что-то дивное и необычное

Лувр (что совсем не удивительно) великолепен. Во-первых, это блядский Лувр, и во-вторых, Мартин мало с чем может его сравнить. Конечно, он несколько раз ходил в Британский музей, он же всё-таки живёт в Лондоне, но не то чтобы музеи искусств вообще можно назвать его естественной средой обитания. Мартин находит "Мону Лизу", которая, как он слышал, на самом деле не так уж и впечатляет, и нельзя сказать, что от неё у него захватывает дух, но в том, чтобы стоять так близко к такому старому и уважаемому произведению искусства, будучи единственным человеком в музее, есть что-то особенное. Он задумывается, проводя пальцами по одной из первых меток Майкла, той, что оно оставило, чтобы отпугнуть гнилого жильца скворечника, о том, чем Майкл (существо, которое однажды станет Майклом, которое ещё не столкнулось с Архивариусом Гертрудой Робинсон) занималось во время её написания. Краем глаза Мартин видит, как рядом с ним Майкл (существо, которое он знает как Майкла, и ему хочется, ему нужно, чтобы оно оставалось Майклом) расплывается и закручивается от прикосновения к своей метке. — Знаешь, — размышляет он вслух, — будет очень легко начать воровать картины, если ты будешь мне помогать. — А тебе хочется заняться кражей картин? — оно звучит заинтригованным этой идеей. Мартин пытается представить себя в мультяшном воровском костюме и чувствует себя глупо уже от одной мысли: — Не особенно, я понятия не имею, как продавать—эм, сбывать?— что-то такое, но вот вламываться в здания, а потом сбегать было бы проще простого, — (Он уделяет ещё секунду тому, чтобы обдумать мысленную картину того, как мог бы подставить Элиаса с помощью этого, а ещё получившийся каламбур; первое, скорее всего, прошло бы не так, как ему хочется, второе заставляет его улыбнуться). — Я уверено, что ты сможешь научиться, — говорит Майкл ободряюще, и вызванный этими словами смех Мартина раздаётся эхом в тёмном, пустом музее. Он не особенно волнуется о том, что его могут услышать, учитывая, как легко они могут улизнуть. — Ценю твою поддержку, — говорит он, — но не уверен, что этому можно научиться по "Жителям Ист-Энда" или на ютубе. Ему кажется, это звучит как такая вещь, о которой совершенно случайно может что-то знать Тим. Или Майкл Крю. То есть Майк. Майк. Ёбаный в рот. — Так, — говорит Мартин, отходя и от темы, и от "Моны Лизы"; даже без соперничества с другими посетителями они смогут увидеть лишь крупицу всего того, что музей может предложить, за те несколько часов, что проведут здесь, но он хочет, чтобы эта крупица была настолько большой, насколько возможно, — кажется, вы с Майком нашли общий язык. — Тебя это удивляет, — не спрашивает Майкл. — Ты вечно собственничаешь, — замечает Мартин, и наступает уже его очередь вздрогнуть, когда он чувствует, как то место, где Майкл изобразило себя в запутанном кровавом месиве, почти болезненно нагревается, сколько же меток оно на нём оставило, хотя и совершенно не таких, как Наблюдатель. — И закатило истерику, когда Джон позвонил мне, пока я был дома. Не думал, что ты захочешь, чтобы вокруг меня ошивалось больше чудовищ. Майкл какое-то время обдумывает это, и, пока оно занимается этим, Мартин обводит взглядом стены и постаменты. Наконец Майкл говорит: — Я в самом деле собственничаю, — более сосредоточенным тоном, чем он вообще ожидал. — Я не желаю делиться тобой, Мартин Блэквуд, (о, отлично, у него снова мурашки) — но, в отличие от вашего наглого Архивариуса, (если не упоминать, что Мартин не совсем согласен с этим описанием, не упоминать, что по телефону с ним говорил Джон, а не чёртов Архивариус, то он слушает, правда слушает) — и Лабиринт, или той гнилостной вредительницы Чрева, (это подходящее слово для Алисы Блэйк) — слуга Титана не заинтересован в тебе ни в одном из тех смыслов, которые бы...посягали на то, что принадлежит мне. Если это изменится, то...