что-то дивное и необычное

— Ты не хочешь попробовать? — закончив с мытьём посуды (и всё ещё отчаянно пытаясь найти способ отвлечься), Мартин кивает в сторону шахматного набора. — Или—?

Это совершенно неконкретное "или". Майкл может хотеть сделать что угодно. (Он бы спросил, чем оно занимало всё своё свободное время до того, как без приглашения вошло в его жизнь, но чувство, что ему лучше не знать, всё ещё не пропадает. Он и так вполне может догадаться.) Однако Майкл кивает и достаёт набор; Мартин берёт расстановку фигурок на себя. Вместо классических чёрного и белого одна половина резных фигурок светлого, медово-коричневого цвета, а оттенок другой насыщеннее, ближе к красному. Все они блестят. Вместо коней — грифоны и кентавры, ферзи выполнены в виде сфинксов, а рядом с ними стоят совы-короли; он не уверен насчёт слонов и ладей; пешки немного напоминают ему мистера Барсука из "Ветра в ивах", который его мама читала ему до того, как его отец бросил их и всё пошло прахом. Это великолепные фигурки; они наверняка бы предпочли принадлежать кому-то получше понимающему, что с ними делать, но теперь они застряли с ним. — Какую сторону ты хочешь? Майкл обдумывает этот выбор (который Мартину казался простым) необычайно внимательно. В итоге оно останавливается на более тёмных фигурках (они напоминают ему кровь? Мартину точно напоминают), оставляя первый ход ему. Не особенно понимая, что, собственно, делает, он двигает пешку на две клетки вперёд. Майкл делает то же самое с одной со своей стороны. По крайней мере они оба не знают, как играть. — У нас как-то были одни показания, — говорит он спустя несколько ходов во всём этом деле, только что решив впервые поэкспериментировать с конём. — Мне всегда казалось, что их у вас настолько много, что никто не знает, что с ними делать, — отвечает оно; Мартин жалеет, что у него под рукой нет ничего, чем бы можно было в него швырнуть, кроме шахматных фигурок, но он бы не стал ими разбрасываться, точно не этими, — наверняка Элиас Бушар сможет что-нибудь придумать. Мартин закатывает глаза: — Я имел в виду конкретные показания. От человека, который...— тогда он ещё не понимал, что они значили. Пятна крови на старой бумаге ещё как его напугали, Мартин не хотел знать о них больше. Но теперь догадывается, — должно быть, он служил Концу. Не по своей воле, не думаю, но он сыграл в игру с другим его слугой, и...потом стал играть в каждую, наверное? Хмыканье Майкла отдаётся треском в его ушах: — Терминус всегда любил игры. — Вы все их любите, — говорит Мартин, нехотя вспоминая страдавшую от бессонницы девушку, что повстречала Майкла. В её показаниях оно казалось игривым. Ужасающим, конечно же, но и игривым тоже. Оно часто ведёт себя игриво сейчас. С ним. — Весь мир для вас — одна большая игра. Не, — Майкл одаривает его довольно обиженным взглядом, — я не имею в виду тебя конкретно, просто других тебе подобных. Всё прямо как в шахматах, — он жестом указывает на все свои фигурки. — На две меньше, и это уже будут Страхи, да? И они пытаются поставить всем остальным мат. Это неидеальное сравнение, если смотреть не только на цифры, и оно быстро начинает терять всякий смысл, если брать в расчёт обе стороны, всего тридцать две фигурки, но Мартин всё равно чувствует какое-то сходство. Он берёт в руку пешку и добавляет: — А это прямо как я. Позволяю Элиасу двигать мной, как ему захочется. Хмыканье превращается в рычание, что вызывает определённые ощущения в коленях Мартина, которые могли бы быть от страха, но точно не в этом случае: — Элиас Бушар не может делать с тобой, что пожелает. — Рад это слышать, — он слегка улыбается и оценивает происходящее на шахматной доске. Подумав ещё секунду, Мартин берёт одного из слонов Майкла, который уже немного приблизился в к середине доски, чтобы съесть им ту же пешку, что только что использовал в своём сравнении. Он довольно говорит: — Вот. — Вот...