что-то дивное и необычное

Почему-то Мартин ожидал, что в этой комнате будет темно. Как оказывается, это не так. Она, по крайней мере, не темнее коридора, ведущего к ней. Ковёр растекается внутри как чернила, оставляя неприкрытой только тонкую полоску пола. Покрытие здесь тоже жёлтое. Это просторная комната, больше, чем его гостиная. Стены здесь также увешаны картинами в рамках. Однако все эти вещи кажутся ему совершенно незначительными в сравнении с тем, что Майкл не хотело ему показывать. Это можно описать только как "нечто". В другом конце комнаты на полу развалилась чья-то фигура. Он не может сказать, принадлежала ли она когда-то мужчине, или женщине, или кому-то ещё. Если честно, Мартин едва может поверить, что это вообще раньше было человеком. Сейчас у него больше общего с одной из тех разноцветных пружинок. Это немного напоминает ему один комикс, на который он как-то наткнулся в интернете. Мартин ожидал, что запах здесь будет сильнее. И он здесь есть, только это не запах смерти, не вонь гнили, как в бутике Алисы Блэйк, а что-то затхлое и горькое, и если бы у него спросили, как пахнет потерянность, то он бы описал то, что чувствует сейчас. Майкл стоит позади него. (Неправильно. Майкл повсюду вокруг него. Стена, в которую он, спотыкаясь, упирается — это Майкл. Пол под завитком, когда-то бывшим человеком — это Майкл. Пространство, что поглощает приглушённый шокированный звук, который вырывается из него — это Майкл.) Оно не прикасается к нему (если не считать тех мест, где Мартин прикасается к нему, он никак не может этого не делать), его рука замирает рядом, словно оно не уверено, будут ли ему рады. Мартин хватается за неё. Цепляется за рукав и тянет его к себе, чтобы суметь вдохнуть чистый, запутывающий запах его джемпера. Он не знает, какая реакция будет правильной в этой ситуации. Такой нет, да? Он уже зашёл слишком далеко для правильных реакций, вообще бы не был здесь, если бы они его так уж сильно волновали. — Мартин, — говорит Майкл таким мягким и неуверенным голосом, как никогда раньше, и он издаёт невнятный звук, чтобы дать понять, что слушает, — Мартин, ты не хочешь этого делать. — Дело не в том, чего я хочу, — его голос не дрожит. — Я не могу...я не могу быть с тобой, — оно тут же замирает, так что Мартин прижимается к нему сильнее, прижимается ближе. Это был не отказ, чёрт побери. — Я не могу быть с тобой и игнорировать, что ты такое. — Я не уверено, — говорит Майкл, и он не думает, что кто-либо другой смог бы заметить напряжение в его словах, думает, что он единственный, кто провёл достаточно времени слушая его, изучая мельчайшие перемены в его тоне, скрывающиеся за вечными усмешками (и сейчас нет ни намёка на его смех), — что всё ещё буду нравиться тебе, если ты узнаешь, что я такое. — Но ведь пока меня это не остановило, да? — Мартин не будет целовать его, пока они в одной комнате с кем-то, кого оно съело, но вместо этого он кладёт свою голову на его неподвижную, бездыханную грудь и так и стоит. — Я сам решил посмотреть. Я знал, что ты такое, ещё с тех пор, как ты пришло сказать привет, — Мартин думает о песчаных замках, от которых кружится голова, на пляжах, и спиральных цветках, и крови из носа, онемевших губах, царапинах на своих бёдрах. — Ты мне всё ещё нравишься. Майкл не расслабляется физически; но оно кладёт одну чудовищную руку ему на голову, и острые кончики его пальцев касаются кожи Мартина. Он не торопится вырываться из этих объятий, потому что в них уютно, но проблема останков всё ещё...