что-то дивное и необычное

Хлопая глазами, немного думая не…промахнулось ли Майкл? или вроде того? —(оно вообще может промахнуться?)—Мартин осматривается в этом новом месте. Выглядит так, будто это какой-то дом, но он не представляет чей. Они в гостиной, отделанной лососёво-розовым и древесиной тёплого медового оттенка; здесь есть окно, которое, как Мартин узнаёт, встав на носочки, выходит на какой-то водоём; приоткрытая дверь ведёт на кухню, вполне заслуживающую называться уютной. Это красивое, явно ухоженное место, очаровательное, хотя и не совсем в его вкусе; в основном проблема в том, что это не его дом, и он ожидает, что кто-то войдёт и потребует его сказать, что он делает у них дома, и у него не будет для них достойного ответа. (Вряд ли: «Мне так жаль, моё чудовище случайно поставило свою дверь в ваш дом», — сработает, да?) Мартин поворачивается к Майклу с любопытным, растерянным выражением: — Это что? — Это недалеко от лабиринта, — говорит оно, закрывая за собой дверь, и каким-то образом он слышит разницу между большой и маленькой буквой. — Кажется, это место называют Домом cтарой школы, — его лицо становится задумчивым. — Я не знаю, была ли здесь когда-то школа. Оно предназначено для гостей, и я подумало, что ты можешь захотеть задержаться. Осмотреться ещё. — Оу, — говорит Мартин удивлённо; но не настолько, чтобы ему в голове не пришло потянуть Майкла к себе для поцелуя. Он обвивает его шею руками, и его поднимают, большие руки поддерживают его зад, его ноги обхватывают бёдра Майкла. Мартин наслаждается тем, как Майкл научилось целовать его. Иногда ему кажется, что оно всё-таки пытается его съесть, в каком-то смысле, но он сомневается, что Лабиринт бы особо впечатлил этот способ. Губы Майкла опускаются ниже. Его рот приоткрывается у основания шеи Мартина. Он чувствует нежные прикосновения губ и языка. Мартин издаёт мягкий, одобряющий звук, и Майкл кусает его, пожалуй, слишком сильно, но он не собирается жаловаться. Мартин быстро и резко выдыхает, и руки Майкла сжимают его крепче: — Мне не по вкусу, — с жаром говорит оно в его кожу, и то место на руке Мартина, где оно оставило свою метку, покалывает в ответ, — то, как другие смотрят на тебя. — Я знаю, — говорит он, его голос дрожит скорее не от страха, а от того, какой чувствительной кажется сейчас его шея, — знаю, знаю, все хотят меня съесть, я от этого тоже не в восторге. — Этого хотела Лабиринт, — поправляет оно его раздражённым тоном, — Алиса Блейк, жалкий обитатель скворечника Ползучей Гнили— — Тоже хотели съесть меня, да. Такое сложно забыть. — Наблюдатель сделал тебя своим слугой, — продолжает Майкл, будто Мартин не сказал ни слова, — и другие поступили бы так же— — Что? — сказать, что это его встревожило — ничего не сказать. Быть лакомым кусочком для чудовищ, с которыми он сталкивается — это одно, думает он; мысль о том, что, возможно, что-то ещё хочет пометить его как свою территорию, как это сделало Око, отталкивающая и отвратительная в совершенно ином смысле. — Я не позволю им, — Майкл кусает его нижнюю губу; одна рука Мартина тут же хватается за его джемпер, другая — за волосы, и оно издаёт довольный звук, целуя его, — даже Архивариусу, который хочет тебя так же, как и я— — Мы это уже обсуждали, — говорит он, не упоминая того, что сомневается, что у Джона ровно такие же желания, как у Майкла. — Да, — отвечает оно медленно, — но некоторые бы…отнеслись к этому с меньшим пониманием. — Мне не очень нравится, как это звучит? — Да, — соглашается Майкл, и следующий звук, срывающийся с его губ, больше похож на что-то животное, чем человеческое, напоминает ему захлопывающиеся двери и скрипящие половицы, — я бы не…я бы тебя… У Мартина бегут мурашки. Оно может пытаться сказать кучу всего, некоторые из этих вариантов больше похожи на то, что бы сказало ужасающее воплощение страха, чем другие: — Продолжай, — подталкивает он, — ты бы что? Мартин ожидает любой ответ, и всё равно оказывается совершенно не готов (ему кажется, что