что? — брови Майкла разглаживаются от растерянности. — Ты поймало меня, — отвечает Мартин легко. Он протягивает пешку Майклу и вместе с ней всё, что это может подразумевать, — теперь всё, как в настоящей игре. На секунду в комнате наступает идеальная тишина, если не считать биения одного человеческого сердца; затем Майкл бросается к нему, как любой другой хищник, накидывающийся на свою добычу. Но оно не пытается отыскать его слабое место, чтобы вцепиться в него: оно целует его, и Мартин знает, что удивлённо ахает ему в губы, чувствует впивающиеся в бока руки Майкла (и одну барсукоподобную пешку), его колено у себя между ног; то, что у него ниже пояса, сразу становится гораздо более заинтересовано в дальнейшем развитии событий этого вечера, чем в шахматах (оно всё-таки нашло его слабое место, думает он). Они целуются, пока Мартин не отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, и когда он приходит в себя, то удивлённо говорит: — Думал, ты точно перевернёшь доску, если выкинешь что-то такое. Нам ещё нужно закончить игру, знаешь ли. Но всё осталось нетронутым, не считая фигурки у Майкла в руке, той, что Мартин только что обозначил себя. Оно медленно ставит её на стол, рядом с доской, где ей и место. — Мы продолжим эту игру позже, — говорит Майкл с особой твёрдостью. — У тебя вдруг появились другие планы на прямо сейчас, да? — Мартин удивлён своей способностью поддразнивать, но и рад ей. — Да, — говорит оно, поднимая его со стула так, словно он ничего не весит, — появились. Мартин не утруждается вопросами о том, что включают в себя эти планы. Главное и так ясно, и будет гораздо волнительнее оставить подробности сюрпризом. Их дорога в спальню проносится мимо (хотя 'проносится' это не совсем подходящее слово, если уж на то пошло, она извивается, на секунду выглядит как коридоры и коридоры и коридоры), а затем он уже лежит на кровати, силуэт Майкла притягательно нависает над ним. Оно не целует его, не набрасывается с голодом, просто смотрит сквозь острый разрез своих глаз, пока Мартин не начинает ёрзать на месте. Его сердце бешено колотится, хотя он не знает от сексуального возбуждения ли это, или от того, что какая-то его часть вспомнила, что Майкл — угроза. Может, и то и другое. (Правда ли Майкл — угроза?) (Что за глупая мысль, конечно же Майкл — угроза.) (Но не для него. Придётся обойтись этим.) Оно проводит ладонью по его щеке, кладёт свой большой палец на его губы, которые вполне охотно открываются и впускают его внутрь; Майкл вздыхает, когда Мартин проводит языком по подушечке. Он не чувствует никакого определённого вкуса. Его всё ещё удивляет то, что он может вести себя вот так: — Мартин, — говорит оно мягким голосом, не отрывая взгляда от своего пальца у него во рту, — я бы поймало тебя, если бы ты уже не принадлежал чему-то. Око неразборчиво в выборе своих слуг, оно не ценит того, что у него есть ты. Мартин хочет сказать, что не понимает, только не может говорить, пока на его язык всё еще нажимает большой палец. (А ещё его немного поражает мысль о том, что Майкл хочет его так сильно. Что, наверное, глупо, учитывая, сколько они уже прошли вместе.) Майкл наклоняется к нему, и хотя через секунду оно убирает свой большой палец, но тут же заменяет его языком. Это уж точно кажется собственническим, особенно вместе с тем, как его руки сжимают плечи Мартина, как острые большие пальцы, дразня, скользят по его шее, где оно наверняка чувствует, как дрожит