не...посягать на чужое. — Ты тронуло, — замечает он, и Майкл улыбается, наклоняясь под таким углом, под которым у обычного человека переломались бы кости, чтобы прижать свои губы к его, — и я бы точно назвал это посягательством. — Я не смогло удержаться, — отвечает оно. А затем, выглядя совершенно недовольным тем, что ему приходится это говорить, продолжает: — Мать Марионеток также заприметила тебя, но пока не пошла на контакт. — Оу, — Мартин правда не знает, что на это сказать. Он решает озвучить своё предположение. — Так к чему именно я привязан? К Элиасу? Он когда-то сказал нам, что если умрёт он, то умрём и все мы. Это единственное, что не даёт Дейзи убить его. — Нет, — Майкл проводит рукой по его волосам, задевая ухо, — нет, Мартин, ты привязан к Архивариусу. Его смерть освободит тебя от оков Наблюдателя. Но у меня сложилось впечатление, что ты будешь недоволен, если я убью его. — Я правда предпочёл бы, чтобы ты этого не делало, — говорит Мартин, пока струйка крови стекает от его уха. Оно нахмуривается, а затем предлагает: — Вывести Элиаса Бушара из игры было бы легко. Его смерть не нанесёт тебе вреда. — Что насчёт Джона? — Я не могу сказать точно, — Майкл морщится, — думаю, он...сможет это пережить. Мартин несколько секунд обдумывает бесчисленное множество значений, которые это может подразумевать, прежде чем остановиться на утешающем: — Давай просто обойдёмся без убийств ради меня? — Привереда, — говорит Майкл, и он смеётся, пока оно не целует его. Они задерживаются ещё на какое-то время, Мартин обдумывает всё то, что они только что обсудили, но не приходит ни к каким новым выводам. В итоге он садится, чтобы снова посмотреть на озеро (Мартин был бы не против жить рядом с таким видом, или с таким, как в Португалии, или даже с таким, как за каналом, во Франции), прежде чем позволить Майклу (оно, похоже, готово пока оставить тему их разговора) поднять себя на ноги, чтобы прогуляться по самому Белладжио. Улицы этой деревушки ужасно красивы, хотя из-за старого булыжника, и значительного количества крутых спусков (ему почти кажется, что они снова ходят с пляжа на пляж), и лестниц без перил, и склонности Мартина к спотыканию, здесь наверняка высока опасность навернуться. Вокруг довольно много местных, болтающих на итальянском, и Мартину кажется, что он смог бы их понять, если бы только повернул голову под правильным углом. Иногда в воздухе откуда-то раздаются звуки музыки, и Мартин сворачивает на новые улочки, пытаясь найти их источник. Белладжио — совсем небольшое местечко, и они проходят мимо одних и тех же магазинчиков по нескольку раз. В итоге он решает зайти в один из них, мастерскую резчика по дереву. Там есть самые разные вещи ручной работы из оливкового дерева, как декоративные, так и вполне функциональные. После того, как Мартин берёт в руки шахматную доску, чтобы получше её рассмотреть (он никогда особо не играл в шахматы, но время от времени думал, что было бы неплохо научиться)(и некоторые элементы сегодняшнего разговора напомнили ему об этом), то замечает, как Майкл довольно явно заглядывается на замысловатую вазу, так что он берёт её и направляется на кассу, положив шахматную доску на место, но, когда Майкл подходит к нему, оно уже держит её в руках. Мужчина, сидящий за кассой и прямо сейчас вырезающий из куска дерева статуэтку в форме козла, показывает им полный набор фигурок с разукрашенной одеждой (или шкурой в случае коней), подходящий к этой доске, и вот тогда Мартину с трудом удаётся сдержать свои возражения; как бы Майкл его ни убеждало, это всё ещё самую малость кажется ему воровством. Но, видя, как заворожённо Майкл на них смотрит, он решает засунуть свою совесть куда подальше, и они уходят с вазой и всем, что может понадобиться им, чтобы научиться играть в шахматы. Снаружи всего через дорогу расположился художник, продающий свои картины. Мартин останавливается на той, на которой изображена сама Ла Пунто Спартивенто, пока Майкл пропадает в магазине позади них. Когда он уже было собрался войти туда и посмотреть, чем оно занимается, Майкл вышло из здания, держа пакет в одной руке. — Что это? — Подарок, — говорит Майкл и достаёт длинный кусок ткани, в котором Мартин не сразу, но узнаёт шерстяной шарф бледно-серого цвета; к тому моменту, как он понимает, что это, Майкл уже обматывает его вокруг его шеи. — Люди же легко мёрзнут, да? Мне нравится, как он смотрится. — И снова ты меня одеваешь, — говорит Мартин, уголки его губ приподнимаются в улыбке. Оно притягивает его к себе и, поднеся свои губы, от которых он чувствует что-то вроде помех на своей коже, к его уху, говорит: — А когда мы вернёмся домой, я собираюсь тебя раздеть. Мартин благодарен за то, что его покрасневшие щёки уже скрыты шарфом: — Тогда нам лучше поторопиться, да? — Как пожелаешь, — соглашается Майкл и позволяет Мартину потянуть себя в сторону двери.