к такому никто не мог быть готов) к тому, как прямо и уверенно Майкл говорит: — Мне кажется, я бы хотело засунуть в тебя свои пальцы. Он отвечает целой чередой бессвязных звуков. Ни слова нельзя разобрать. В том, как оно это преподнесло, не было ничего—ничего—соблазнительного, никаких намёков, предложение заняться сексом, сказанное настолько же невозмутимо, как его рассказ о ходе Великого Искривления. Но нельзя сказать, что это не сработало на нём. Его член, до этого заинтересованный в событиях этого вечера не больше обычного, тут же начинает твердеть и теперь зажат между ними. Майкл проводит носом рядом с его ухом; оно говорит: — Мартин? (Он понемногу начинает осознавать, что то, что заводит его в последнее время, это просто Майкл.) Мартин достаточно приходит в себя, чтобы сказать: — Да, — а затем, — пожалуйста, да, боже, Майкл, — потому что как он может не быть полон энтузиазма? Сколько раз Мартин представлял—ладно, бесстыдно (ему всё-таки было немного стыдно) фантазировал о том, чтобы пальцы Майкла побывали внутри него (в менее кровавом смысле, даже если это правда оказалось на удивление приятно)? Он уже сбился со счёта. Но ему этого хочется, о, как хочется. Мартин думает, без какого-либо особого смысла, что неважно, собирается ли оно раздеть или разорвать его, он бы хотел, чтобы Майкл его испортило. (И ещё он думает, что оно уже его испортило). — Да, я одна из этих вещей, — соглашается Майкл, и Мартин беззвучно смеётся, пока его относят из гостиной в убранную спальню, стены в которой раскрашены в бледно зелёный примерно от потолка до середины, где начинается белый гипсокартон. Здесь есть удобное на вид кресло и двуспальная кровать; Майкл размещает его на последней. Его обувь, похоже, по дороге отправилась в небытие (заброшена в коридоры? отправлена прямиком домой? просто стоит у двери?), но остальная его одежда на месте. Оно опускается на него, скорее даже нисходит, и чувствовать его на себе это—приятно, очень приятно, но ему недостаточно тереться об него своими бёдрами. Он хочет того, о чём Майкл уже сказало, о чём у него самого не хватало духу попросить раньше. У него и сейчас едва хватает. Так что, чтобы донести это до Майкла, он цепляется двумя пальцами за низ его джемпера и тянет. Оно слушается, выскальзывая из него и бросая его в сторону. Мартин ведёт своими руками вниз по его груди, пока Майкл не ловит его запястья и не прижимает их к матрасу. Одеяла здесь нет, так что оно не может посодействовать с этим (он думает, будет ли ему одиноко, если они не вернутся домой, словно они и в самом деле оставили щенка одного) (с другой стороны, щенки обычно не—о, ты не хочешь заканчивать эту мысль, Блэквуд), и Майкл удерживает его на месте само, пока целует его, а Мартин, как может, старается целовать его в ответ. (Майкла достаточно, более чем достаточно). Долгие, голодные поцелуи, иногда у него есть время отдышаться между ними, но совсем немного, всего несколько секунд, прежде чем оно снова набрасывается на него. В руках Майкла есть намёк на остроту, но, скорее, сама её идея, а не реальность (если так вообще может быть, он уже не знает и не собирается сейчас об этом думать); его кожа не разрывается. Мартин сжимает и разжимает свои руки, мало что ещё может с ними сделать, но зато у него получается приподнять свои бёдра и сказать: — Я думал, мы будем—думал, ты хочешь— — Хочу, — мурчит Майкл, — и сделаю это. — Одежда, — выдыхает он, и оно отпускает его руки, чтобы засунуть свои под его джемпер. Из него вырывается слабый звук, когда они задевают его соски, и Мартин послушно садится, чтобы Майкл смогло снять джемпер через его голову. Затем оно расстёгивает пуговицы на его джинсах, стягивает их по его бёдрам и ногам, и такие вещи всегда получаются немного неуклюже, как бы ни был грациозен один из участников; но в конце концов он лежит голым под Майклом, на котором всё ещё есть штаны. Он хватается за вышеупомянутый предмет одежды: — Сними их. — Разве мне нужно быть раздетым для