что-то дивное и необычное

Мартин просыпается утром в субботу (ему кажется, что сейчас утро субботы) и слышит, как Майкл что-то напевает. Это мелодия ему незнакома, и в исполнении Майкла, у которого все необходимые носовые ходы и что-там-ещё существуют, скорее, только в теории, она приобретает резкое, нестройное, а не мелодичное звучание. Одна из его рук лежит у Мартина на боку, два пальца водят вверх и вниз; сейчас они совсем не острые и заставляют его почувствовать только приятную дрожь. Он не открывает глаза, прижимается ближе к чудовищу, лежащему рядом, и оно замолкает. — Что это за песня? — спрашивает Мартин и, когда Майкл не отвечает ему сразу, поворачивает голову, чтобы взглянуть на его лицо; оно, как ему кажется, смотрит вдаль, куда-то за окно. У него отстранённое выражение лица, вроде той пустоты которая была свойственна ему раньше, когда оно не улыбалось ему (искренне или ещё как). Его пальцы тоже замерли: — Майкл? — Я…не уверено, — говорит оно медленно, — думаю, — тут наступает особенно длинная пауза, и Майкл всё ещё не смотрит на него (и хотя Мартин понимает, что это просто не может быть как-то связано с прошлой ночью, какая-то его часть всё ещё думает, так ли это, не умудрился ли он вдруг сделать что-то не то; это привычная ему мысль, такая, что прилетает и устраивается в его голове без приглашения, особенно в определённое время года). — Мне кажется, это что-то, что нравилось Майклу Шелли. — Эм, — Мартин неуклюже опирается на одну руку, пока у него не получается сесть более-менее прямо и перекинуть одну ногу через бёдра Майкла. Он кладёт свои ладони туда, где у человека рёбра бы сменялись животом, и, по большей части, делают то же самое у чего-то, что человеком не является. Ждёт, пока серо-зелёные глаза встретят его, сконцентрируются, — я думал, ты сказало, что от Майкла Шелли ничего не осталось, кроме, ну знаешь, — он делает непонятный взмах рукой, — очевидного? — Да, — голова Майкла задумчиво наклоняется вбок, — я так говорило. У Мартина внутри что-то словно холодеет и проваливается, он сомневается, что это хорошо для его здоровья: — Я же не проснусь однажды утром и обнаружу, что ты снова стало им, да? — (так было бы лучше для Майкла Шелли, да, конечно, Мартин это знает, но ему всё равно становится плохо от этой мысли. Так же как и от мысли о том, что Хелен Ричардсон может разбить правильное-неправильное зеркало и заменить Майкла.) «Ещё одной причиной для волнения больше, так держать». — Нет, — говорит оно, растягивая слово так, что это звучит далеко не так уверенно и убедительно, как могло бы, — я не думаю, что это возможно. Его вправду больше нет. — Но теперь ты напеваешь его любимые песни, так что даль— Майкл останавливает его, сначала накрывая его рот рукой, а затем своим ртом, языком, тем похожим на крапиву ощущением, вызывающим онемение, которое становится всё приятней с каждым разом. Сначала он замирает, собираясь возразить, что оно не может останавливать споры поцелуями, но не то чтобы они действительно спорили, и, как бы то ни было, похоже, оно всё-таки может; Мартин целует его в ответ, пока ему не становится нужно набрать в лёгкие воздух. — Тебе, — говорит Майкл, кладя свои слишком длинные (идеальные) пальцы ему на щёки, обрамляя ими его лицо (у него проскакивает мысль, что в этом моменте есть что-то очень, очень несправедливое, хотя он никак не может понять, что именно), — не нужно ни о чём волноваться. — Вообще-то, думаю, мне нужно волноваться