его пульс. Смотрящий никогда не сможет заполучить его вот так. Наблюдатель не будет снимать с него кофту, чтобы оставить на его груди кровавые полосы, которые заставят Мартина выгнуться ему навстречу, и не будет расстёгивать пуговицу на его штанах с излишней осторожностью, чтобы достать из них его член. Око не более заинтересовано в том, чтобы покрыть поцелуями его грудь, его рёбра, его живот, чем он в том, чтобы позволить ему. Он вполне ожидает почувствовать уже смазанный палец Майкла, с любопытством и осторожностью входящий в его отверстие, бегло исследуя его, по крайней мере, пока оно не решает протолкнуть его глубже, пытаясь снова найти то самое место, от прикосновения к которому Мартин ахнет и попросит ещё, попросит второй палец. Он ожидает и ощущение его волос, щекочущее его бёдра, настолько лёгкое, что практически призрачное. А вот губы Майкла вокруг его члена становятся довольно большой неожиданностью. Они оказываются там без какого-либо предупреждения, и хотя Мартин уже привык к похожему на крапиву ощущению от его рта во время поцелуев, ему начало нравиться чувствовать эти покалывание и жжение и в других местах, но он совсем не ожидал, что они вдруг окружат эту часть его тела. Его член вообще давно никто не сосал, а рот Майкла— Дело в том, что Мартин взвизгивает. Он делает это не специально. Как и то, что он крепко хватается за волосы Майкла, его короткие ногти стараются как могут впиться в кожу. Оно поднимает голову, на его лице читается что-то между растерянностью и огорчением: — Мне не стоило? — спрашивает Майкл, и Мартин сдерживает свой истерический смешок. — Я подумало, что тебе это понравится. — Так и есть, — он старается говорить ободряюще, но, ему кажется, у него не совсем получается, — я просто немного—удивился, и всё? Твой рот довольно… — Мартин прикрывает свой собственный, пытаясь подобрать слова, которыми сможет описать это так, чтобы оно поняло. Он всё-таки смеётся, потому что не может сдержаться, — не думаю, что ты было создано для чего-то такого. Уголки не-созданных-для-минета губ Майкла опускаются, и Мартин приподнимается, опираясь на один локоть, чтобы положить другую руку ему на щёку. От этого движения у него перехватывает дыхание; вернее, от этого движения пальцы Майкла внутри него тоже сдвигаются, и уже от этого ему становится сложнее дышать. Он проводит большим пальцем по его нижней губе: — Мы можем попробовать, — уверяет Мартин его, — но просто иногда из-за тебя мой рот немеет, и я не уверен, что хочу, чтобы то же самое произошло у меня в других местах? — А-а, — оно неуверенно хмурится и говорит, — если ты предпочтёшь, чтобы я этого не делало, то... — Такого я не говорил, да? — он ёрзает на месте ещё немного, и теперь Майкл кажется очень заинтересованным в том, как на него влияет; то, как сгибаются его пальцы, совершенно не случайно. Они неуклюже целуются, а затем он оборачивает его волосы вокруг своей руки и говорит: — Я хочу, чтобы ты это сделало, — и хотя не похоже, что слова Мартина убедили его, оно всё-таки снова опускает свою голову. Его пальцы тянутся ещё глубже, и оно проводит своими губами по его бедру. Его дыхание сбивается; Майкл смеётся своим тихим смехом и один раз тщательно проводит своим языком по всей длине его члена, и это ощущение—ладно, ладно, он бы не назвал его приятным, оно делает странные вещи с его дыханием, чем-то напоминает ему целый улей жужжащих пчел (и ему лучше не думать об ульях, да, в такой-то момент?); но это и не больно. Самое странное в том, что у Майкла нет никакой слюны (что Мартин уже знал, но не в этом контексте), но при этом его язык и не сухой; это ощущение, как и большинство других вещей, когда дело касается