того, чем мы займёмся? — с усмешкой спрашивает оно. — Да, — говорит Мартин настойчиво, — потому что я так хочу. — В таком случае, — бормочет оно и избавляется от того, что на нём оставалось, бросая вещи в небольшую кучку, угрожающую свалиться с кровати. Есть что-то прекрасное в том, что он может притянуть обнажённое Майкл вплотную к себе, между своих бёдер. Мартин позволяет себе насладиться ощущением того, как кожа прижимается к достаточно похожей подделке, к члену Майкла, не вставшему, но всё равно находящемуся очень близко, так что он сможет взять его в руку, если захочет. Майкл проводит ладонью вверх по руке Мартина, пока его пальцы не останавливаются над ключицей. Оно оставляет там порез, наклоняется ближе, чтобы облегчить боль своими губами, и он дрожит от наслаждения, лёжа под ним, от нежных изгибов его языка, от того, как другая рука спускается ниже по его животу. — Как думаешь, — спрашивает Мартин, хватаясь за всё, до чего может дотянуться, в данный момент это в основном плечи Майкла, — у них здесь есть смазка? — может, для молодожёнов, снимающих номер, он не знает, это бессмысленный вопрос, такой, который слетает с языка у человека, когда член его возлюбленного прижимается к его собственному, а ещё оно заявило, что намерено засунуть в него свои пальцы. — У нас, — говорит Майкл в его кожу, — не будет проблемы с этим? — Тогда что, ты прихватило мою, когда мы уходили? Оно смеётся, но не отрицает того, что он сказал, что намекает на такой уровень подготовки, которого Мартин совсем не ожидал. Он бы не назвал это заботой, не совсем, но это—ему это нравится. Как и большинство вещей, когда он с Майклом. Это нечто, что Мартин не может объяснить, и он не думает, что ожидать от него этого — справедливо, даже если ему и придётся когда-нибудь это сделать. Придётся объяснить. Потому что люди вокруг него не поймут, а он хочет, чтобы они смогли. — Мартин, — голос Майкла возвращает его к настоящему. По его ключице всё ещё стекает кровь. А на его животе лежит рука с широко растопыренными пальцами, и когда оно убеждается, что привлекло его внимание, то берёт в эту руку его член. — Да, — говорит он и запускает свои пальцы в его волосы. Волосы Майкла будто бы были созданы для того, чтобы за них хвататься. Мартин обожает то, как они ощущаются в его руках. На это уходит несколько попыток, но оно находит подходящую силу, идеальную скорость для того, чтобы выдавить из Мартина короткие резкие вздохи и заставить его член встать полностью. Пальцы Майкла сейчас вокруг члена, думает он. Пальцы Майкла скоро будут внутри него. Он даже не пытается сдержать свой стон от этой мысли. — Можем продолжить, когда захочешь, — говорит Мартин и жалеет о том, что оно убирает свою руку всего секунду, прежде чем Майкл подталкивает его раздвинуть свои ноги пошире; он без промедления делает это. В том, как оно трогает его бёдра теперь, есть определённая осторожность. Лёгкими прикосновениями. Едва ощутимо проводя по изгибу его ягодиц, будто ожидает, что Мартин снова увернётся. Он пододвигает свои бёдра ещё немного, пытаясь помочь, подбодрить. Бутылочка со смазкой стоит рядом с ним, хотя Мартин не совсем уверен, откуда она взялась, и он подталкивает её к Майклу: — Начни с одного, — говорит он, — у меня уже давно…ничего там не было, — последние пальцы, которые побывали там — это его собственные, а не чьи-то ещё, но это всегда не так приятно, когда делаешь это сам, и он уже несколько раз отговаривал себя от того, чтобы заказать дилдо. Если Майкла смешит его формулировка, то оно этого не показывает. Совсем наоборот, Майкл поднимает руку, которой держало его член, и говорит: — Какой ты предпочитаешь? — и теперь уже Мартин всеми силами старается не засмеяться. — Любой подойдёт, — говорит он и думает, что Майкл уделяет этому выбору больше времени, чем он на самом деле заслуживает. Оно сосредотачивается на том, чтобы смазать свою руку. Его пальцы скользят по изгибу его ягодиц, прежде чем раздвинуть их, и Майкл…смотрит туда, и