остаётся. Когда он уже уверен, что немного убедил Майкла в (своей глупости? своём полном и бесповоротном моральном разложении?) своих чувствах, то выворачивается из его рук и снова поворачивается к его жертве. В этот раз Мартин подходит ближе к трупу. Он изогнутый, и скрученный, и слишком тонкий для того, чтобы всё ещё вмещать в себя все те вещи, что должны быть у людей внутри, так что он предполагает, их там больше нет, и ещё он предполагает, что это, должно быть, было частью (о боже) пищеварительного процесса (о боже? и это всё?), потому что они уже установили, что Майкл не нуждается в человеческой крови для поддержания себя, она ему просто нравится, и что-то Мартину подсказывает, что оно заинтересовано исключительно в его крови. Он всё ещё не представляет, как этот человек выглядел, когда ещё был им. Кажется, у него были кудрявые волосы, кудрявее его собственных, хотя сейчас они выпрямились, но всегда ли они были такими бесцветными, или это произошло одновременно со всем остальным? Мартин спрашивает: — Как? — Не так уж отлично от многих других, — говорит Майкл своим бархатным голосом. — Я появилось в коридоре её многоквартирного дома, — (значит, это всё-таки женщина), — и стало ждать, кто же откроет меня. Прошло две недели, прежде чем кто-то осмелился. В какие-то дни я пропадало, и они все сомневались, видели ли меня вообще. Я не слышало, чтобы они спрашивали обо мне друг у друга. Люди так редко упоминают меня перед другими. Они не хотят, чтобы их сочли сумасшедшими, хотя, конечно же, это всё равно так и не так, и когда одна из них вошла внутрь, остальные решили, что я им, должно быть, почудилось, — оно смеётся. Мартин морщится. Майкл затихает. — Она продержалась...впечатляюще долго, — добавляет оно. — Мало кто доходит до дверей за дверью. Я помню, как её ступни истекали кровью. Оно больше ничего о ней не говорит, хотя Мартин и ждёт, но слышит только удары своего сердца. Это, похоже, был конец истории. Её истории. Это сложно назвать хорошей концовкой. Он полагает, что хорошие концовки встречаются нечасто, когда дело касается чудовищ. Даже (нет, не так: особенно) если речь идёт о его чудовище. Мартин думает, что если решение будет за Майклом, то он станет исключением. Его следующий вопрос, который он совсем не собирался задавать, это: — Скольких ты?.. Голова Майкла наклоняется вбок. Очаровательность его шеи — это явно не то, на что Мартин должен обращаться внимание сейчас: — А ты считаешь, скольких коров съел? — Конкретно я — нет, — он не смеётся. Это было бы ужасно неуместно, засмеяться, пока он всё ещё стоит рядом с трупом, уже совсем не похожим на человека, каким бы истерическим ни был смех. — Но некоторые считают...такие вещи. — Я не считало, — говорит оно. Мартину хочется сказать, что оно не должно так поступать. Не должно ловить людей и доводить их до такого ужаса и истощения, что они умирают, попутно искривляясь в то же, чем стала эта женщина. Но настолько ли это на самом деле хуже миллионов (миллиардов? в мире же очень много куриц, да?) животных, которых намеренно выращивают на убой? Он не знает. Он не имеет ни малейшего блядского представления. (Он думает, что, возможно, должен хотеть сказать ему, чтобы оно прекратило). Взгляд его глаз притягивает к тому месту, где, наверное, когда-то давно были её глаза— Мартин бросается из комнаты, не может больше там находиться, останавливается, только когда Майкл хватает его за плечи и говорит: — Мартин, — настолько мягко, что ему кажется, что это может заставить его разбиться на кусочки. — Майкл, — отвечает он. Пол теперь другого цвета, приглушённо-синего, узоры на обоях изменились под стать ему. — Мне не следовало впускать тебя туда, — скованность в его голосе вернулось. Если бы он не знал Майкла так хорошо, то мог бы поверить, что это от страха. — Дело не в этом, — говорит Мартин, хотя, наверное, так не должно быть. То, что случилось с той женщиной (что с ней сделали, Блэквуд, никаких двусмысленных формулировок), ужасно, и то, что происходит с Хелен Ричардсон прямо сейчас тоже ужасно, и ещё ужаснее то, что его всё ещё больше пугает, что она может сделать с Майклом, чем то, что оно делало с ней месяцами и месяцами, всё ужасно, и он слишком— Что ж. "Возможно" уже в прошлом. Конечно же Мартин влюблён в него. Зашёл слишком далеко, чтобы сказать ему