Майкла, довольно необъяснимое. Оно проводит языком по его члену во второй раз, и он прикрывает свои глаза другой рукой. У него стоит как никогда, так что его член точно не останавливает необычность рта его партнёра, который снова принимает его в себя, пока только головку, собирая предъэякулят языком. Майкл издаёт довольный звук, проталкивает в него третий палец, отвлекая его, и он выдыхает: — Ох, я, — пока оно берёт его член ещё глубже в свой рот. У него вряд ли есть рвотный рефлекс, да? Рука Мартина в его волосах непроизвольно сжимается от этой мысли, и Майкл мурчит, и он чувствует—чувствует слишком много всего, от чего плотно упирается в матрас пятками. Теперь оно приняло его до основания; Мартин хочет посмотреть, но не уверен, что сможет, он говорит: — Майкл, — и язык Майкла оборачивается вокруг его члена, ему кажется, у него кружится голова. Его язык ведь не всегда был таким длинным, да? Майкл берётся за его лодыжку свободной рукой, проводит большим пальцем вверх и вниз по внутренней стороне; оно поднимает его ногу с кровати, закидывает себе на плечо и кажется более чем довольным, когда Мартин так же сильно упирается ею ему в спину, как до этого в матрас. Пальцы внутри него раздвигаются, и раздвигаются, и то, что чувствует его член, всё ещё—это всё ещё слишком странно, чтобы можно было назвать это наслаждением, но, похоже, его тело это не волнует; он думает, бессвязно и спутанно, что это, всё это, так подходит Майклу. И именно тогда он раскалывается, или разбивается, Мартин сам не знает, но он кончает, и дрожит, и его мышцы сжимается вокруг пальцев Майкла, пока оно мурчит и сглатывает, ну конечно у него нет рвотного рефлекса, зачем он ему, и он— — Мартин, — говорит оно с особой нежностью. "А-ха," — думает он. Вслух Мартин говорит: — Кажется, я отключился на минутку. Должно быть, это так, потому что теперь Майкл уже рядом с ним, он упустил момент, когда оно вытащило свои пальцы (но точно замечает оставшееся после ощущение пустоты теперь); его рука всё ещё крепко сжимает волосы Майкла, так что он заставляет себя отпустить и гладит его по голове в качестве излишнего извинения. — Это доставило тебе удовольствие? — спрашивает оно, и Мартин машинально отвечает: — Да, — это правда так, несмотря на всю—эм, необычность этого опыта. — Было хорошо, — добавляет он, на случай если оно всё ещё сомневается, а затем: — Я хочу сделать это же с тобой. Майкл странно на него смотрит: — Я в этом не нуждаюсь, — говорит оно. — Ты можешь просто сказать, если не хочешь, — отвечает Мартин, про себя признавая некоторой разочарование от этой мысли. — Это никак не связано с желанием, — говорит Майкл, что уже менее обескураживающе, хотя оно звучит немного...расстерянным? — Мне было приятно в прошлый раз. — Знаешь, — начинает Мартин, одновременно озадаченный этим разговором и (ещё более озадаченный) тем, как он вообще ещё может быть озадачен любым разговором с Майклом, — я правда не ожидал, что мне когда-то придётся объяснять чудовищу, что я хочу взять в рот его член? — Мартин кладёт руку на его живот, хотя оно и так уже лежит в хорошей, подходящей для этого дела позе. Он сомневается совсем недолго, после чего его рука скользит ниже, пока не доходит до члена Майкла, ещё не полностью вставшего, но Мартин надеется, что это будет легко исправить: — Тебе нравится трогать меня. Неужели так трудно войти в моё положение— да, это каламбур — не смейся надо мной — и взять в толк— заткнись, Майкл, — (или он тоже начнёт смеяться, а когда ты смеёшься доказывать что-то становится довольно сложно), — что мне тоже нравится трогать тебя? Его лицо становится задумчивым, словно это действительно никогда не приходило ему в голову раньше, хотя он и пытался сделать это как можно более очевидным, особенно в последний раз. Мартин подчёркивает свои слова, как следует сжимая член Майкла; оно издаёт удивлённый звук, он бы даже почти назвал его возмущённым, и говорит: — Я ведь уже сказало тебе, что готово посодействовать. Что ты можешь делать со мной всё, что пожелаешь. — Я помню, — говорит Мартин (он не думает, что смог бы забыть это, даже если бы прожил ещё тысячу лет), — но я хочу...