это—Мартин не привык к такому. Совсем. Он чувствует, как краснеет от его внимательного взгляда. Он бы предположил, что (наверное) задница есть задница, только его, скорее всего, единственная, о которой Майкл когда-либо задумывалось. Оно кажется вполне довольным тем, что видит. Мартин уже собирается сказать что-нибудь, что угодно, когда покрытый смазкой кончик пальца наконец дотрагивается до него, и он замечает, что напряжён, хотя и знает, что Майкл не стало бы совать в него острые пальцы. (Некоторые мысли всё ещё не привлекательны, как бы далеко он ни зашёл). Оно массирует его кожу, с чем-то вроде любопытства водя пальцем небольшими кругами по краю отверстия, заставляя губы Мартина приоткрыться со следующим вдохом; оно не останавливается, но и не вводит его внутрь. Никто никогда так не делал. Да, раньше у него там уже были пальцы, возможно, и лёгкие касания перед самим толчком, но это было недолго, в то время как Майкл, кажется, совсем не торопится продолжать, переводя свой взгляд с его отверстия к его лицу и обратно. Он более чем рад принимать такое внимание, чувствуя себя слишком, слишком чувствительным к тому, как его тело реагирует на осторожные прикосновения Майкла, дёргаясь и—да, ладно, его бёдра не могут оставаться на месте, ему хочется, чтобы эти пальцы уже оказались внутри него, хочется этого и разумом, и телом. — Да? — спрашивает оно, когда их взгляды встречаются, и Мартин всё ещё ёрзает, не желая торопить события, но при этом так же сильно уже желая большего. Он кивает, пожалуй, даже с излишним энтузиазмом: — Да. Майкл смеётся тем самым смехом и проталкивает палец, которым водило по кругу, внутрь, и его пальцы— Мартин уделял значительное внимание рукам Майкла в то время, что они провели вместе. (Как он мог этого не делать?) Если бы он умел рисовать, то смог бы восстановить на бумаге каждую тончайшую деталь по памяти. Руки Майкла огромные, и его пальцы не исключение, но они не слишком широкие большую часть времени. Они заострённые на концах, изящные, именно они ответственны за струйку крови, стекающую по его ключице; они длинные, наполнят его лучше члена любого мужчины, с которым он спал. Сначала оно проникает совсем неглубоко. Палец Майкла входит в него примерно до второй костяшки (по крайней мере, ему так кажется, но число костей в пальцах Майкла немного…излишне); Мартин выдыхает через нос, смотрит на то, как оно смотрит на него, пытаясь понять, как он отреагирует: — Я скажу тебе, — говорит Мартин, — если будет слишком. Если мне станет больно. Пока мне нравится. Улыбка Майкла уже совсем не настораживает его так, как раньше, но заставляет улыбнуться в ответ. Это, конечно, приятно и всё такое, но этого недостаточно. Он шевелит своими бёдрами, пытаясь намекнуть, прежде чем вспоминает, что намёки — это не лучшая тактика с Майклом: — Ещё, — говорит Мартин, умоляя. Оно даёт ему то, о чём он просит, и: — Ах, — он был прав, — ах, это, — насчёт длины его пальцев. Тот, что внутри него, входит глубоко, и Майкл двигает его, снова экспериментируя; с губ Мартина срывается слабый звук одобрения. — Будет хорошо, если ты— Палец Майкла сгибается без дальнейших объяснений, и Мартин мысленно благодарит стопки любовных романов, которые оно принесло домой, когда его вдруг пронизывает наслаждение. Его глаза закрываются, последнее, что он видит перед этим — это склонённую голову Майкла, Мартин всё ещё чувствует его волосы, щекочущие ему бёдра, прохладные, в противовес жару его собственного тела. Оно вытягивает свой палец, так ужасно нежно с ним, проталкивает его обратно, и у Мартина перехватывает дыхание. Снова, и на этот раз его бедра движутся ему навстречу, и Майкл издаёт звук, очень похожий на неровный выдох. — Можно второй? — спрашивает он, слегка дрожащим голосом. — Ты этого хочешь? — оно проводит носом по его животу. Выделения его члена уже стекают туда. Язык Майкла высовывается из его рта, слизывает струйку предъэякулята. — Пожалуйста, — говорит Мартин; растяжение от второго пальца