о куче всего, — ворчит Мартин, и Майкл кивает в знак согласия. — Но не обо мне, — говорит оно, и прежде чем он успевает сказать ему, насколько это утверждение ошибочно, добавляет: — Это всего лишь эхо, ничего более. Ему хочется настоять на своём, спросить, бывали ли такие 'эхо' раньше, и оно просто о них не упоминало (что Мартин точно знает, так это то, что очень многого не знает о Майкле), или как оно может быть полностью уверено, что это не проблема (и сказать ему, что, если честно, он не уверен, что оно бы поняло, о чём стоит волноваться, даже если бы что-то, о чём стоит волноваться, забежало в его коридоры сломя голову, прямо как Майкл Шелли когда-то, прямо как Хелен Ричардсон); чего Мартин не хочет, так это продолжать этот разговор до тех пор, пока не наскучит ему этой темой («Оно не уйдёт от тебя из-за такого, Блэквуд», — говорит один голос) («Да? Докажи», — говорит другой) (они одинаковые, один и тот же голос). Так что он приподнимает голову, прижимается ближе, снова находит губы Майкла своими и позволяет себе потеряться в этом поцелуе. В мире нет ничего проще, чем потеряться в Майкле. Мартин понятия не имеет, сколько минут проходит, прежде чем чьи-то пальцы оказываются между его ног, за временем сложнее уследить, когда ты поглощён поцелуями со своим жутким парнем чудовищем. Но именно это они и делают, прежде чем сжаться, прежде чем Майкл снова берёт бутылочку лубриканта и вставляет смазанный палец между его ягодиц, больше одного пальца, и ему тяжело дышать из-за ласок Майкла, вот только его лёгкие довольно сильно настаивают на этом, и на третьем пальце в воздухе не-его спальни раздаётся его стон, запах крови наполняет тот же самый воздух, когда другая рука Майкла сжимает его бедро, его живот, и оно не прекращает двигать своими пальцы всё это время, скользит по его рту своим языком, целует его красными, красными губами. — Ты, — говорит он обвиняюще, хочет, чтобы это прозвучало обвиняюще, только из-за его тяжёлого дыхания эффект немного теряется, — ты пытаешься меня отвлечь. (как и с поцелуями, как и с тем, чтобы брать член Мартина в свои руки, Майкл подходит к тому, чтобы засовывать в него свои пальцы с большим энтузиазмом и быстро повышающимся мастерством) — Да, — соглашается оно, широко раздвигая пальцы, так что он ахает во что-то, вероятно являющееся ключицей, — это работает? Мартин отвечает жалобным звуком. — Да, — говорит Майкл, когда он кончает, — вот так, Мартин, — и, будто реагируя на эту похвалу, его член дёргается даже после его оргазма. — Ты, — говорит он снова, теперь вяло лёжа на нём, будто все его кости превратились в желе (и здесь была бы к месту шутка о неправильных костях Майкла и о том, что происходит сейчас с костями Мартина, что-то грязное про то, чтобы поделиться ими, наверняка, его разум сейчас слишком затуманен, чтобы додумать её), и пытаясь отдышаться, — думаю, ты извлекаешь какие-то неправильные уроки из своих книг, это не инструкции. — Разве нет? — спрашивает оно, звуча настолько невинно, насколько, как Мартину кажется, оно вообще способно, и он ни то вздыхает, ни то смеётся в ответ. — Ты не можешь просто трахать меня, чтобы заставить не волноваться, — говорит Мартин, хотя он совсем не в настроении для того разговора теперь. — Я могу попытаться, — возражает Майкл, в ответ на что Мартин шлёпает его по плечу. — Что теперь? Мы пойдём домой или есть ещё какое-то место—желательно не занятое твоими сородичами—которое ты хочешь мне показать?