уйти. Он вообще не хочет, чтобы оно когда-либо ушло. То, чего ему хочется, кажется ужасно запутанным, и при этом ужасно простым. Он кладёт свои руки Майклу на лицо и тянет его дурацкий возвышающийся силуэт к себе, чтобы поцеловать его в губы. Оно не делает ничего, чтобы углубить поцелуй. Как и Мартин. Они просто стоят так, соединив свои закрытые губы, пока тело Майкла не делает что-то рябяще-острое под руками Мартина. — Ты хочешь, — говорит оно после с каким-то изумлением в голосе, — вернуться домой? — Пока нет, — вообще-то хочет, он уже начал видеть какие-то помехи, когда закрывает глаза, и не удивился бы, если бы из любого отверстия на его лице пошла кровь, но ему кажется, что ещё не время. Что-то внутри подталкивает его продолжать. Прогулка здесь вряд ли поможет ему освежить голову в каком-то значимом смысле, но Мартин всё равно может попробовать. Он не обращает внимания на то, что его окружает, когда они продолжают идти. Не то чтобы в этом была необходимость, его окружение остаётся практически неизменным, если не считать перемен в цвете и появляющихся время от времени умопомрачительных углов. Майкл проходит каждый бредовый шаг вместе с ним. Мартин больше не открывает никаких дверей. А затем видит стекло. Битое стекло, разбросанное по полу у зеркала. Эта картина заставляет Мартина застыть как уби—вкопанного. Застыть как вкопанного. На стене надо всем этим блестящим беспорядком, покосившись, висит само зеркало. На его раме видно кровь. Теперь, когда он смотрит ещё раз, то замечает, что на стекле тоже есть отражающаяся, и отражающаяся, и отражающаяся кровь. У Мартина вырывается сдавленный звук. Он отшатывается назад, врезаясь в безграничную фигуру Майкла, чьи руки ловят Мартина, прежде чем тот успевает споткнуться на ровном месте и упасть прямо на его полы. На ковре есть кровавый след, и на стене тоже есть кровь, и она вся засохшая, но это однозначно кровь. У Майкла хватает наглости с любопытством хмыкнуть. Этот звук эхом раздаётся у них под ногами. Он вспоминает историю Майкла Шелли яснее, чем обычно. О карте Гертруды Робинсон. Об открытых дверях и разбитых вещах внутри того, что тогда ещё не было Майклом, но стало и остаётся им, и ему хочется, чтобы оно продолжило им быть, и он хватается за него с такой силой, что его костяшки белеют, и говорит: — Майкл. — Да? — Никаких да, — отвечает Мартин с меньшей сдержанностью и достоинством, чем собирался. Он вообще удивлён, что может связывать слова, если честно. — Не—это—Она ломает части тебя, — Мартин знает, что обращает внимание не на те вещи. Он человек, и должен был быть хорошим человеком, ведь так? И хороший человек в первую очередь волновался бы о Хелен Ричардсон, только к чёрту это. Это не Хелен Ричардсон потратила последние несколько месяцев на то, чтобы сделать его жизнь лучше, чтобы сделать его лучше (и, судя по всему, хуже), это было Майкл, так что, чёрт подери, это о Майкле он волнуется, и это с Майклом ему хочется быть рядом, и это Майкл раздражающе спокойно гладит его по голове, словно это может его утихомирить. Мартин отталкивается прочь от него. Но не с силой. В его голове сейчас всё слишком спутанно для того, чтобы делать что-то с силой: — Майкл, — говорит он снова, — она же—ты же— Майкл выглядит озадаченным его реакцией. Оно разводит руками в бесполезном жесте и говорит: — Мне кажется, нам пора идти, — и Мартину хочется рявкнуть, что оно должно волноваться, что Хелен Ричардсон может делать здесь всё что угодно, явно уже делает всё что угодно, но эти слова всё никак не сорвутся с его языка. И Майкл берёт рукой всё его плечо, и у него ещё остаются свободные пальцы, и вытягивает в его квартиру сквозь жёлтую дверь, где он вдыхает настоящий воздух своей гостиной. Возможно, ему придётся вдохнуть его весь, чтобы успокоиться. Он всё ещё хочет накричать на своё глупое, упёртое, самоуверенное чудовище, потому что наверняка же это всё, Мартин дал ему самому