что-то дивное и необычное

— Итак, — начинает Тим тоном, которой бы можно было принять за его обычный лёгкий флирт, если бы Мартин не помнил, как он самом деле звучал в полную силу. (Тим никогда не заигрывал с ним по-настоящему. Мартин бы заметил, и это наверняка бы его крайне озадачило. Он не типаж Тима, и, если честно, Тим тоже никогда не был в его вкусе, каким бы горячим он ни был), — когда я смогу познакомиться с этим твоим парнем? — Эм, — ему следовало этого ожидать. Ну правда. Это так похоже на Тима, только Мартин каким-то образом уже успел забыть, что "так похоже на Тима" вообще значит, за всё то время, что тот...злился, и всё чаще отсутствовал, и, о, можно на всякий случай добавить "злился" ещё разок, ладушки. ("Не паникуй, Блэквуд"), — он не самый общительный. — У тебя есть парень? — вмешивается в их разговор Мелани. Он бы даже сказал, врывается со всей деликатностью бульдозера, особенно учитывая, что всё это утро Тим провёл, притворяясь, что не замечает, как она и Базира всё ещё смотрят на него так, будто они забыли, что он вообще существует (если бы они только заметили, что кто-то из их коллег перестал существовать, когда это и правда было так) (ауч, ауч) (Мелани ведь заметила, но никто из них не понял), или будто он какой-то любопытный мираж. Мартин хмуро смотрит на неё: — Ты же пристаёшь ко мне со своими шутками про котов уже целую вечность… — Не вини меня за свои глупые оправдания. — …наверняка ты догадывалась, — договаривает он. — Необязательно встречаться с кем-то, чтобы— — Пожалуйста, не заканчивай это предложение, — говорит Джон, появившись из своего кабинета и выглядя ещё мрачнее обычного, иначе говоря: обычный человек не смог бы достичь такой степени мрачности, даже если бы вложил в это всё. Его рубашка измята, и, несмотря на всё, Мартин ещё чувствует желание разгладить её для него; он держит свои желания при себе. Они бы, думает он, показались противоречивыми, учитывая его виноватый отказ. До того, как Мартин успевает как следует нарадоваться тому, что Джон спас его от любопытства его коллег (и одного друга), тот присоединяется к ним со своим: — Так вот почему?.. И, хотя это был лишь осторожный вопрос, силы Архивариуса всё равно вырывают из Мартина ответ, так что он никак не может остановить: — Да, — срывающееся с его губ. — Ты мог бы сказать мне, — говорит Джон с одной из своих печальных улыбок, и Мартин не имеет ни малейшего понятия, что с этим делать. — Да я—вообще не знал, что сказать, — отвечает он неуверенно. — Погодите-ка, — Тим переводит взгляд с одного из них на другого. Никаких лукавых улыбок, никаких поддразниваний, ничего из того, что Мартин бы ожидал от него (и получил бы, до того как всё пошло настолько ужасно, катастрофически не так), не видно; кажется, его лицо даже стало угрюмее, — ты, — говорит он неприятно выделяя это слово, — подкатил к Мартину? — Я бы так не сказал, — отвечает Джон коротко. Тим фыркает: — Ну конечно нет. Тогда ты что, позвал его на свидание? — Разве в это так сложно поверить? Я же не робот, Тим. — Нет, — усмехается Тим, — ты всего лишь чудовище. Мартин морщится. То же самое можно сказать и о его так называемом парне, с которым Тим хочет познакомиться. — Что не значит, — говорит Джон, показывая свою резкую и язвительную сторону, — что это лишило меня моих чувств. — Плати, — тихо говорит Базира, протягивая руку Мелани. — Что вы две делаете? — Мартин переключается на них, потому что это гораздо проще, чем слушать спор, разворачивающийся по другую сторону от него. Тот, в который ему, наверное, стоит вмешаться, пока всё не стало хуже. Это так утомляет. Почему именно он должен вести себя как взрослый? (То есть почему они все не ведут себя как взрослые?) — Вы что, делали ставки на нас с Джоном? Мелани, выглядя огорчённо, передаёт