Что ж, — оно заканчивает задумчивым звуком и пожимает одним плечом. — То он снова окажется мёртв? — предполагает Мартин, скорее, со вздохом, чем с более подходящим ужасом. — Думаю, я не стану распространяться, — говорит Майкл с гораздо большей искренностью, чем обычно. Он закатывает глаза и останавливается перед "Нимфой и Сатиром" Ватто. Она куда более впечатляющая, чем "Мона Лиза", хотя Мартин и не знает правильных искусствоведческих слов, чтобы описать почему. Майкл подкрадывается к нему сзади, одна длинную рука ложится на его запястье, что потом превращается в полуобъятия, а другая ползёт вверх по его затылку, задевая кожу и волосы острыми углами и заставляя ритм его дыхания сбиться, и он отказывается дать своему члену встать, пока они в Лувре, что бы там об этом ни думало его тело, просто отказывается; только, возможно, это всё равно случится. — Если ты не хочешь, чтобы он ошивался возле тебя, — говорит Майкл, и у затуманенного новоприобретённым наслаждением (сдерживайся, сдерживайся, чёрт подери) разума Мартина уходит ещё несколько секунд, чтобы понять, что оно всё ещё о Майке, — то я со всем разберусь. Без насилия, если ты настоишь. — Как любезно с твоей стороны, — у Мартина каким-то образом получается сказать это сухо, в ответ Майкл издаёт довольный звук, как бы говоря: "Разве нет?" Его указательный палец находит и распутывает колтун в кудрях Мартина, и он едва находит силы выдавить из себя: — Нет, всё...всё нормально. Почему бы мне не добавить ещё одно чудовище в свой круг общения? К концу это превращается во вздох, скрывающий в себе не что-то романтическое, вроде: "Твоя рука у меня в волосах и, возможно, через секунду я засосу тебя, и неважно, что мы в элитном музее искусств", — а, скорее: "Всё в моей жизни идёт прахом, но при этом нет, и я изо всех сил стараюсь исправить то, что могу, и уже не уверен, что это вообще значит"; в этих последних выдохнутых словах скрывается довольно многое. Справедливости ради, в его жизни тоже многое происходит. К тому же от их встречи может быть хоть какая-то польза, ведь Майк — его единственный пример кого-то, отдавшего себя во власть одной Силы, чтобы избежать хватки другой. Чёрт, да он провёл годы в поисках новой Силы, если верить Джону. (Он убивал людей, всё ещё убивает, даже если сегодня в Париже он был не за этим; скорее всего, он убил бы и Мартина в тот день в Португалии, если бы Мартин не оказался таким озадачивающим). — Если ты передумаешь, — губы Майкла прикасаются к мягкой коже рядом с уголком его глаза, — только скажи. — Мой герой, — говорит Мартин, только немного дразня (и ему всё ещё кажется—даже после всего, что произошло, ему всё ещё кажется невероятным, что он вообще может дразнить что-то вроде Майкла), и автопортрет на его руке снова вспыхивает приятной болью. Им удаётся увидеть большую часть музея, чем Мартин ожидал, и он успевает полюбоваться Галереей Аполлона и мебелью в Крыле Сюлли, прежде чем решает, что им нужно задержаться в оставленном без присмотра сувенирном магазине. Мамин день рождения уже...ну, неважно хочет ли она получить что-то от него или нет, ему всё равно стоит поступить как хорошему сыну. Майкл не скрывает своего недовольства, пока он выбирает банку чая, его вытянутый, извивающийся силуэт отбрасывает на пол тени; оно всё же помогает ему оставить деньги, несмотря на свои чувства. — Я просто отошлю это по почте, — говорит Мартин в ответ на молчаливое возмущение Майкла, — я же не собираюсь навещать её, — он не навещал свою мать уже несколько лет, всё так, как она и хотела. — Она не заслуживает твоих усилий, — ворчит Майкл, хотя и знает довольно мало о его матери; наверное, оно думает, что после того последнего телефонного звонка знает предостаточно, и Мартину приятно его внимание, и беспокойство, и всё такое, но она всё ещё его мать, он не может просто не отправить ничего. — Я сам могу решить, что стоит моих усилий, спасибо, — Мартин с благодарностью гладит его по плечу, и поднимается на носочки, чтобы прижать свои губы к его щеке. — Пойдём домой? — Домой, — соглашается