решить, отпустить её или нет, но как оно может этого не сделать после такого, и он собирается как следует его отчитать, только его затуманенный и подпитываемый только паникой мозг выдаёт: — Я хочу, чтобы ты меня выебало. Оно не выглядит ошарашенным его неожиданной нелепой просьбой. Тело Майкла вообще не подходит для того, чтобы выглядеть ошарашенным. Вместо этого оно очень пристально смотрит на него. В этих фрактальных зелёных глазах есть поразительное количество внимания. — Я не думаю, — говорит Майкл с удивительно точным пониманием, которому он был бы рад, пожалуй, в любой другой раз, — что это то, что ты хотел сказать. — Нет, — говорит Мартин, уже давно переставший чувствовать, что ему может стыдно за себя, когда он рядом с Майклом. Он стонал, но в хорошем смысле, пока оно покрывало его тело кровавыми ранами, уже слишком много раз для этого. Так что ему не стыдно, его мозг всё ещё слишком перегружен, и если он сейчас остановится и подумает, то сломается, уж это-то Мартин знает, — но я это всерьёз. Если ты хочешь—ты не хочешь? — Какой интересный вопрос, — лёгкость его тона противоречит тому, как оно, к ужасу Мартина, не торопится прикасаться к нему. Может, Майкл ожидает, что он огрызнётся на него, если найдёт секунду подумать, или пытается понять, почему он не паникует немного сильнее. — Это и правда то, чего тебе сейчас хочется? — Пожалуйста, — его голос даже не дрожит. Ему не приходится просить ещё раз. Мартин не замечает, как они оказываются в спальне. Чувствует только, как губы Майкла покалывают его собственные, изношенный ковёр под своими вдруг ставшими босыми ногами, тепло в груди от того, что оно вообще привело его в спальню, вместо того чтобы снова раздеть на живом одеяле в гостиной. Пальцы Майкла задевают его живот, пока оно пытается избавиться от его кофты, одной из тех, что создало для него, потому что оно— "Не думай". Он концентрируется на ощущениях, которых предостаточно. Здесь холодно, сквозняк из-за плохо утепления окон, и по его спине бегут мурашки, и Мартин не может сказать, затвердевают ли его соски из-за температуры или скользящих по его коже рук Майкла. В любом случае его пальцы замирают у одного из них, они острые ровно настолько, насколько нужно, чтобы заставить его содрогнуться, издать слабый, невозражающий звук. Он содрогается в хорошем смысле; ему всегда казалось, что различие между "содрогнуться" и "вздрогнуть" в том, что одно из них должно иметь негативную окраску, или это не будет считаться, но он был неправ. Мартин хватается за джемпер Майкла самым бесполезным способом, не более чем размахивает руками, он просто хочет, чтобы его тут не было, хочет почувствовать то, что у Майкла вместо кожи, под своими руками; оно сжаливается над ним, избавляется от предмета одежды, чтобы Мартин мог провести рукой по его груди. Он становится на носочки, чтобы поцеловать его. В своей голове Мартин всё ещё видит кровь на разбитом стекле. Перед ним стоит чудовище, у которого эта кровь внутри, и, может, если он укусит его за язык достаточно сильно, оно что-нибудь из этого извлечёт. Майкл укладывает Мартина на кровать, его штаны и трусы куда-то исчезли. Он чувствует кровь в их следующем поцелуе, во время которого оно протягивает свою слишком длинную руку, чтобы достать бутылочку смазки. Должно быть, это его, потому что ему кажется, что у Майкла не может идти кровь, у него вообще её нет, но раз она течёт не из его носа, то его это мало волнует, если не считать той озабоченной его части, которой нужно, чтобы его кожа была разорвана идеальными, ужасными руками Майкла. Слыша щелчок открывающейся крышки смазки, он автоматически раздвигает ноги. Оно усаживается на колени между его бёдер, проводя рукой вдоль живота, оставляя жгущуюся полоску крови ниже пупка Мартина. Через секунду эта рука уже перестаёт быть острой и сжимает его член некрепким кулаком, так что его бёдра приподнимаются и он издаёт умоляющий