Базире стопку купюр: — Может быть. Мартин опускает свою голову и стукается ею об стол. Он не поднимает её, закрывая глаза и мысленно блуждая в завитках и узорах Майкла (от этого у него начинает слегка болеть голова, но это почти приятно), и слушает, как его коллеги обсуждают своё пари и ругаются друг на друга, пока не решает, что это продлилось уже слишком долго: — Я не хочу напоминать вам, что у нас конец света на носу, — говорит он достаточно громко, чтобы перекричать их, — но я не уверен, что это лучшая трата нашего времени. — Мне кажется, говорить Джону, какой он мудак, это прекрасная трата моего времени, — говорит Тим. Предатель. — Ты уже говорил ему это вчера. — Думаю, мне стоит делать это каждый день, раз уж я здесь, — похоже, это не шутка. Мартин приподнимает свою голову ровно настолько, чтобы снова стукнуть её об стол. Он не думал, что его жизнь может стать ещё более...более, чем уже была. Как он вообще может жить в ужастике и офисной-чёрточка-романтической комедии одновременно? Это нелепо: — А я ещё сомневался, — бормочет Мартин себе под нос. — Если вам обязательно продолжать, вам всем, то вы можете хотя бы делать это где-нибудь ещё? (Сидеть здесь, пока они все делают ставки, и упрекают друг друга, и что бы там ещё они ни делали вокруг его стола, это уже лучший рабочий день, чем исследовать не такие уж и заброшенные здания, но ведь это не он должен призывать весь чёртов офис к порядку, ведь так?) Тим фыркает и говорит: — Ты так и не ответил на мой вопрос. — Потому что я не знаю, что сказать! — Мартин не забыл, что с этого всё началось, но отчасти надеялся, что Тим, возможно, потерял эту мысль где-то среди своей злобы на Джона, и надеяться на что-то такое — ужасно, но, учитывая его место работы, и да, пожалуй, его парня, "ужасно" начинает восприниматься совсем иначе. Как что-то более непостоянное, похожее на вязкий глинистый песок. От мысли о том, чтобы представить Майкла Тиму, ему всё ещё хочется засмеяться, но и одновременно расплакаться. От мысли о том, чтобы представить его кому угодно из Архива, но особенно Тиму, учитывая их неприятное знакомство. Их разное отношение к Джону заставляет Мартина волноваться, что Тим, возможно, не простит Майклу их первую встречу, как это сделал он сам. (Не делать этого было бы разумно с его стороны). Джон бы сказал ему не доверять Майклу. Он может только гадать, что бы сделали Мелани и Базира, но, ему кажется, им стало бы противно. Дейзи? Она бы попыталась убить его. Он не думает, что это бы хорошо для неё закончилось. Элиас бы начал насмехаться и говорить Мартину, какой он жалкий глупец, и злорадствовать от того, что знал всё с самого начала, и наверняка бы воспользовался своими управленческими полномочиями, чтобы как-то навредить ему, несмотря на то, что его удел это видеть и наблюдать. Он пока не может рассказать никому из них. "Скоро", — обещает Мартин себе, — "очень, очень скоро". Иначе он просто, блядь, свихнётся. (Если уже этого не сделал). (Но сейчас, благодаря Майклу, он чувствует себя собой больше, чем когда-либо раньше, хотя вся эта его штука с отсутствием "я" и предназначена для того, чтобы пленять, и искажать, и разрушать человеческий разум. Он чувствует себя лучше). — Из любопытства, — говорит Мартин сдержанно вежливо, — остальным из вас вообще что-то нужно от меня, или вы здесь просто так? На несколько секунд между работниками Архива повисает тишина, после которой Джон говорит: — Я подумал—ты упоминал кое-что раньше, идею попрактиковаться с моими вопросами, если ты всё ещё не против— — О, — Мартин катит ручку ладонью по столу, ещё не расследованные имена осуждающе смотрят на него с листка под ней, — ага, мы можем попробовать. — О, — повторяет Джон с облегчённой улыбкой, — тогда нам лучше— — Ты же несерьёзно, — раздаётся