***

Как оказалось, второе. Майкл отводит его в Долину Сент-Нектанс, в которой есть водопад (Мартин встаёт под него, всего на десять секунд, но встаёт) и один из самых прекрасных пейзажей, которые он видел своими глазами (и несомненно был бы прекраснейшим, если бы они с Майклом ещё не успели побывать на пляжах Португалии, или в садах Японии, но теперь у него есть достойные соперники), и он поскальзывается на камнях, но Майкл ловит его; а затем они идут в кафе «Первоцвет», находящееся неподалёку, где он заказывает чай и кусочек торта; и вот тогда они возвращаются в Стоквелл, который начал терять свой маломальский шарм в сравнении со…всем остальным миром. Зато одеяло очень радо его видеть; оно запускает свои стебли в его волосы, когда он усаживается на диван.

***

На следующий день он снова в Институте. Часть его зудит (не так, как зудела Джейн Прентисс, просто зудит) от мысли о том, не стоит ли ему связаться с ближайшими родственниками Майкла Шелли. Мартин не думал о его семье уже целую вечность, с тех пор, как решил выбросить это из головы, потому что знал, что он мёртв и осталось только Майкл. Мартин трясёт головой. Да и что бы он им сказал? И Майкл Шелли всё ещё мёртв. Так сказало Майкл, и если Мартин не может верить его словам, то чему ему вообще верить? (Он не упускает того, как это иронично). «Но оно тоже может ошибаться. Наверняка когда-то оно бы сказало, что о Майкле Шелли тоже не стоит волноваться, и посмотри, что случилось», — и эти мысли возвращают его к Хелен Ричардсон, и к тому времени, как Тим приходит на работу (Мартин ещё не видел Мелани и Базиру сегодня, только Джона, который просидел в своём кабинете всё утро), он уже успевает опустить голову на стол. — Ты там в порядке? — спрашивает Тим с каким-то отчаянием в этом вопросе, потому что как вообще кто-то здесь внизу может быть в порядке? (И неважно, что у Мартина в последнее время это начало получаться, по крайней мере, когда никакие существа не делают всё возможное, чтобы прикончить его). — Ага, — говорит он, сам не зная, стоит ли считать это ложью. Мартин поднимает голову и видит, что Тим выглядит…плохо. Это уже лучше того, в каком состоянии он был, когда они разошлись в субботу, но Мартину кажется, что он, должно быть, проплакал ещё кучу времени в последние несколько часов, судя по тому, как опухла кожа вокруг его глаз. Его подбородок заметно оброс щетиной, и, хотя обычно его волосы красиво растрёпаны, сегодня они, скорее, растрёпаны в стиле «мне насрать», — а ты? Тим пожимает плечами: — Нет. — Прости, — говорит Мартин, поморщившись, — я не хотел— — Мартин, — перебивает Тим, — всё нормально, я и до этого был не в порядке, я не был в порядке уже не знаю сколько, — за ними раздаётся щелчок двери, и она открывается до того, как Мартин успевает сказать что-нибудь ещё, и, очевидно, это Джон, кто ещё это может быть, и Тим тут же напрягается, видя его. — Утречка, босс, — говорит он с меньшей злобой, чем мог бы и чем делал раньше. — Тим, — начинает Джон; Мартин практически слышит, как он поджимает свои губы ещё до того, как поворачивается к ним, — твои выходные прошли хорошо? — Даже не знаю, — Тим издаёт звук, ничем не похожий на смех, — Мартин рассказал мне кучу всяких интересных вещей. Таких, о которых мне должен был рассказать ты. Джон прищуривается. (Это уже точно какой-то рекорд, думает Мартин несчастно): — Когда, по-твоему, я мог рассказать тебе хоть что-то? Я не могу делиться с тобой нашими последними находками, если тебя почти никогда здесь нет. И снова раздаётся тот не похожий на смех звук, мрачный, и презрительный, и сердитый, и Мартин чуть не переворачивает своё кресло, когда вскакивает с него: — Думаю, — говорит он высоким взволнованным голосом, — нам лучше— — Согласен, — Джон разворачивается и движется к люку. — Фан-блядь-тастика, — говорит Тим, когда Мартин следует за Джоном, но тоже идёт. По крайней мере в темноте они не будут ясно видеть угрюмые лица друг друга. — Зачем мы спустились сюда? — Потому что, — говорит Джон с напряжённостью, в которой Мартин узнает попытку не сорваться (учитывая, сколько раз он слышал этот тон в свою сторону в прошлом, Мартин хорошо знает, что Джон совсем не терпеливый человек), — Элиас