звук. Другая рука Майкла занята смазкой, размазывает её по пальцам, и когда первый из них проскальзывает между ягодиц Мартина, ему кажется, что в мире нет ничего проще, чем впустить его. — Майкл, — его слова сменяются стоном, когда кулак Майкла начинает двигаться вверх и вниз по его члену со скоростью, которая, как оно уже выяснило, нравится ему. Он упирается пятками в матрас, чтобы найти опору, и намерен раздвинуть свои ноги шире, сделать так, чтобы Майклу было настолько просто, насколько возможно. Тот первый палец вошёл без помех; Мартину хочется, чтобы и с остальными было так же легко. Ему не хватает смелости (и, что важнее, контроля над своими конечностями) на то, чтобы протянуть туда свои руки и раздвинуть для него свои ягодицы самому. Взгляд Майкла прикован к его лицу, когда оно по-особенному проводит большим пальцем по головке его члена, и одновременно с этим пробует пустить в дело второй палец; тело Мартина более чем готово принять и его. Он запрокидывает свою голову назад, кладёт её на подушку, не может больше смотреть, как оно смотрит на него. Он знает, как выглядит, несуразность своего тела и то, как быстро поднимается и опускается его грудь при дыхании, знает, что, по какой-то причине, Майкл решило, что именно это, всё это, ему нравится. Пара пальцев внутри него проталкивается глубже, и Мартин вскрикивает, наслаждение прожигает его изнутри, и он отдалённо замечает, как Майкл наклоняется— Поцелуя, который Мартин ожидал, не следует. Вместо этого оно проводит языком по головке его члена. Его бёдра дергаются сами по себе. Ощущения от языка Майкла, пока оно лижет его член, всё ещё очень странные, но не болезненные, заставляет искры-спирали и фракталы появится у него в глазах, и ему кажется, что его органы чувств могут оказаться просто перегружены ещё до того, как Майкл вообще успеет его выебать. Ещё один палец находит его отверстие, пока он размышляет об этом; если бы у него были длинные ногти, то Мартин бы, наверное, уже порвал простыни. — Пожалуйста, — говорит он, то, как пальцы Майкла осторожно (потому что оно всегда так осторожно с ним, даже когда проливает его кровь)(другая его часть совсем не осторожна с Хел—нет, нет), сокровенно растягивают его, это приятно, но недостаточно, его ноги делают всё, что могут, чтобы раздвинуться шире, словно повторяют за рукой Майкла. Его губы переходят от члена Мартина к полоске, оставленной на его животе. Мартин вздрагивает от покалывания его языка и хватается за его волосы. Он выдыхает своё следующее: — Пожалуйста, — ему нужно— — Я готов, — срывается с его языка, пока язык Майкла движется выше по его окровавленному животу. Оно издаёт задумчивый звук: — Ты так считаешь? — его пальцы сгибаются слишком ловко, чтоб он смог выносить это долго. — Майкл, — пальцы руки Мартина тоже сгибаются, лихорадочно сжимая растрёпанные светлые кудри. — Мы ещё не делали этого раньше, — говорит оно совершенно резонно, и он на секунду обдумывает мысль просто пнуть его в голову. — Насколько я понимаю, тебе может быть больно, если я сначала не позабочусь о подготовке. Мартин решает не говорить, что практически уверен в том, что ему будет немного больно, сколько бы оно ни заботилось. Вместо этого, стиснув зубы, он говорит: — Я выкину все твои книжки в Темзу, если ты не пошевелишься. Майкл издаёт настолько оскорблённый звук, что это было бы смешно, если бы Мартин сейчас не был ужасно занят попытками заставить его перейти к тому, чего ему отчаянно хочется: — Ты не посмеешь. — Хочешь проверить? — Мартин, — говорит оно упрекающим тоном, но, судя по всему, его угроза сделала своё дело, потому что Майкл вынимает свои пальцы. Он знает, что ощущение пустоты от того, как его мышцы сжимают только воздух не продлится долго. Скорее всего, Мартин вообще не вспомнит о нём, когда Майкл заменит свои пальцы своим—своим— — Секунду, подожди, — говорит он, пытаясь сесть и совершенно не преуспевая в этом. — Подождать, — повторяет оно, снова держа в руке кое-какую бутылочку. — Ты хотел обратного. — Я хочу... — Мартин выхватывает у него бутылочку и выливает, вероятно, слишком много смазки на свою ладонь, притягивая Майкла ближе к себе ногой; по крайней мере пытается его притянуть, и Майкл...