что-то дивное и необычное

— Мартин, — говорит Майкл вместо приветствия, когда Мартин переходит через дорогу, чтобы встретиться с ним, после окончания своего рабочего дня (оставшаяся часть которого прошла только немного неловко и неприятно). Его тон кажется сердитым, а тело делает ту штуку с мерцанием и извивающимися помехами, так что Мартин едва может на него взглянуть; никто другой на него не смотрит, их непривыкшие умы, скорее всего, решили, что раз этого не может быть, значит, этого нет. Либо это, либо они все слишком вежливые, чтобы что-то сказать. Мартин, с другой стороны, ожидал этого (не было ни шанса, что Майкл не будет недовольно тем, как он провёл свой день, больше всех), так что он заставляет свои (также недовольные) глаза сфокусироваться на том месте, где обычно находится его лицо. Мартин с уверенностью и надеждой пытается нащупать подбородок Майкла, и радуется, когда всё же получается найти его среди всего этого несуществования его...эм, не лица? — Ты хочешь, — говорит он, довольный тем, что его голос звучит ровно, даже почти весело, — выговориться? Следующее за этим молчание однозначно удивлённое. Он полагает, что если бы лицо Майкла было на месте (и если бы оно чаще реагировало как люди, в плане выражений лица), то его рот бы сейчас открывался и закрывался. Мартин опускает свою руку и проходит мимо него, бросая через плечо: — Значит, нет? Майкл догоняет его всего одним до глупости длинным шагом. Его лица всё ещё нет, и запястье Мартина обвивают помехи, вместо обычных пальцев (хотя пальцы Майкла сложно назвать обычными, если честно), и в его голосе слышно обиженное рычание и скрип двери: — Ты—Архивариус—ты позволил— — Да, — соглашается он, — позволил. Помехи сжимают его крепче. Это небольно, и нещекотно, и даже не жжётся, как делают многие другие части Майкла, это просто неопределённые ощущения, проходящие через всю его руку, и прошлые метки Майкла, и до самого плеча: — Он— — Я знаю, что он такое, Майкл, — Мартин говорит эту часть тихо, отчасти для того, чтобы не пугать людей вокруг ещё больше, отчасти — чтобы успокоить Майкла, потому что он же не собирается вести себя как последний мерзавец с существом, в которое—забудем об этом, — и скажу тебе то же, что и Тиму: я сам решаю, что мне с собой делать, — (Хотя с Майклом он и преподносит это мягче), — мне решать, хочу ли я дать Джону—знаю, Архивариусу— попрактиковаться, и хочу ли я продолжать заниматься вот этим, — (он легонько тянет за локон его волос), — тоже мне решать. Майкл снова замолкает. Мартину хочется, чтобы его чёртово лицо уже вернулось. Оно, может, и использует мимику не совсем так, как это делают люди, но это всё равно было бы лучше, чем пытаться понять его чувства только по помехам, обвивающим его пальцы: — Мне, — говорит оно наконец, — не нравится, что от тебя пахнет им. Мартин обдумывает этот ответ. Это занимает недолго. Сейчас он знает Майкла уже достаточно хорошо, понимает его больше, чем должно быть возможным: — Ты ревнуешь, — заключает он. — Тебе незачем это делать. К сожалению, поблизости нет никаких переулков, в которые он мог бы затянуть Майкла. Ничего не поделаешь: Мартин останавливается (не волнуясь о том, что в него могут врезаться, или даже обматерить, потому что у Майкла особые отношения с людьми и пространством), и это было бы проще, если бы он мог видеть его губы, но Мартин всё равно тянет Майкла вниз, чтобы медленно и тщательно поцеловать, и когда отстраняется, то уже видит его глаза и губы; ни то, ни другое, не выглядит особенно определённым, и Мартин проводит рукой по его щеке: — Это только твоё, — напоминает он. — Мартин, — говорит оно снова, в этот раз так, словно хочет его съесть. С этим тоном он прекрасно знаком. — Если ты категорически против, чтобы я делал это снова, то я не буду, — говорит Мартин, — но мне кажется, что от