не может следить за нами здесь. — Хочешь поговорить о слежке? Когда ты собираешься сказать что-нибудь о— — Мне жаль, — огрызается Джон, звуча так, будто ему не особенно-то и жаль. Затем он прислоняется к стене туннеля спиной и начинает массировать свои виски, и Мартин кладёт свою руку на его, что приводит к резкому покалыванию в ней, — мне правда жаль. Тогда это казалось мне оправданным. Я просто хотел знать, что происходит. Я был неправ. Тим фыркает: — Не думал, что ты знаешь это слово. — Тим, — говорит Мартин. — Ладно, — бормочет Тим, — тебе жаль. Это не отменяет того, что ты сделал, или того, что ты мне ничего не рассказывал. — В мою защиту, — говорит Джон с сожалением, — Мартин знает больше меня в последнее время, — то, как его внимание, внимание Смотрящего, переключается на Мартина, физически ощутимо. (То самое место на его руке жжётся, но без боли). — О чём ты ему рассказал? — О Неведении, в основном, — Мартин шаркает по земле носком ботинка. — Он сказал мне, — говорит Тим, и всё в нем словно заостряется и блестит, — что я могу отомстить Цирку. — Отомстить—что тебе известно о Цирке? — требует Джон, по-настоящему требует, Мартин чувствует, как принуждение задевает и его, несмотря на то, что вопрос был адресован Тиму. Прямо сейчас, думает он, Джон и в самом деле Архивариус; но извинение, это был просто Джон. Он всё ещё Джон. Но и Архивариус тоже. — Одно чудовище оттуда съело моего брата, — раздаётся короткий и резкий ответ, — я буду очень рад отплатить им тем же, — он делает паузу, и на секунду юмор прежнего Тима возвращается. — Только есть их не буду. — Так вот почему, — напряжение отступает; Джон звучит довольным, будто бы только что решил давнюю загадку. — Он рассказал тебе о—Страхах? — Немного. — Я не стал углубляться в подробности, — говорит Мартин. — Я могу собрать для тебя кое-какие показания по ним всем, если хочешь? — Думаю, так будет лучшего всего, — говорит Джон, и та часть Мартина, которая всегда чувствовала некую гордость от похвалы Джона, всё ещё это делает. — Нам нужно обсудить— — Дай угадаю, — говорит Тим, как всегда язвительно, — моё отношение к работе? — Я собирался сказать 'твою роль во всём этом'. — Что тут обсуждать? Мартин нашёл для меня работу на прошлой неделе, я её ещё не закончил. Когда придёт время, можешь всучить мне что-нибудь опасное и направить, куда надо. В ответ на это Джон замолкает, плотно сжимая губы. Наконец он вздыхает: — Ладно. Если ты этого хочешь. — Это именно то, чего я хочу. — Попроси Мартина найти тебе ещё что нибудь, когда закончишь, — говорит Джон и разворачивается, чтобы начать подниматься обратно в Архив. Мартин задерживается внизу с Тимом. Он почёсывает одно место (то самое место) на своей руке: — Это прошло неплохо. По-моему. У Тима вырывается короткий смешок; через несколько секунд Мартин тоже смеётся от всей нелепости происходящего. Они работают в Институте Магнуса. Они сейчас стоят в тех же туннелях, через которые червивое чудовище, когда-то бывшее обычной девушкой, пробралось туда, в тех же туннелях, через которые они спаслись, в тех же туннелях, где они впервые встретили другое чудовище, которое тоже раньше было человеком, в туннелях, в которых их жуткий, злобный начальник не может подслушивать их разговоры. У них только что был разговор о совершенно других чудовищах с их (менее злобным, как ему кажется) начальником, который тоже чудовище. И всё, что Мартин может сказать, это: «Он прошёл неплохо». — Я правда ненавижу его, — говорит Тим после того, как их смех затихает, — ты же знаешь, да? Я никогда не перестану его ненавидеть. — Ага, — Мартину жаль, что это так (если Тим всегда будет ненавидеть, то Мартин всегда будет жалеть), но ему сложно винить Тима за его чувства, учитывая…вообще всё, что Джон сделал, — знаю. Тим отвечает тихим, усталым звуком: — Ты изменился, Мартин. — Сложно этого не сделать, когда работаешь здесь. — У тебя теперь есть свои секреты. Мартин сглатывает, думает о руках Майкла на своём теле, о том, как оно вытянуло его из пучины кошмаров: — Ага. — Ладно, — Тим пинает землю, будто это единственное выражение своих эмоций, которое он сейчас может себе позволить, — можешь принести мне эти показания, раз уж на то пошло.