потрясённый голос Тима. — Ты не мог вызваться дать Джону покопаться у тебя в голове. — Это моя голова, — возражает Мартин. — Только пока он не сунет свой любопытный нос во все твои секреты. — Я не стану спрашивать ничего, на что ему было бы неудобно отвечать, — говорит Джон, и Мартин понимает (он всегда, всегда знал, как это понять), что Джон начинает злиться, что нужно срочно развести их с Тимом по разным комнатам. Вполне возможно, что их больше никогда в жизни нельзя пускать в одну комнату ради всеобщего блага, но, прежде всего, ради артериального давления Мартина, которое и так уже подскочило из-за того, как эти двое сердятся всё больше и больше. — Это правда звучит как не самая лучшая мысль, — говорит Базира, и Мартин одаривает хмурым взглядом и её. — Это моя голова, — повторяет он, в этот раз более резко, и продолжает, — и если я захочу дать Джону вытягивать из себя ответы, то я это сделаю. Он уже отказался сделать это для Элиаса. Сейчас мы будем делать это для него самого. Всё нормально. Мелани тоже выражает свои сомнения: — Ты уверен? Мы все чувствовали это на себе, Мартин, это не очень-то— — Я знаю, что вы все обо мне невысокого мнения, — говорит он спокойно, без злобы, хотя, как ему кажется, с его стороны было бы справедливо разозлиться, — вы все думаете, что я идиот, но всё в порядке. — Это не то, что я— — Может быть, — допускает Мартин в ответ на начавшиеся было возражения Тима, — может быть, вы считаете меня в лучшем случае наивным, и можете думать, что хотите, но никто из вас не имеет права говорить мне, что я могу или не могу делать с самим собой. Извини, Тим, я знаю, что ты думаешь о том, во что Джон превратился, — (на лице Джона мелькает грустная улыбка, и даже сейчас Мартин сочувствует ему, возможно, даже больше, чем прежде, теперь, когда знает столько всего, чего не знал раньше), — и об этом месте, но я уже привык ко всему этому, и, может быть, так я могу сделать всё хоть немного лучше. — И ты не видишь проблемы, — говорит Тим с ощутимой злобой, — (и отравляющей болью, и Мартин ни черта не может с этим сделать, только продолжать работать над тем, чтобы остановить Цирк), — в том, чтобы привыкать ко всему этому? Мартин вздыхает: — Вижу? Очевидно? Но раз уж я уже часть того, что тут творится, то могу хотя бы постараться исправить хоть что-то. Ножки его стула черкают по полу, когда он поднимается. Хватит с него этого разговора. Этого уже было более чем достаточно. Мартин раздражённо движется в сторону кабинета Джона. Он связан с чудовищем, с которым никогда не хотел иметь ничего общего, а его чудовище ничего не может с этим сделать (то есть ничего, что Мартин готов позволить ему сделать), а теперь он ещё и должен быть судьёй в перепалках в офисе. Словесных перепалках. И лучше бы им такими и оставаться, Мартин уверен, что Майкл ворвётся в Архив при малейших признаках насилия рядом с ним. — Итак, — говорит он, когда Джон уже молчаливо проследовал за ним и закрыл за ними дверь, — мы можем сделать это в туннелях. Должны, я хотел сказать. Я не против помочь тебе, но не хочу, чтобы потом оказалось, что Элиас следил за нами. Через минуту они уже стоят у люка, ведущего в зияющую пустоту, и Джон говорит: — Если бы месяц назад мне сказали, что это ты будешь всё время предлагать спуститься в туннели... — Ага, знаю, — соглашается Мартин и ловко спускается вниз по лестнице, — готов поспорить, что если бы мы были на стороне Непроглядной Мглы, у нас было бы идеальное ночное зрение. Нам бы не нужны были эти фонарики. — Раз уж на то пошло, то у меня уже должно быть идеальное зрение, — Джон поправляет свои очки. — Если тебе приходится служить чудовищному глазу, то ты должен был хотя бы получить стопроцентное зрение, да. Очень невежливо со стороны злобного ужаса-скопофила. В