заставляет его на секунду перестать дышать. Его последний раз правда был довольно давно. Ему нравится это напряжение, от него он чувствует себя так, будто весь горит, и Майкл не тянет со следующим пальцем так невыносимо долго, как с первым, и тело Мартина легко поддаётся. Оно развдвигает свои пальцы, и Мартин скулит; когда Майкл снова сгибает их, он крепко хватается за его волосы. — О, — всё, что срывается с его губ, — о, я, — и затем, — Майкл, — пока оно двигает своими пальцами. — Вот так? — бормочет оно, его губы едва касаются волосков на животе Мартина. Майкл снова выпрямляет свои пальцы, и, когда оно находит его простату, наслаждение поражает его, словно удар молнии; он вскрикивает. Майкл говорит, с чем-то вроде изумления, вроде восхищения: — Это упоминалось в моих книгах, — при всём этом оно звучит довольным, и Мартин не может не засмеяться, ему кажется, он ещё никогда не делал этого, пока внутри него были чьи-то пальцы. — Молодец, — говорит он, и Майкл делает так снова. — Тебе это нравится? — спрашивает оно, не обращая внимания на то, что Мартин издаёт звук, напоминающий умирающего кита, который просто не может быть сексуальным, но Майкл не жалуется. Мартин, уверенный, что всё его лицо сейчас, должно быть, красное, не находит в себе сил ответить сквозь бурные волны наслаждения от того, как пальцы Майкла продолжают игриво нажимать на его простату; оно кажется ужасно довольным своим открытием, и Мартину остаётся только крепче хвататься за него. Ещё одна вещь, которой он никогда раньше не делал, это кончить от одних лишь пальцев; ему кажется, сегодня это изменится: — Пожалуйста, — говорит он. Или скулит. Он скулит потому, что Майкл пришло, без его руководства, к (гениальной, гениальной) мысли вынимать свои пальцы и проталкивать их обратно движением, очень напоминающем то, как это делалось бы членом. — Пожалуйста что? — спрашивает Майкл. Если бы оно было человеком, Мартин бы подумал, что оно дразнит его; но в голосе Майкла слышится искреннее любопытство и немало энтузиазма, будто оно хочет узнать, как именно сделать ему приятно, и он не уверен, что может справиться с этой мыслью. Он не был создан для такого, думает Мартин с некоторым отчаянием. Не смущаясь от его неспособности ответить, Майкл проводит своими губами по его рёбрам: — Есть кое-что, что мне хотелось бы попробовать. — Я—о боже, — он плотно зажмуривает глаза, — весь внимание. Майкл, изворачиваясь с такой плавностью, о достижении которой Мартин может даже никогда не мечтать, передвигает их обоих, не вынимая из него своих пальцев, и в итоге он оказывается у Майкла на коленях, широко раздвинув ноги. Мартин ни на секунду не выпускает его волосы из своего кулака. Он кладёт свой подбородок Майклу на плечо, утыкается носом в его лохматую гриву, ставшую только более растрёпанной из-за ветра и непрекращающейся, непроизвольной хватки цепких рук Мартина. — Полагаю, — выдавливает он из себя, — об этом ты тоже читало. — Да, — говорит оно. Он знает, что нынешнее положение его ног обеспечит более глубокое проникновение, и Майкл вряд ли станет волноваться о том, как держать своё запястье; оно не будет болеть, даже если они останутся в этой позе надолго. Но не то чтобы это особенно вероятно. Мартину кажется, что он может кончить в любую секунду, его подталкивает всё ближе к этому с каждым наполненным жаром мгновением, и он уже так, так готов. Майкл, как и всегда, быстро учится, медленно передвигая свои пальцы туда-сюда; его взбудораживает не знать, когда эти длинные пальцы заденут его простату, а когда — раздвинуться или подразнят его отверстие, и каждое ощущение, которое Майкл выжимает из него, это наслаждение поверх наслаждения. Вторая рука Мартина крепко хватается за его плечо: — Я, — говорит он ему в шею, из-за чего его слова приглушены, — я могу, третий, я могу— — Неужели, — спокойно и задумчиво отвечает Майкл на его незаконченный вопрос. Кончик ещё одного пальца дотрагивается до его отверстия, Мартин практически чувствует, как