этого будет польза, и если Джон захочет повторить, то я хочу помочь ему. Доверься мне, ладно? Мартин чувствует, как дрожь пробегает через всё тело Майкла, и думает, что, наверное, доверие так же чуждо его природе, как и честность, но оно уже подарило ему одно из этого, и когда говорит: — Да, — то дарит и второе. — Хорошо, — отвечает Мартин, — тогда пойдём? Помехи отпускают его запястье, и тут же сменяются обычной рукой. Необычной. Но рукой: — Ты упоминал Париж, — говорит Майкл немного скованно. Эти слова озадачивают Мартина и заставляют попытаться вспомнить каждый разговор, который был у них за последние несколько дней. Ничего не приходит ему в голову: — Разве? — Когда мы посетили замок Азэ-Лё-Ридо, — уточняет оно, и Мартин даже не тратит времени на то, чтобы удивиться, что Майкл помнит, только он не уверен, почему—ладно, ладно, забудем об этом, есть только одна причина, по которой оно могло поднять эту тему. — Полагаю, — говорит Мартин, пряча руки в карманы и сдерживая свою улыбку, — ты предлагаешь, чтобы мы поужинали в Париже сегодня? Или чтобы я поужинал, пока ты будешь играть в чудовище-туриста? — Скорее второе, чем первое, — оно подталкивает его дальше по улице в сторону своей двери. По дороге Мартин осматривает себя: на нём по чистой случайности те же вещи, в которые Майкл одело его для их прогулки у замка Азэ-Л—нет, даже у себя в голове он запинается над французским произношением; кроме обуви, по очевидным причинам. Или, может, это не так уж и случайно, может, это его наряд и подал Майклу идею. Он одет достаточно хорошо, чтобы не стесняться себя. По большей части. По большей части не стесняться себя. — Мы могли бы пойти домой, — говорит Мартин, больше потому, что хочет посмотреть, как оно отреагирует, чем от желания готовить себе ужин самому, — у нас всё ещё есть продукты со сроком годности, знаешь ли. Выражение лица Майкла сменяется гораздо более обиженным. Его губы раздражённо, пренебрежительно надуваются; от этой картины Мартину едва удаётся не засмеяться. "О боже, — думает он, — чудовища не должны быть такими очаровательными". (По-настоящему очаровательными, а не жутко-обманчиво очаровательными, как Лабиринт.) Оно говорит: — Но я не хочу возвращаться домой. — Ага, — отвечает Мартин, — я уже догадался. — А тебе хочется вернуться домой? — спрашивает Майкл расстроено и всё ещё ужасно очаровательно (хотя в данный момент без каких-либо ужасов), и Мартин не такой мудак, чтобы продолжать издеваться над ним. — Полагаю, — говорит он с почти убедительным напускным великодушием человека, испытывающего огромные неудобства, — ты могло бы убедить меня поужинать в Париже. — Правда? — Майкл, похоже, обдумывает это, стоя рядом, и, прежде чем Мартин решается сказать, что его не нужно убеждать, оно уже прижимает его к двери, накрывает его губы своими, и он оказывается слишком отвлечён его языком, чтобы заметить, как дверь со скрипом открывается и закрывается со щелчком. Оно и правда научилось разным хитростям, тут же припирает его к стене, когда они отстраняются друг от друга, так близко к одному из изображений себя, что его рамка едва не впивается Мартину в плечо. — Могу ли я, — спрашивает оно после поцелуя, всё ещё не убирая свои губы от его, — взять тебя в Париж, Мартин Блэквуд? — Я—да? — говорит он, застигнутый врасплох тем, что Майкл использовало его фамилию, что оно делает уже далеко не так часто, но он же не должен реагировать на это вот так, да? Мартин утыкается своим лицом в его плечо. — Извини, ты не можешь повторить, что спросило? Майкл смеётся ему в макушку. Но делает это. В смысле повторяет свой вопрос. И Мартин отвечает согласием, но говорит: — Я ни за что не подойду даже близко к Эйфелевой башне или—как там называлась другая? Башне Монпарнас, — (он прекрасно помнит показания Стивена Уокера, и да, конечно, Майкл Крю — англичанин и, скорее всего, сегодня не в Париже, но они уже наткнулись на него в Португалии, откуда Мартину знать, что этого не может случиться снова в—уже известных охотничьих угодьях, так сказать. И неважно, что ему незачем волноваться, пока у него есть своё собственное Майкл под рукой, он бы предпочёл вообще избежать этой встречи), — мне плевать, если там ничего не будет, я не хочу искушать судьбу. Оно соглашается на это условие без возмущений, и они снова выходят наружу, куда-то на берег Сены, напротив здания, в котором Мартин с уверенностью узнаёт Лувр: — Я всегда хотел попасть туда, — говорит он печально. — Сначала ужин, — отвечает Майкл, кладя руку на середину его спины (и на верхнюю часть, это же довольно большая рука, да?), словно его нужно контролировать, чтобы он не отвлекался. (Ему стоит сказать, что рука отвлекает его больше того, что он видит вокруг? "Нет, — решает Мартин, — лучше держать эту мелочь при себе"). — Думаю, он уже будет закрыт к тому времени, как мы закончим, — говорит Мартин спокойно, потому что они всегда могут вернуться в другой раз, в этом музее всё равно больше искусства и истории, чем можно увидеть за несколько часов. — Наверняка так и будет, — говорит Майкл. — Закрыт и накрепко заперт, все его двери и— — Хватит драматизировать, — перебивает он, не впечатлившись, — да, ладно, наверное, тогда мы можем устроить небольшой взлом с проникновением после ужина. — Мне не придётся ничего взламывать. — Тогда просто проникновение, неважно, у тебя уже есть какие-то планы на ужин, или я могу обдумать варианты? — Мартин закатывает глаза и толкает его плечом. Майкл показывает свободной рукой в сторону бистро со столиками на открытом воздухе и приятным видом на реку, и тянет Мартина туда за собой. Оно заказывает за него, его произношение, как всегда, идеально, когда оно, кажется, просит принести улиток и, возможно, стейк, но единственное слово на французском, которое он точно знает, это "бонжур", так что...это будет сюрпризом? Хорошо, что он не из привередливых. Вокруг раздаются разговоры на французском, которые Мартин может разобрать, только если постарается, будто пытается подключиться к радио станции с капризным сигналом. Здесь есть студентка магистратуры, обсуждающая свою диссертацию, кто-то из работников самого Лувра на перерыве, но Мартин пытается особенно не вслушиваться, ему кажется, будто он подслушивает, даже если они и говорят достаточно громко, чтоб другие знающие французский посетители могли их расслышать. Его ужин, когда его приносят, и правда оказывается улитками и более крупным стейком, чем ему вообще нужно, а Майкл не занимается ничем похожим на приём пищи: никаких искажённых лилий для официантов, или неестественных песчаных замков, или чего-то ещё, Мартин уверен, что видел ещё не все козыри в рукавах его джемпера. Он слышит обрывок разговора о показе фильма сегодня вечером, очень тайном и эксклюзивном, когда вспоминает то, забыть о чём должно было быть невозможно, и говорит: — Майкл? И Майкл...не то чтобы поднимает на него взгляд, потому что оно уже смотрело на него, он привык к тому, как оно разглядывает его, предпочитает взгляд Майкла взгляду Смотрящего, который научился узнавать по пробирающему до костей холоду, в то время как наблюдение Майкла более...сконцентрировано конкретно на нём. Его внимание заметно обостряется: — Да? — Возможно ли, что... — этот вопрос кажется нелепым, но его нелепость не сильно выделяет его среди всего остального, произошедшего в последнее время. — Я пытаюсь сказать, что Тим сегодня соврал мне, и я знал, что он соврал? Не в смысле "он врал настолько плохо, что это было очевидно", но...я никогда особо не умел вот так видеть людей насквозь, — (он не думает о возможности для несчётного множества отвратительных шуток, которые бы подошли сюда), — так что я не собираюсь говорить, что это моя собственная заслуга, но это показалось мне...