делает что-то похожее на наклон вперёд, бедные глаза Мартина отказываются полностью это понимать, в любом случае, как ему кажется, оно поняло, чего он добивался. Теперь Майкл достаточно близко, чтобы Мартин смог взять его член в руку, провести ей до основания, чтобы смазать его, полностью осознавая, что это скоро окажется внутри него. От этой мысли ему приходится сдержать стон. — Вот, я просто хотел сделать это сам, и всё. Оно одаривает Мартина непонятным ему взглядом; может, Майкл пытается изобразить новую эмоцию, которая у него ещё не совсем получается. Оно ставит бутылочку в сторону, ловит его смазанную руку и говорит: — Будет проще, если ты ляжешь на спину, верно? — Если бы я хотел, как проще, — усмехается он, — то занимался бы этим не с тобой, — фракталы в зрачках Майкла сужаются от этих слов, словно даже намёк на то, что Мартин мог бы делать это с кем-то (или, возможно, чем-то) другим, задевает его ревнивую натуру. — Я предпочту смотреть тебе в лицо, если ты не против. Оно обнажает свои зубы в улыбке, которая всё ещё пробуждает остатки его инстинкта самосохранения, его пульс ускоряется при виде неё: — Ну конечно. Проходит ещё несколько спутанных секунд, руки Майкла ложатся Мартину на бёдра, чтобы передвинуть их, он снова раздвигает свои ноги; всё это время его внимание привлекает член Майкла, он настолько большой, что это почти пугает (и ему приходится подавить свой смех от мысли о чём-то таком в качестве страха)(и его мозг пытается вернуться к коридорам, как заевшая пластинка, и он не может этого позволить), и немного того...что бы там ни было у Майкла вместо предъэякулята, блестит на его головке. — Пожалуйста, — говорит он снова (и ожидает, что скажет это ещё кучу раз), несмотря на то как пересохло у него во рту, и Майкл наконец становится в подходящее положение. Когда оно только начинает входить внутрь, Мартину в голову приходит запоздалая мысль о том, что они забыли презерватив, и через секунду он думает: "Ты, блядь, серьёзно, Блэквуд?" Какая вообще польза может быть от презерватива сейчас? Майкл навряд ли чем-то больно, он же не собирается переспать с существом Ползучей Гнили, он уже проглатывал это вещество, и в любом случае Мартин очень, очень хочет почувствовать каждую часть этого, к каким бы странным последствиям это не привело. Он проводит рукой по его обнажённой спине, и запускает её в его волосы, и ещё не успевает заверить Майкла, что оно может продолжать, когда оно—эм, продолжает. Майкл проталкивается глубже, и несмотря на всю ту прелюдия с его пальцами, Мартин чувствует себя совершенно неподготовленным к размеру его члена, когда этот размер уверенно проникает в него и блядь, блядь, блядь, он— Мартин практически кричит. Ладно, "практически" это небольшое преуменьшение. Нет, это не преуменьшение, это настолько же ложь, как и существо (внутри него), нависающее над ним и собирающееся вот-вот его выебать. Мартин кричит. Майкл (и в этом самое худшее) останавливается. Мартин шлёпает его по руке, и даже это незначительное движение, к тому же полностью выше пояса, так что как оно вообще с этим связано, сдвигает его ровно настолько, чтобы заставить почувствовать (как будто он может этого не чувствовать, учитывая, как он заполняет его) член внутри себя, ахнуть из-за этого. Он ещё не полностью вошёл. Пока нет. Но Мартин этого хочет. Он жалуется: — Я не говорил тебе останавливаться. — Тебе больно, — отвечает оно, уткнувшись носом в его макушку, не вдыхая его запах, и ему любопытно, как он, должно быть, пахнет сейчас, как будет пахнуть, когда они закончат. — Ты кричал. — Крики – это не всегда что-то плохое, — говорит