ответ на это он слышит смешок. Затем Джон немного съёживается (его плечи напрягаются, и его лицо, и что-то ещё, менее определённое) и взмахивает рукой примерно в направлении потолка: — Извини за это. Мы с Тимом... — Выводите друг друга из себя, — предполагает Мартин, что ещё мягко сказано. — А я и не заметил. — Он сердится, — говорит Джон, его собственная злость сменяется сожалением, — как и должен. Из-за меня, и—Цирка, и всего остального. И он прав. Я привёл его в Архивы за собой. Он не ошибается, обвиняя меня. — Нет, это не так. Я думаю— Он думает о том, как Майкл сказало, что Тиму нужно отдалиться от Смотрящего. Нет никакого смысла упоминать это сейчас. Может, после Неведения. Может, когда они уже не будут бороться со стремительно приближающимся апокалипсисом ужаса, то смогут сделать что-нибудь с Элиасом, и Институтом, и всей этой кровавой мешаниной, в которую превратились их жизни (хотя Мартину в последнее время и начала нравиться кровавая мешанина, если подумать), сделать всё лучше. — Я думаю, ему нужно время, — заканчивает он, — и чтобы ты больше с ним не говорил. Не в обиду сказано, но... — О, — говорит Джон с иронической улыбкой, — уверен, очень даже в обиду. Мартин сменяет тему примерно так же ловко, как пытающийся взлететь пингвин: — Как ты хочешь начать...вот это? Джон окидывает его взглядом: — Полагаю, ты не хочешь, чтобы я спрашивал о твоей любовной жизни. — Лучше бы без этого, — говорит Мартин, потому что не хочет раскрыть всё вот так, — это же личное, то есть она моя, а не— — Я понимаю, о чём ты. Есть ещё какие-то темы, которые ты бы предпочёл, чтобы я не затрагивал? Это кажется ему до смешного похожим на то, как Тим установил своё единственное правило за ужином с ним. (Конечно, тогда Мартин ещё и переступил через это правило, так что он надеется, что на этом сходства и закончатся): — Нет, не думаю. Теперь, когда они уже непосредственно переходят к делу, Джон выглядит менее уверенным во всём этом, что, без сомнений, порадовало бы Тима. Или каким-то образом ещё больше его разозлило. В последнее время уже сложно сказать. Мартин сомневается, что есть что-то, что Джон мог бы сделать, чтобы заставить Тима сердиться меньше. Всё как он и сказал: Тим всегда будет ненавидеть Джона, а Мартину придётся с этим смириться. — Какой твой любимый цвет? — несмело спрашивает Джон. — Серьёзно? — Мартин одаривает его недовольным взглядом, хотя и чувствует силу вопроса. Он тоже кажется несмелым, но Мартину всё-таки приходится сказать: — Я не уверен, есть ли он у меня вообще. Жёлтый, может быть. Определённый оттенок жёлтого, через который он проходит каждый день. Но Джон—Архивариус не требует такой конкретики. — Жёлтый, — повторяет Джон, и какая-то небольшая часть Мартина хочет рассмеяться. Затем Джон спрашивает: — Ну что? — ужасно нежно, и что-то в этом вопросе так напоминает ему о том, как чьи-то пальцы гладили его волосы, что его дыхание на секунду сбивается, и он жалеет, что Майкл сейчас не здесь, хотя для этого и нет особой причины. — Это был вопрос, – говорит Мартин, — так что мне пришлось на него ответить. — Ладно, — Джон опирается на стену рядом с собой, силуэты его рук сжимаются и разжимаются в темноте. — Я не могу придумать, как сделать так, чтобы тебе не приходилось. У этого нет никакого выключателя. — Ты уверен? — Нет, — следует ответ после небольшой паузы, — полагаю, что нет. — Ну, мы только на втором вопросе, продолжай. Джон неуверенно смотрит на него: — Ты в порядке? Этот вопрос почти что кажется мягче. Но не настолько, чтобы можно было остановить слова от того, чтобы сорваться с его губ, но в нём нет никакого голода, никакой тяги, и Мартин думает, возможно ли, что это ещё хуже. Он уже перестал понимать, что "хуже" вообще значит: — Я чувствую себя лучше, чем ожидал