***

Мартин пытается сконцентрироваться на своей работе. Только он не может перестать слышать то, что Майкл напевало вчера утром, не может не думать о Майкле Шелли. Та песня не показалась ему знакомой; какая музыка ему нравилась? Что насчёт фильмов или книг? У него было какое-то странное хобби? Было проще всё это время не думать о том, что за человеком он был, помимо уже известных ему (невероятно запутанных) фактов. «Я чем-то ему обязан?» — Не может быть, — говорит Мартин себе под нос. Он даже никогда не знал его. — Что? — Тим отвлекается от своего напряжённого чтения и поднимает на него глаза; Мартин дал ему почти все те же показания, с которых Майкл предложило начать ему самому. Тим даже делает записи, Мартин время от времени слышит шарканье его ручки по бумаге. — Ничего. Просто задумался. Тим пристально на него смотрит, и он знает, что Тим наверняка думает о том, какие у Мартина могут быть секреты. Но он ничего не спрашивает. Когда наступает конец рабочего дня, Мартин встречается с Майклом, которое дожидается его в привычном месте на другой стороне улицы, и берёт его за руку: — Домой? — Сразу домой? — оно не звучит разочарованным, но немного удивлённым. — Ну, ты, может, и не знаешь об этом из-за всей своей чудовищности, — (когда, думает Мартин, он начал так непринуждённо относиться ко всему этому?), — но у еды вообще-то есть срок годности, и я хочу сделать что-нибудь из своих продуктов, пока ещё могу. — Это звучит невероятно неудобно. На секунду у Мартина появляется ужасная запутанная мысль о том, есть ли у еды Майкла срок годности. «Столько, сколько они могут продолжать бежать». Мартин решает выбросить это из головы, но эти попытки только приводят его обратно к Майклу Шелли. Он не хочет думать о Майкле Шелли. Он не хочет думать и о Хелен Ричардсон тоже. Чего он хочет, так это состряпать себе ужин и сидеть за своим кухонным столом с одним чудовищем и выросшим из одеяла цветком. Чего он хочет, так это не думать о том, что он за человек, раз больше волнуется о чудовище, чем о людях. (Эгоистичный, вот какой.) Шахматная доска лежит рядом с вазой и, для того, чтобы отвлечь себя, пока вода закипает, Мартин берет одного из коней, крутит его в своей руке и спрашивает, отчасти вспоминая показания Натаниэля Торпа (и радуясь, что его чудовище никак не связано с Концом): — Ты знаешь, как играть? — Я никогда не пробовало, — Майкл проводит кончиком одного длинного пальца по с любовью выструганным очертаниям королевы, — но наверняка я смогу научиться. — Тогда нас таких двое, — говорит Мартин, потому что читать правила, пока его ужин варится, это…хоть какое-то отвлечение. По крайней мере ненадолго.