Майкл, и он разворачивается, планируя выйти из магазина, только чтобы обнаружить, что дверь уже переместилась ближе к ним и теперь находится рядом с книжной полкой. Мартин надевает ручки своего пакета себе на запястье и проходит небольшое расстояние до двери. Он успевает положить одну руку на стоящую саму по себе раму, другую — на ручку двери, обе из которых оказываются тёплыми на ощупь, и ему почти кажется, что звук, который он слышит, похож на мурчание, такое как у Майкла, только теперь исходящее от двери и—ох, какой вообще смысл от этих "почти" и "как у Майкла", это всё одно и то же необъяснимое ощущение, и в любом случае Мартин успевает сделать вот это, после чего шумно сглатывает и поворачивает голову, чтобы посмотреть на Майкла. — Я думаю, — говорит он, слегка затаив дыхание, хотя и так уверен в себе как никогда (вот только он не уверен, что это хорошая идея, это наверняка окончится для него кровью из носа в лучшем случае), — думаю, я хочу попытаться—то есть я же уже делал это во сне, — (и его слова едва можно понять) (и Майкл смотрит на него с настороженностью и удивлением), — я хочу осмотреться там, пока не сплю. Вместе с тобой. Если ты не против. Оно кладёт руку на его лицо, проводит кончиком пальца под глазом достаточно легко, чтобы не порезать: — Ты уверен? — Ты же говорило, что я буду в порядке, пока ты рядом, — отвечает Мартин, всеми силами стараясь не вспоминать тошнотворно-дезориентирующую бесконечность блужданий по коридорам Майкла в одиночестве. Он, конечно, в итоге всё же добрался домой, но после этого ещё долго весь дрожал, — и сейчас ты здесь. И это тоже часть тебя, так что я— Он не успевает и глазом моргнуть, как его уже целуют. Тщательно, язык Майкла уверенно и нетерпеливо скользит (рыщет?) по его рту, и рука Мартина пропадает с рамы двери и оказывается в его волосах (передвигается с одной части тела на другую), и он не может дышать, но и не особенно против, воздух всё равно переоценён; затем Майкл отпускает его, цепляясь зубами за нижнюю губу Мартина, когда отстраняется, так что у него не получается сдержать тихий жалкий звук, несмотря на то что он ловит ртом тот самый переоценённый воздух. Оно говорит: — Я буду только радо, если ты войдёшь в меня, — и Мартин разрывается между попытками сдержать свой смех от такой формулировки и этим головокружительным чувством, согревающим его изнутри, и в этот раз уже он тянет Майкла к себе для поцелуя, окружая себя своим чудовищем со всех сторон и готовясь зайти ещё дальше. Что он и делает следом. Ручка с лёгкостью поворачивается. Дверь открывается с очень тихим скрипом. Перед ним простирается коридор с обоями того же оттенка зелёного, что джемпер Майкла, и фрактально-цветочно-витьеватыми узорами, как он и помнит, покрытие — жёлтое, ковёр — чёрный. Отсюда это не выглядит так уж ужасающе. Только вот "смотреть отсюда" не совсем его цель, так что Мартин делает глубокий вдох настоящего воздуха и заходит в коридор, всё это время ладонь Майкла осторожно нажимает ему на спину. Не чтобы подтолкнуть вперёд, а как напоминание о том, что оно здесь, что он не один, что он (в отличие от любого другого человека, проходящего через неправильную жёлтую дверь) в безопасности в объятиях этого места. Коридор тянется дольше, чем его глаза могут различить, и отсюда ему не кажется, что стены меняют цвет, хотя Мартин и знает, что так и будет. — Майкл, — говорит он тихо, — можешь закрыть дверь? Дверь захлопывается; Мартин представляет, что это как согнуть палец. Когда он смотрит в её сторону краем глаза в следующий раз, дверь уже исчезла, как он и ожидал, позволяя коридорам раскинуться по обе стороны от него. — Что ж, — говорит он, наверное, с большей бодростью, чем любой другой человек, оказавшийся здесь до него (и она только отчасти напускная), — как считаешь, сколько у нас до того, как у меня снова хлынет кровь из носа? Или это бывает только во снах? Ладонь Майкла скользит вверх по его спине, пока его пальцы не ложатся Мартину на шею, и он закрывает глаза, прижимаясь ближе к нему: — Я не знаю, — говорит оно с искренностью, которую Мартин уже не находит такой удивительной. — Это и для меня в новинку, знаешь ли. Ты отличаешься от...