в наших обстоятельствах. — Тебе противно это место? — спрашивает Джон, и затем практически без паузы задаёт еще один вопрос, — тебе противен я? — Не дури, — говорит Мартин, думая, является то, с каким жаром в голосе он это произносит, частью навязанной Архивариусом честности, — я не думаю, что смог бы продолжить жить нормально теперь, когда знаю обо всём этом, — его удивляет только то, насколько он действительно верит в свои слова. — И, конечно же, ты мне не противен, я говорил правду, когда сказал, что хочу, чтобы мы были друзьями, и это не ты здесь главное—главная проблема. Он собирался сказать 'чудовище', только Джон и правда чудовище, как и Майкл, просто так уж вышло, что Мартину начали нравиться чудовища. Но не все из них. Элиас может катиться прямиком в ад ко всем чертям, но Майкл, и Джон, и, возможно, даже Майкл Крю, они просто...такие, какие есть. Ужасающие и без какого-либо морального компаса, но— Одна неприятная мысль застаёт его врасплох: — Ты думал, что я вру тебе об—о чём-то из этого? И сейчас пытаешься воспользоваться возможностью узнать правду? Это неправильно, Джон. — Нет, — говорит Джон торопливо, — нет, я бы не... — его голос становится тише: — Может быть, — на его лице мелькают вина и страх, выглядящие странно среди теней и при свете фонаря. — Я много думал об этом. Извини. Я не мог—я этого очень боялся. Того, что ты будешь видеть во мне чудовище, как Тим. — Чем бы ты ни стал, в мире есть существа и похуже, — говорит Мартин, потому что это кажется более безопасным вариантом, чем сказать, что теперь ему начали нравиться некоторые чудовища. — Я не думаю, что Тим бы с тобой согласился, — говорит Джон. — А я думаю, что если ты начнёшь задавать вопросы Тиму, то узнаешь такие матные слова, о существовании которых никто даже не подозревал. Джон смеётся, и Мартин протягивает свою руку вперёд, чтобы положить её ему на плечо, сжать его. — Продолжай, — говорит он. Не проверяя телефон, невозможно сказать, сколько времени они проводят вдвоём в туннелях. Джон задаёт одни и те же вопросы по три, по четыре раза, пока они не делают вывод, что повторение не приносит ничего нового и что из-за него принуждение ослабевает. Он спрашивает у Мартина о Джейн Прентисс, хотя они уже и проходили это в его первых показаниях целую вечность назад. Джон держит своё слово и не спрашивает, откуда Мартин столько всего узнал, не спрашивает о его личной жизни, и если в его ужасно, ужасно подозрительную голову приходит мысль, что, возможно, между теми вещами, на которые Мартин умолял его не посягать (теми вещами, с которыми Элиас просил сделать совершенно обратное), есть связь, то он никак этого не показывает, что только усиливает вину Мартина. К тому времени как Джон решает, что они сделали достаточно для одного дня, его лицо уже выглядит бледнее, но его глаза блестят чем-то вроде гордости: — Мне кажется, у меня начинает получаться, — говорит он. — Правда? — Мартин, зевая, потирает свой затылок, он и не думал, что отвечать на один вопрос за другим, когда слова вытягивают из него, как платки из шляпы в каком-то ужасном магическом шоу, будет так выматавыюще. Мартин поднимается в кабинет первым и протягивает Джону руку, чтобы помочь ему вылезти. Покалывание в его руке намекает, что это не очень радует одно другое чудовище, но его мнение о том, что он может делать со своим собственным чёртовым телом, волнует Мартина не больше мнения Тима. — Я бы не отказался от чашечки чая, — говорит Джон почти сонным голосом. — Я пойду заварю немного, — но сначала он усаживает Джона в его кресло. — Ты снова возишься со мной, — Джон прикрывает свои глаза. — По привычке, — говорит Мартин, что вызывает у Джона такую улыбку, которую он никогда не ожидал увидеть от него: полную нежности и боли; она заставляет его тоже