он, ужасно краснея, и раздающийся в ответ смех Майкла проталкивает его член ещё немного глубже, и ступни Мартина невольно дёргаются, упираясь пятками в матрас. — Полагаю, тебе лучше знать. — Ага, — отвечает он, — уверен, ты никогда в своей жизни не из-за чего не кричало. — Никогда, — соглашается оно и немного отстраняется, чтобы как следует на него посмотреть. И есть что-то—что-то особенное в том, как оно смотрит на него, в том, что Мартин сейчас под этим чудовищем и что он оказался здесь по своей воле, что просил об этом, даже особенней того, когда рука Майкла прикасалась к его члену или эти пальцы находили то место внутри него, которое заставляло всё кружиться у него перед глазами; оно всматривается в его лицо и, должно быть, то, что видит там, его убеждает, потому что Мартину не приходится просить ещё раз, прежде чем Майкл продолжает. Его мышцы растягивает— — Ох, — выдавливает из себя он, и, ладно, всё-таки снова кричит. Его мышцы очень растягивает, что не должно его удивлять, учитывая, что он уже брал член Майкла в свои руки и рот, но Мартин обнаруживает, что так получилось, что есть определённая разница между тем, чтобы знать, что он огромный, и тем, чтобы чувствовать, как он входит в него дюйм за дюймом, и Мартин не собирается измерять его рулеткой (кто вообще так делает?) (от этой мысли ему снова хочется рассмеяться, только его рот уже занят другим звуком), но думает, что в нём гораздо больше дюймов, чем казалось на первый взгляд. И на ощупь. Мартин чувствует их все теперь, и, несмотря на смазку и подготовку, всё равно кричит, только он не хочет, чтобы Майкл его неправильно поняло и снова остановилось (Мартин будет кричать по совершенно другой причине, если оно будет прерываться, и прерываться, и прерываться, чтобы проверить, в порядке ли он, ну правда), так что он решает попробовать новую тактику: выдавить из себя: — Продолжай, — и впиться зубами в его шею, чтобы заткнуть себя. Это срабатывает, хотя он и скулит просто унизительно много, и наконец-то, наконец-то, оно прекращает проталкивать, потому что проталкивать больше нечего. Член Майкла полностью внутри него. Он, возможно, сейчас задохнется. — Мартин, — говорит оно, сжимая руку на его бедре, и его голос звучит почти так же потрясённо, как он себя чувствует, что немного успокаивает. Майкл—двигается. Это не толчок, просто небольшой сдвиг, пока оно принимает более подходящее положение, но Мартин всё равно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, его нога дёргается из-за какого-то странного рефлекса. А ещё, возможно, у него слёзы на глазах. Всё в порядке. Всё будет не в порядке, только если Майкл вынет свой член, так что он пытается обхватить его спину той самой ногой. Мартин жалеет, что его тело не более гибкое, но он может обхватить его бёдра и таким, какой есть и сказать: — Это—мне хорошо, мне хорошо, — и он только немного врёт. Оно протяжно хм-мыкает и говорит слишком уж непринуждённо, учитывая обстоятельства: — Это очень приятно, — и Мартин чувствует, как весь краснеет от этой похвалы. — Рад, что тебе нравится, — говорит он, всё ещё привыкая к ощущениям. — Ты невероятно тугой, — добавляет Майкл, и Мартин беспомощно смеётся. Он не уверен, действительно ли оно не понимает, как это звучит, или просто притворяется, наверняка это всё те чёртовы книжки, которые он пригрозил выбросить. — Что смешного? — Только ты, — говорит он с улыбкой. Майкл наклоняется к нему, спрашивает: — Что именно во мне? — и у Мартина перехватывает дыхание от этой небольшой перемены в положении. — Пожалуйста, — (конечно, вот и оно, на этот раз это слово сказано более слабым голосом), — двигайся. — Это был не ответ, — говорит оно, но всё равно выполняет его просьбу, с любопытством делая пробный толчок своими бёдрами, и рваный звук вырывается из горла Мартина. Он не думает, что Майкл пытается найти его простату намеренно, но у него всё равно это получается, и