остальных. От его добычи, он догадывается и без слов. От Томаса Прайера, от Хелен Ричардсон с её кровавыми следами. Мартин забрасывает мысли об этом, о ней, подальше, прекрасно понимая, что они вернутся, и поворачивается к своему чудовищу. Опять же, здесь Майкл выше и, он думает, выглядит ещё более похожим на себя настоящее. "Разве я кажусь тебе похожим на человека?" — спросило оно у него, и это было не так тогда, и его бесчеловечность особенно заметна в этом месте, которое и есть оно само. — Куда мне идти? — говорит Мартин. — Куда пожелаешь, — отвечает Майкл. — Я не знаю, куда я "желаю", — замечает он спокойно, но разворачивается, чтобы начать блуждать по коридору. Здесь всё так же, как Мартин и помнит, но теперь он приостанавливается время от времени, проводит пальцами по меняющимся обоям, и, потому что это всё часть Майкла, с любопытством говорит: — Ты чувствуешь, когда я—? — Я чувствую всё, — говорит оно, стоя в нескольких шагах позади, держась на расстоянии, чтобы вдруг не помешать ему. — Каждый шаг, каждый вздох, — (Мартин старается не слишком задумываться о местном воздухе, о том, откуда он берётся и безопасно ли им дышать вообще), — каждый раз, когда ты прикасаешься к моим стенам. Это...приятно. (Он решает не спрашивать о том, чувствует ли оно Хелен). (Или о том, смогло бы оно почувствовать взаимное уничтожение, обеспеченное Майклом Шелли, если бы не было так занято чем-то другим). Вместо этого Мартин нажимает большим пальцем на один из этих извивающихся цветков на обоях и продолжает идти. Пока он чувствует себя нормально, если не концентрируется ни на чём слишком сильно. Ему немного любопытно, как бы Элиас или Джон справились здесь, они оба гораздо ближе к Наблюдателю, а это место такое искажённое и переменчивое, и, как Мартин подозревает, вследствие этого его невозможно по-настоящему увидеть. Секундочку— — А Джон был здесь? — спрашивает он. — В тот раз—то есть, — (эта мысль всё ещё вызывает у него прилив адреналина и чего-то ещё, что заставляет его чувствовать лёгкую тошноту, чем бы это ни было, он далеко не эксперт в медицине), — в первый раз, когда я был здесь с Тимом, ты наблюдало за Джоном, так что... — Я предложило Архивариусу дверь, — говорит Майкл легко. — Ему ничего не оставалось, кроме как открыть её. Однако он не попал сюда, я отправило его в ваши туннели. — Оу, — Мартин обдумывает этот ответ, и то нравится он ему или нет. Он так и не успевает прийти к выводу, когда вспоминает: — О! Туннели. Я всё думал, сможешь ли ты составить их карту? — это совсем выскользнуло у него из головы среди всех остальных событий. — Или помочь мне составить карту, наверное? Лицо Майкла становится заметно меньше похожим на лицо; Мартин решает понимать это как недовольную гримасу, чтобы не ломать свой мозг. Ну, ещё сильнее: — Это возможно, — говорит оно так, будто пытается сглотнуть, несмотря на то что у него в горле что-то застряло. — Ты считаешь, это необходимо? — Не знаю, — он уже по привычке берёт его за руку, едва дотрагиваясь другой до теперь пурпурных обоев. — Мы практически не имеем понятия, что там внизу. Думаю, Гертруда имела представление получше, но не то чтобы она оставила нам свои записи. Это сделало бы работу Джона куда проще. Майкл протяжно хм-мыкает и поправляет их сжимающие одна другую, совершенно непохожие руки: — Мне не кажется, что Гертруда Робинсон хотела бы сделать работу своего преемника проще. Мартин бросает на него настороженный взгляд: — Это ты тоже знаешь из-за Майкла Шелли? Оно смеётся с издёвкой и презрением: — Нет. Майкл Шелли и не подозревал о том, за какой женщиной так слепо следовал, — оно делает паузу. — Это иронично, учитывая природу вашего хозяина. Я уже говорило тебе, Мартин, он доверял Архивариусу, он бы сделал всё, что она от него попросила. — И ты не хочешь, чтобы я так же сильно доверял Джону, я помню, — этот разговор был уже целую вечность назад, тогда он ещё даже представить себе не мог, что сможет доверять Майклу, чувствовать себя в безопасности рядом с ним, не говоря уже о том, чтобы позволить ему раздеть себя догола или добровольно войти в его владения. — Так...