то есть мне хочется, чтобы и тебе этого хотелось? Я не хочу сделать что-нибудь, что тебе не понравится, или чтобы ты просто меня терпело, — его тон становится несчастным. — Извини, я знаю, что мы уже вроде как об этом говорили, и я— Майкл проводит пальцем по внутренней стороне его бедра, заставляя его замолчать; он неострый, ничего не разрезает, но одна мышца всё равно непроизвольно дёргается, словно вспоминая прошлый раз, когда он это сделал: — Я хочу того, — говорит оно, щёлкая зубами на букве 'т', — что нравится тебе. — Оу, — отвечает Мартин немного в растерянности (впрочем, ничего нового) и думая, что что-то в этом не так и чувствуя мурашки от того, как Майкл сказало "хочу". — Оу, — повторяет Майкл с усмешкой. — Я ещё не привыкло ко всему этому, Мартин, ты же помнишь. — А я никогда не был уверен ни в чём в своей жизни, — вздыхает он. — Что мы за пара. Хотя, — Мартин делает задумчивую паузу, а затем наконец решительно говорит, — я вполне уверен в тебе. — Правда? — Не нужно так удивляться, — к этому моменту его хватка на члене Майкла практически пропала; он исправляет это, в ответ на что слышит что-то удивлённое и невнятное, и, не особенно об этом задумываясь, начинает оставлять поцелуи ниже и ниже на его груди. — Я уверен, — он доходит до чего-то, приблизительно похожего на ребра, и останавливается там, кусает, прежде чем продолжать спускаться. Было бы неправильным сказать, что Мартин растерял навык в этих вещах, потому что это бы подразумевало, что такой у него когда-то был. Он уже делал это раньше, конечно, раз или два, но недостаточно, чтобы назвать себя опытным. Ещё Мартин не уверен, что это вообще хорошая (безопасная) идея, учитывая головокружительные ощущения, которые он испытал, когда проглотил то, что тело Майкла выделяет вместо спермы, но он бы не зашёл так далеко, если бы позволял своим беспокойствам о безопасности себя остановить. Так что да, он собирается отсосать Майклу. Так сказать, оплатить ему тем же. В отличие от чудовища, которое сейчас лежит, раздвинув ноги, у Мартина есть рвотный рефлекс, так что ему приходится не торопиться. Он начинает с того, что с любопытством проводит языком по его члену, во время этого оно не сводит с него взгляда; Мартин старается не обращать на это внимание, его щёки наверняка и так достаточно красные. Вкус, который он чувствует, более-менее (менее) похож на кожу. Мартин осторожно кладёт руку ему на бедро и берёт головку члена в свой рот. Его ожидает ещё одно потрясение: у Майкла есть что-то вроде предъэякулята, и оно вызывает покалывание в его языке его дёснах его губах его зубах. Это не столько неприятно, сколько неожиданно. Ему кажется, он стонет; он знает, что рука Майкла опускается на его голову, длинные пальцы ложатся на его затылок, тянутся до его шеи. Именно эта рука подталкивает его продолжить. Взять половину длины члена в свой рот, начать двигаться головой вверх и вниз и сглатывать, несмотря на рвотный рефлекс. Мартин знает, что не демонстрирует особого изящества, что справляется неуклюже и в смысле отсутствия ритма, и в смысле "о боже, здесь просто унизительно много слюны", но ему кажется, что Майкл не возражает, судя по тому, как острые пальцы царапают ему шею, как