не знаю, чем-то похожим на тебя? Так бывает? Это вообще возможно? Майкл наклоняет свою голову в сторону. Возможно, однажды Мартина перестанет привлекать изгиб его шеи каждый раз, когда оно так делает, но он бы не слишком на это надеялся. Это изящная, бледная шея, и он не может винить себя за свою рассеянность или даже за то, как часто ему хочется впиться в неё зубами с достаточной силой, чтобы на ней остались следы, если бы она была человеческой. — Это возможно, — говорит оно, судя по всему обрадовавшись этой идее; услада в его голосе возвращает внимание Мартина туда, где ему и место, — хотя и необычно, учитывая, что твой хозяин...не я, не Вьющийся Обман. Твой хозяин видит, а я лгу, и так же как с артефактами с фрагментами наших сущностей или томами, стражем которых так опрометчиво пытался стать Юрген Лайтнер, мы можем...оказать своё влияние, можно сказать. Оставить свою метку. Мартин смачивает свои губы языком: — Ты оставило кучу меток, — замечает он, — и не подумало упомянуть, что что-то такое может произойти? — Я не учло, что это может случиться, — говорит Майкл теперь уже совершенно довольно собой. — Полагаю, мне стоило. Ты ведь видишь меня. Он почти уверен, что под "меня" оно подразумевает дверь; Майкл никогда не делает различий между разными частями себя. — Ладно, — говорит Мартин, хотя это совсем не передаёт всего того, что ему приходится принять: он может распознавать ложь из-за чудовища, которое продолжает лапать. Как часто это будет происходить? Никто всё равно не может соврать Джону, кроме, возможно, Элиаса и—о. Хм. Это идея. Первые проблески совершенно паршивой, но всё-таки идеи. Он откладывает её на потом и, в попытке поднять настрой (свой собственный, Майкл уже совершенно довольно, сидя напротив него, потому что ну как же иначе), спрашивает: — Если люди тебя не видят, то они могут столкнуться с тобой? Не—вообще, а в смысле врезаться лицом в дверь. Майкл смеётся, и некоторые части Мартина, которым бы уже стоило взять себя в руки к этому моменту, реагируют с большим интересом, чем принято считать полностью уместным в общественном месте: — Да, но такое бывает редко. Большинство инстинктивно избегает меня. В моём присутствии они чувствуют, что что-то не так. — И они не ошибаются, — говорит Мартин, а Майкл продолжает смеяться, и он тянется через стол, чтобы положить свою руку на его. Одна из огромного множества любопытных вещей в теле Майкла — это полное отсутствие вен. Его кожа достаточно бледная, чтобы сквозь неё могли просвечиваться синие пятна, особенно на запястьях, но под ней ничего не видно, никакого намёка на то, что внутри есть хоть немного крови, и, может, её и правда нет, может, под ней только фракталы, и смех, и острые углы, хотя это заставляет Мартина задаться вопросом о том, что именно происходит, когда у него встаёт; вряд ли на него есть более вразумительный ответ, чем то, что оно "носит тело Майкла Шелли". Его ужин успевает стать на несколько укусов ближе к своему завершению (как бы Мартин ни представлял себе вкус улиток раньше, это было далеко от правды, они нравятся ему больше, чем он ожидал), прежде чем Майкл совершенно неожиданно говорит: – Здравствуй, — и смотрит ему за спину. — Выглядит уютно, — отвечает второй голос, который кажется Мартину знакомым, хотя он и не совсем его узнаёт, пока не поворачивает голову, чувствуя что-то, что может описать только как небо (что-то вроде запаха пронзительного ветра), и не видит низкого мужчину, сутулящегося так, словно он хочет стать ещё ниже. Шрам на груди Майкла Крю едва заметен, выглядывает из-под воротника его рубашки и одного неряшливо закатанного рукава. Уже смирившись, и одновременно немного устало и настороженно Мартин говорит: — О, здорово, а я только думал, почему это меня не