что насчёт туннелей? — Я посмотрю, есть ли там что-то, стоящее внимания, — отвечает оно, и это уже хоть что-то. — Спасибо, — интересно, почему ему ещё не стало плохо, учитывая, сколько времени он провёл здесь сегодня. Не то чтобы Мартин знает, сколько времени прошло на самом деле, из-за постоянного света ламп и общего ощущения этого места это практически невозможно определить. Но его голова не кружится и из его носа даже не течёт кровь. — Майкл? — Хм-м? — Что ты имело в виду, когда говорило о Гертруде? Что она не хотела бы сделать работу следующего Архивариуса проще? — А, — следующий издаваемый им звук переполнен презрением. — Она казалась...не заинтересованной в укреплении позиций Наблюдателя, несмотря на то что служила ему. Она сорвала не только Великое Искривление. Были слухи о её вмешательстве и в некоторые другие ритуалы— — Я думал, ты говорило, что чудовища не сплетничают. — Сделки и союзы, Мартин, и хотя я не принимаю в них участия, но всё равно могу что-то услышать. — Точно, глупенький я, продолжай. — Кажется, Гертруда Робинсон решила предотвратить так много из наших планов, сколько сможет. Полагаю, она поступила бы так же и с вашим собственным хозяином. Полагаю, именно поэтому Элиас Бушар оборвал её жизнь. Мартин вздрагивает. Он старается не задумываться больше необходимого о том, что его начальник действительно убийца. Он бы не сказал, что эту мысль легко отбросить в сторону, но способность человеческого разума к разделению мышления — настоящее чудо. Что до Гертруды... Всё, что Мартин о ней слышал (правда, в основном от озлобленного на неё Майкла), создает картину хладнокровной женщины. Безжалостной. Она точно была более чем готова принести в жертву несколько пешек в своё время на метафорической шахматной доске. Знание о том, что когда-то был хотя бы один человек, который был привязан к Страху, но при этом не был злым, должно успокаивать, только Мартин уже слишком сильно переосмыслил это слово. Он не думает, что Майкл или Джон злые, возразил обвинениям Тима; он думает, что Гертруда уж точно не была хорошим человеком, или не человеком, неважно, к какой части этого спектра она относилась. Раньше Мартин считал, что, по крайней мере, тут-то всё должно быть просто, но это не так. Дверь отрывает его от этих запутанных мыслей. Это не входная дверь, но одна из таких, что он видел в мире снов. Он уже и забыл, что такие есть. В отличие от обычной двери, эта не жёлтого цвета, а того же тёмно-красного, что сейчас обои, она почти сливается с ними. Ручка такая же, как на другой, матово-чёрная. — Хелен Ричардсон не упоминала в своих показаниях, чтобы внутри тоже были двери, — говорит он. — Тогда ей ещё не удалось, — говорит Майкл задумчиво, — зайти так глубоко. Мартин одаривает его резким взглядом: — То есть ты хочешь сказать, что теперь у неё уже получилось. — Не тревожься, – говорит оно, невозможное чудовище просит его сделать буквально невозможное, так что он фыркает и тянется к ручке двери. Рука Майкла ложится поверх его: — Тебе не стоит туда заходить. — Разве? — Мартин сохраняет спокойный тон. Сейчас совсем не время для истерики. Ему кажется, он может догадаться, что найдёт за этой дверью, судя по беспокойству на лице Майкла. Ему...приятно, он полагает, что оно старается не показывать самые ужасающие части себя, но они неотделимы от всего остального, так что Мартин притягивает его к себе за джемпер и целует, надеясь, что этого будет достаточно: — Всё в порядке, — говорит он в его сухие, жгущиеся губы, — я должен увидеть. Он поворачивает ручку, и в этот раз Майкл не останавливает его.