оно обдумывает это, и пытается опустить свои бёдра ниже, сказать: «да, вот так», — без слов. Когда оно вынимает свои пальцы наполовину в следующий раз, к ним добавляется ещё один. Мартин не хотел ахнуть. Или вцепиться зубами в основание шеи Майкла. Оно смеётся, и он сжимает свои зубы сильнее, зная, что не сможет порвать кожу, и даже немного жалея об этом; Мартин пока не настолько не в себе, чтобы не подумать, может ли у Майкла пойти кровь. — Внутри ужасно горячо, — говорит оно бодро, ведя себя чертовски разговорчиво и одновременно с этим раздвигая все три своих пальца, и звук, срывающийся с его губ от этого, просто унизительный, — я не знало, что так будет, — Майкл заставляет Мартина поднять голову, убрать своё лицо от его шеи, и целует его, проглатывая каждый издаваемый им слабый звук, запуская свой язык в его рот; он кусает и его, когда оно немного сдвигает его бёдра, и сила тяжести помогает его пальцам проникнуть ещё чуть глубже. Они отступают, и Майкл практически мурчит: — Ты словно не хочешь отпускать, милый, — и Мартин думает, что, возможно, и правда просто помрёт сейчас, всё ещё держась за плечо Майкла мёртвой хваткой, так крепко, что у него побелели костяшки, и, и— (Это слишком, думает он рассеяно) (Его пальцы такие, такие длинные) — Блядь, — выдыхает Мартин в его губы, — я—кажется, я— (Это правда, он не хочет отпускать) — Ты бы, — прерывает его Майкл, теперь его разговорчивость смешалась с чем-то хищным, — хотел ещё один? И Мартин чувствует этот вопрос, чувствует четвёртый палец у своего отверстия, и с его губ срывается слабый звук. Его волосы уже влажные от пота. Оно так легко могло бы растянуть его ещё больше, протолкнуть свои пальцы ещё глубже и глубже: — Я не могу, — говорит он срывающимся голосом. Мартин бы, возможно, хотел ещё один, в теории (он бы хотел, он бы очень, очень хотел), но это уже—уже слишком, и он никогда не принимал четыре раньше, его практически разрывает от одной мысли. — Хм, — единственный ответ, который Мартин получает, прежде чем Майкл отстраняется, позволяя ему снова спрятать своё лицо, и убирает четвёртый палец, но продолжает использовать оставшиеся три, и оно целует его бровь, — значит, вот так. Его пальцы давят ещё глубже, и оно шепчет: — Покажи мне вот так, — и Мартин кончает с хриплым вскриком, заглушённым кожей Майкла. Оно медленно убирает из него свои пальцы, будто бы обдумывает и вовсе не останавливаться; затем они пропадают. Один проводит по сперме, разбрызганной по его животу; он всхлипывает, когда Майкл слизывает её с него. Его укладывают на спину, его грудь вздымается с каждым вздохом, и Мартин чувствует себя совершенно вымотанным, пока Майкл очищает его кожу. — Я никогда, — говорит он, всё ещё пытаясь отдышаться, — никогда не чувствовал себя так раньше. — Это хорошо? — спрашивает оно, уже добравшись до тонкой струйки крови, стекающей по его коже. — Боже, да. Майкл кладёт свою голову на его животе и мурчит: — Я тоже очень этим насладилось. — Рад это слышать, — говорит Мартин, теперь проводя своими пальцами по его волосам уже более расслабленно. — Давно, — говорит оно задумчиво после паузы, заполненной шумом волн и криками чаек снаружи. — Хм? — Мартин уже чуть не задремал, как бы рано сейчас ни было. — Ты сказал, что это было давно, — говорит Майкл, — но ты уже занимался этим. — Оу, эм, ага, наверное да? — прищуренный (голодный) взгляд, который оно обращает к нему (будто собирается проглотить его целиком) (и он думает, что позволил бы ему), заставляет его ёрзать на месте, — но это было не совсем—вот так. — Не как? — его волосы щекочут кожу Мартина, когда оно поднимает на него глаза. — Обычно это просто прелюдия к чему-то ещё, — говорит он, — мне раньше не вставляли туда пальцы просто ради самого процесса. — А-а, — произносит Майкл, вкладывая впечатляющее количество самодовольства в этот единственный звук; а затем целует его с жадностью, и, когда Мартин обвивает его шею руками, у него в голове мелькает мысль: «И правда не для еды».