пытались убить в последние двадцать четыре часа. — Я здесь тоже не за этим, — отвечает Крю. — Я бы ему не позволило, — говорит Майкл, хотя это и очевидно. — Я знаю, что ты бы такого не допустило, дело не в этом, — Мартин сосредотачивает своё внимание на Крю, которому ни капельки не доверяет, кто знает, что ещё он может выкинуть, кроме человека из окна. — Мы даже не поднимались на чёртову башню Монпарнас, я знаю, что ты уже проворачивал этот фокус раньше. — Ты же не боишься высоты, — говорит Крю с явной растерянностью, — и я уже сказал, что здесь не за тем, чтобы убить тебя. Это совпадение, честно. Так получилось, что я был в городе и почувствовал...вот это. — Так получилось, что ты был здесь, — повторяет Мартин сухим тоном. — То есть ты кого-то убивал. Крю, держа руки в карманах, пожимает плечами: — Если тебе так больше нравится. — Мне это вообще не нравится. — Говори потише, ладно? — он подходит ближе, принося с собой этот запах неба, и Мартин напрягается, наклоняясь куда-то в сторону Майкла. — Так что, это ещё одно свидание? — Да, — отвечает Майкл, оно единственное среди них совсем не встревожено, — и ты нам мешаешь. — Я не нарочно, — Крю почти выглядит так, будто искренне раскаивается. "Это правда происходит. Ну конечно, как же иначе". — Не хочу показаться грубым, — говорит Мартин, прежде чем произнести самое грубое сочетание слов, что когда-либо слетало с его языка, — но ты же умер? Крю ещё раз пожимает плечами. Потому что все же пожимают плечами, когда им указывают на то, что их убили всего несколько месяцев назад. — Слухи о моей смерти были сильно преувеличены. — Ладно. Конечно, — Мартин бросает свою вилку, потому что не уверен, зачем вообще продолжает держать её. Она с грохотом падает на тарелку, за что его одаривают как минимум одним недовольным взглядом, парижане такие парижане. — Только это были не слухи. Дейзи убила тебя. Джон был там. Он, блядь, помогал тебя закопать. — Выбирай выражения, — говорит Крю спокойно, и Мартин старается как может посмотреть на парня (если это слово всё ещё к нему применимо, откуда ему знать, где проходит эта черта для каждого чудовища в мире) настолько зло, чтобы тут же его сглазить. — Ваш Архивариус очень многое упускает для избранника Наблюдателя. Я бы не стал особо волноваться о том, что он видел. — А Дейзи? — Мартин старается не воспринимать это оскорбление в сторону Джона слишком серьёзно, даже когда Майкл задумчиво кивает, соглашаясь с замечанием Крю. Предатель. — Она же слуга Охоты, и ты что, просто встал и ушёл после того, как тебе выстрелили в голову? — Ну, — на секунду Крю становится мрачнее, всего на секунду, его губы изгибаются, слегка наморщиваясь, — нет, я бы так не сказал. Всё не настолько просто. Я сяду? — Мы на свидании, — говорит Мартин, уже почти готовый начать возмущённо размахивать руками. Ему не стоит привлекать ещё больше внимания парижан, чем они уже привлекли, — а ты только что кого-то убил. — Она пока жива, — отвечает Крю, словно это должно что-то изменить, — и на вашем свидании наверняка найдётся—оу, это же невежливо, да? Извините. Тогда я постою, — он разглядывает их своими бледными, бледными глазами цвета, который может быть зелёным, или голубым, или серым, и, каким бы он ни был, он напоминает Мартину небо, и ему приходится отвести взгляд, чтобы у него не закружилась голова. — Знаешь, вот это как-то попыталось мной завладеть. — Правда? — голос Мартина, как и всё остальное, ещё не решил, как относиться ко всему этому...