оно непреднамеренно тянет его за волосы, как говорит: — Мартин, — и по его удивленному почти-вздоху, когда он берёт его член ещё глубже, жалея, что не сможет взять его в горло, как оно сделало с его. Его предъэякулят, чем бы он ни был, смешивается со слюной у Мартина во рту, захлёстывает и переполняет все его чувства, он удивлён, что его рот ещё не онемел. — Мартин, — говорит Майкл снова и тянет его за волосы достаточно сильно, чтобы ему пришлось приподнять голову и посмотреть на него. Оно глядит на него из-под полуопущенных век, и от этой картины он издаёт невнятный звук вокруг его члена. Это так странно: оно выглядит более человечным, чем Мартин когда-либо видел, но при этом он никогда ярче не осознавал того, что рядом с ним чудовище, Майкл, нечто настолько иное; никто до Мартина никогда не прикасался к нему так, и его возбуждает эта мысль, — милый, — в его тоне слышится что-то вроде вежливости, — кажется, я сейчас—как же это называлось?—сейчас кончу? — Да, — говорит он, не выпуская его члена изо рта, ну, или пытается сказать. Этого он и хочет. Мартин удваивает свои усилия, и уже скоро к смеси слюны и предъэякулята у него во рту добавляется что-то ещё. Его глаза закрываются сами собой; он сглатывает, что может, остальное стекает по его подбородку, который и так уже был отвратительно измазанным в лучшем смысле, что когда-либо был. Мартин чувствует что-то сладкое и чувствует что-то острое, и коридоры мелькают вокруг него, и он на кровати и не может споткнуться, но, ему кажется, он всё равно это делает, и Майкл укладывает его на спину и целует его шею, целует его отвратительный подбородок и наконец губы, и он бы не удивился, если бы узнал, что его кости превратились в переваренные макароны. Мартин вполне готов поверить, что оно способно на что-то такое. Он слабо смеётся ему в губы от этой мысли. — Над чем ты смеёшься? — спрашивает Майкл. — У меня просто очень плохое чувство юмора, — он приятно удивляется, когда обнаруживает, что его язык всё ещё работает, несмотря на оставшееся ощущение покалывания. — Понятно, — говорит оно, что, как Мартину кажется, ложь, это не прозвучало так, будто оно правда поняло; понимать — это не работа Майкла, и он снова начинает смеяться, и оно одаривает его терпеливым взглядом и подкладывает изгиб своей руки под его голову. — Нам нужно закончить ту шахматную партию, — говорит Мартин через несколько минут. — Ты хочешь сделать это сейчас? Он ещё раз оценивает состояние своих конечностей и решает: — Нет, не думаю. Проблема разума Мартина в том (и это всегда, всегда было его проблемой, по крайней мере он постоянен), что на то, чтобы мысли, которые он предпочёл бы не думать, ворвались обратно в его голову, уходит совсем недолго. Их возвращение ускоряет то, что Майкл снова напевает ту же песню, и, должно быть, Мартин напрягается, потому что оно говорит: — Что-то не так? "Куча всего не так". — Просто опять задумался, — отвечает он, — а для меня "думать" и "волноваться" это, считай, одно и тоже, ты знаешь как это бывает. То есть оно знает, каким он бывает. — Ты волнуешься, — подталкивает Майкл. — Ага, — Мартин кладёт свою руку ему на плечо; его волосы немного щекочутся, — я не знаю, помогаю ли или только делаю хуже. — Что именно? — Всё. Для тебя, — говорит он, — и Тима. Наступает молчание. Мартину кажется, он озадачил Майкла: — Я не могу говорить за Тимоти Стокера, — отвечает оно медленно, — но ничто не стало хуже для меня. — Даже если я задаю очень надоедливые вопросы о Майкле Шелли? — сомневается он. Чудовище рядом с ним молчит дольше, чем Мартин ожидал, и он начинает ёрзать на месте. Значит ли его молчание (всё тянущееся и тянущееся) (немного как само Майкл), что оно всё-таки считает его вопросы на эту тему надоедливыми? — Я не хотел утомить тебя этим, — прерывает он тишину, — но ты же знаешь—я так многого боюсь, и я не уверен, когда мысль о том, что ты можешь стать другим, стала худшим, что я могу себе вообразить, но это так, и что если это всё моя вина? — Если что твоя вина? — голос Майкла звучит так, будто оно совершенно потеряло нить разговора, в этом наверняка есть что-то ироничное. — Если я—эта песня, какие-то части его, я что, делаю тебя более человечным всем этим...