чувствовать две эти вещи. — Пока я не ушёл делать чай, ты не хочешь, чтобы я спросил, не против ли кто-нибудь ответить на простой вопрос? Губы Джона морщатся, намекая, что "хочешь" — это не совсем подходящее слово: — Полагаю, нам стоит попробовать. Так что Мартин заглядывает в Архив, где между его коллегами-ассистентами, похоже, повисло напряжённое молчание; он полагает, что Тим (судя по всему пытающийся вогнать кончик своего карандаша в стол) — источник этой атмосферы. Мартин прочищает горло: — Мы, эм—мы закончили работать над этим на сегодня, так что кто-нибудь из вас не будет против дать Джону задать вопрос? Тим насмешливо фыркает. Мартин и не ожидал, что он вызовется. — Знаете что, — говорит Базира, отвлекаясь от своей книги и поднимаясь из-за стола, — а почему бы и нет? — Я могу назвать несколько причин, — угрюмо говорит Тим. — Ну да, но я спрашивала риторически, — она следует за ним в кабинет Джона, через секунду следом за ними идёт и Мелани, которая, судя по всему, считает, что эту ситуацию нельзя оставлять без присмотра. (Мартин делает вид, что поперхнулся, чтобы скрыть свой смех от мысли о том, что в Архиве хоть что-то остаётся без присмотра.) Базира останавливается перед столом Джона. — Нападай, Архивариус. Джон морщится, слыша это обращение: — Ладно. Как прошли твои выходные? После недолгого молчания она отвечает: — Спокойно. Дейзи взяла меня покататься, и мы говорили о том, что бы сейчас делали, если бы не застряли здесь. К слову, про то, как у кого-то прошли выходные, спрашивают в понедельник, а не во вторник. — Да, — говорит Джон, — но я не хотел спросить что-то, что бы доставило тебе неудобства. — Ты доставил неудобства мне, — говорит Тим, и Джон напрягается. — Ну что, — говорит Мартин, когда неловкое молчание продолжает растягиваться, — есть какие-нибудь...изменения? Базира морщится: — Небольшие. Он был не таким навязчивым, как обычно. Это уже что-то. Мартин уточняет, не нужно ли Джону что-то ещё, прежде чем уйти заваривать чай, молчаливо сердящийся Тим следует за ним по пятам. Сейчас он чем-то напоминает Мартину Майкла; у них уж точно похожее отношение к Архивариусу, но достаточно ли этого для того, чтобы он смог убедить Тима, что тот правда должен поладить с его парнем-чудовищем? "Если он продолжит приставать ко мне с вопросами о том, когда сможет с ним встретиться", — думает Мартин саркастично. Он продолжает ждать, пока Тим начнёт разговор, так долго, что уже успевает поставить чайник. Это уже становится просто невыносимым: — Ты что, пошёл за мной сюда просто чтобы постоять у меня за спиной? — Я хотел, — отвечает Тим после угрюмого молчания (говорит он тоже угрюмо), — проверить, в порядке ли ты, но я всё продолжаю думать, что ты сам виноват, если это не так. Мартин рад, что в буфете сейчас нет никого, кроме них. Мартин раздражённо проводит по лицу рукой, ему кажется, в последнее время он часто так делает. — Я в порядке, спасибо, — Мартин решает больше ничего не говорить на эту тему, последнее, чего он хочет, это продолжать ходить кругами как собака, гонящаяся за своим хвостом. — Как прошёл остаток твоих выходных? — Ты же меня знаешь, — говорит Тим, — я гульнул и потрахался с тем типом из паба, чтобы отвлечься от своих проблем. "Нет", — думает Мартин, — "это не так", — и это ужасно странно (что ж, в последнее время это можно сказать практически обо всём в его жизни), потому что это не его собственные сомнения в том, что Тим вряд ли был в состоянии для чего-то такого. Это исходит откуда-то из глубины. Вслух он говорит: — Правда? Мартину бы хотелось, чтобы Тим просто сказал: "Да, я отлично провёл время", — и не заострял на этом внимания. Вместо этого он выглядит удивлённым этим вопросом или напуганным им, и Мартин устало думает, что это уже своего рода ответ.