чем бы это ни было. Вторжению на свидание. Отклонению от курса. Если бы он не знал правды, то подумал бы, что Крю просто остановился дружески поболтать. — Это было не я, — говорит Майкл с пренебрежительным звуком, словно намекая, что если бы это было его рук делом, то оно бы довело всё до конца, и Крю не стоял бы сейчас здесь, прерывая их вечер. — Нет, — соглашается он, — поправляя свой рукав, чтоб прикрыть часть шрама у себя на руке, — но другая ветвь Вьющегося Обмана. — Эту, — говорит Мартин, — зовут Майкл. — Правда? — Крю выглядит немного более воодушевлённо, когда слышит это. — Мне больше нравится, когда меня называют Майк, так что так будет проще. Мартин не стискивает свои зубы от раздражения: — Что будет проще? — В основном знать, с кем из нас ты говоришь. Он обдумывает это дольше, чем оно того вообще заслуживает: — А я буду говорить с тобой часто? — Может быть, — Крю—Майк, раз уж ему так больше нравится—говорит так, будто это предложение. С головы Мартина уже хватило на сегодня, так что он останавливает себя от того, чтобы окунуться лицом в остатки своих стейка и улиток. Возможно, он всё-таки коллекционирует чудовищ, с которыми можно общаться. — Так теперь будет постоянно? — Мартин не жалуется никому (и даже ничему) конкретному. Обращаясь, скорее, к Майклу, и к тому же гораздо более обречённо, потому что его голос наконец определился, он добавляет: — Одна половина из них будет угрожать меня убить, а вторая — хотеть пообщаться? — Мне кажется, угрожать тебе будет больше половины, но это всё же возможно, — говорит Майкл, вызывая у Мартина медленный страдальческий вздох. — Ты представляешь редкий опыт, милый. Хотя если кто-то из них перейдёт черту, — (оно косится в сторону Майка с совершенно дружеской угрозой уже со своей стороны), — то очень скоро об этом пожалеет. — Он не в моём вкусе, — убеждает Майк эту часть Вьющегося Обмана. Мартин надолго замолкает, хотя, скорее всего, далеко не так надолго, как ему кажется: — Либо Джон прибьёт меня, — мрачно заключает он в итоге, — либо Дейзи начнёт использовать меня как приманку на охоте. — О, — говорит Майкл столь же беззаботно, как и всегда, если не считать тех случаев, когда вместо этого оно решает быть смертоносным (и оно так беззаботно, как Мартин уже понял, именно потому, что смертоносно)(он не может заставить себя пожалеть о том, что это его привлекает), — я так не думаю. — Я вообще-то и не говорил, что хочу быть твоим другом, — почти деликатным тоном вставляет Майк; Мартин думает, возможно ли, что он пытается не оскорбить Майкла, хотя он уже, по видимому, один раз вернулся из мёртвых, так с чего ему волноваться о смерти теперь? — Справедливо, — Мартин угрюмо на него смотрит. — Тогда чего ты хочешь? Майк задумчиво смотрит на него в ответ; его внимательный взгляд настолько тяжёлый, что Мартину кажется, будто над ним размышляет само небо: — Наверное, — говорит Майк, — мне было любопытно, что в тебе такого интересного, что ты смог привлечь внимание одной из частей Вьющегося Обмана. Он не врёт. По крайней мере, Мартину кажется, что он не врёт. Это всё ещё для него в новинку, он не знает, всегда ли эта штука "'включена", и сработает ли вообще на чудовищах. (Во всяком случае, пока. Но планирует узнать.) — Тебе лучше спросить у Майкла, — говорит Мартин. — Не думаю, что мне стоит об этом распространяться, — говорит Майкл со слишком широкой улыбкой. — Скажу только то, что он меня смешит. — Всё тебя смешит. — Это другое. — Как скажешь, — Мартин переводит взгляд на Майка. — Вот. Я его смешу. Доволен? — Чудесатее и чудесатее, – говорит он, и тогда Мартин вспоминает показания Герберта Нокса, думает, находил ли Майк какие-нибудь странные копии работ Льюиса Кэрола. — Давай как-нибудь выпьем кофе вместе. Может, ты и меня рассмешишь. — Следи за языком, прислужник Титана, — глаза Майкла недобро блестят, — мне не нравится делиться. — Я не в этом смысле, — говорит Майк, пытаясь его успокоить. — А небесные чудовища пьют кофе? — спрашивает Мартин, беря в руки свою вилку и сердито насаживая на неё кусок стейка. — Майкл никогда не пьёт мой чай. И Майкл смеётся, и Майк тоже, а Мартин ворчит: — То есть ты всё-таки хочешь стать друзьями.