— Мартин пытается уложить всё, что произошло между ними, в одном жесте; Майкл ловит его запястье и поднимает его руку над своей головой, держит её там, пока он всё-таки не смотрит ему в лицо. — Разве я кажусь тебе больше похожим на человека? — спрашивает оно. Не кажется. Совсем, совсем не кажется. Не с такими огромными руками, и неподвижной от отсутствия дыхания грудью, и тем, как всё его тело намекает на что-то большее. Он говорит: — Нет. — Нет, — повторяет Майкл, и Мартин не возражает, когда оно снова прижимает его к своей груди. — Боюсь, — (Майкл смеётся, и он тоже, несмотря на всё), — что твоему другу нужно отдалиться от вашего хозяина. Я не могу забрать тебя. Я уж точно не смогу забрать его. — Вот этого я и не понимаю, — в его голосе слышится раздражение, — объясни так, чтобы я смог понять. Ты же говорило, что я должен буду сам принять выбор, но никто из нас не выбирал Смотрящего, так почему ты не можешь просто—я хочу, чтобы ты это сделало, — настаивает Мартин. — Нет, — говорит оно без недовольства и без злобы, — не хочешь. — Но— Майкл тихо хмыкает, не песню Майкла Шелли, а просто задумчивый звук: — Если бы я нашло тебя раньше Наблюдателя, право завладеть тобой было бы за мной. Наблюдатель увидел тебя первым и присвоил тебя, и чтобы...избавиться от его гадких когтей, ты должен будешь быть полностью готов...примкнуть к другой стороне, можно сказать. Какое-то воспоминание всплывает в голове Мартина, ещё одни старые показания, он и не думал, что знает их так хорошо. Эти кажутся свежее других, учитывая, кого он недавно встретил: — Так сделал Майкл Крю, — говорит Мартин. — Он отдал себя во власть Падающего Титана. — Да, — отвечает Майкл с восхищением. — Знаешь, Наблюдатель совсем не заслуживает тебя. — Наверное, ты считаешь, что Вьющийся Обман заслуживает? — Нет, не думаю. И ты бы не хотел этого. Ты боишься Вьющегося Обмана, — оно проводит острыми пальцами по его волосам, — тебе нравится Майкл. — А тебе нет, — ляпает Мартин, и тут же жалеет, что не может затолкать эти слова обратно в свой глупый рот, когда рука Майкла замирает. — Нет, — говорит оно, — нет. Я не хотело стать Майклом. Я не должно было стать Майклом. Быть ограниченным этим телом, носить кого-то, кого Архивариус выбросила без намёка на сомнение или сожаление, чтобы все мои двери были открыты, а все мои зеркала разбиты. Это было больно, Мартин. Это причинило боль мне, и это причинило боль Майклу Шелли, и это совсем не причинило боли Гертруде Робинсон. Ничто не могло причинить боль Гертруде Робинсон— — Элиас смог, — Мартин—ну, он снова ляпает. Похоже, не может себя остановить. Майкл прекращает свою болтовню (свою тираду?) (что бы это ни было, это было пугающе по-человечески) И затем оно начинает смеяться: — Да, — говорит Майкл, — Элиас Бушар. Может быть, я должно поблагодарить его? Я должно ему много других вещей, за то, как он обращается с тобой, что же мне делать? Оно не перестаёт смеяться, пока Мартин (вдруг чувствующий себя более напуганным, чем перед Алисой Блейк или той штукой из скворечника) не хватает его волосы обеими руками и не целует его, и ему кажется, будто он сжимает битое стекло.