Мартин, возможно, скоро просто перестанет дышать. Рука, до этого лежавшая на его бедре, движется выше по телу, оставляя за собой кровавую полосу, в ответ на что мышцы его живота дёргаются. Как и его член, похоже, решивший выдать то, насколько ему это нравится. — Другого ты не получишь, — говорит он ему. — Ещё? — Такой требовательный, — отвечает Майкл, и Мартин бы снова засмеялся, если бы в этот момент рука Майкла на его грудной клетке не сжалась, а другая не легла чуть ниже колена, не приподняла его, чтобы раздвинуть его ноги ещё немного шире, что наверняка бы его смутило, если бы он сейчас не был так чувствителен, чтобы заметить это заранее. Оно наклоняется ещё ближе, чтобы поцеловать его, и губы Мартина послушно открываются. Он чувствует вкус крови, своей крови, и (ладно, похоже, ему всё ещё может быть стыдно за себя), к своему ужасу, стонет. (и где-то в своих пока ещё не забытых мыслях он видит кровавые следы) Мартин вцепляется руками в золотистые кудри Майкла. Он целует его в ответ так, будто хочет его съесть или быть съеденным. Будто может порезаться об него (и он правда может), и тогда всё станет лучше. (и он видит кровь на стекле) И тогда, тогда, тогда Майкл дарит ему то "ещё", о котором он попросил. Оно отводит свои бёдра назад настолько, что Мартин практически уверен, что внутри у него остаётся только головка члена (и даже от этого ему кажется—), и не даёт ему никакого предупреждения, только неоднозначно кусает его язык, прежде чем снова двинуть ими вперёд, вводя внутрь всю длину за раз, и, о какой бы крови он там ни думал, эта нить мыслей тут же теряется в резком наслаждении, в том, как он крепче хватается за волосы Майкла, голосит в его губы. Оно делает ещё один толчок, и возможно, он начинает плакать. — Ты, — выдавливает Мартин из себя, когда оно уже больше не целует его, и на его глаза без хорошей на то причины наворачиваются слезы. — Я, — соглашается Майкл вдобавок к ещё одному сильному толчку, от которого он упирается пятками в его спину, но не то чтобы оно замечает. — У тебя, — Мартин ахает, и вцепляется в его волосы, и, блядь, вскрикивает, — большой. — Я слышало, — говорит Майкл, под чем оно, как он знает, подразумевает "читало", и, может, ему всё-таки стоит выбросить его книжки в Темзу, потому что, скорее всего, оно научилось всем своим поддразниваниям тоже именно из них, — что это считается чем-то хорошим. — Я и не жалуюсь, — начинает жаловаться он, но отвлекается (то есть его мозг просто плавится), когда Майкл снова попадает по его простате. По его коже стекает столько пота, что это просто не может быть сексуально, но оно всё равно проводит носом под его ухом, по основанию шеи, и Мартин знает, что Майкл вдыхает его запах, который тоже наверняка не может быть приятным, но оно кажется довольным, и ему в голову приходит, что он, должно быть—должно быть, весь пахнет Майклом сейчас, и от этой мысли вкупе с переменой в темпе (теперь более быстром, возможно, даже отчасти слишком быстром, но ему это так нравится) он приглушённо вскрикивает в волосы Майкла. Ему кажется, он произносит его имя. Кажется, делает это несколько раз. Возможно, повторяет его снова и снова. Или плачет его, или выкрикивает, он не—он не знает, не знает вообще ничего до того момента, как Майкл говорит: — Покажи мне, — прямо ему в ухо, и тогда Мартин чувствует, как всхлипывает, как оргазм настигает его, и видит фракталы, когда закрывает глаза. Он вцепляется в спину Майкла покусанными, бесполезными ногтями. Оно кончает только через несколько толчков после него; Мартин никогда раньше не давал никому кончить внутрь, так что ему не с чем это сравнить, но оргазм Майкла будто бы захлёстывает и все его органы чувств тоже, и это не может, это не может быть безопасным для его здоровья, хотя, с другой стороны, вряд ли хуже того, чтобы проглатывать его сперму (верно?). Каким же дураком он был, когда думал, что не сможет почувствовать себя ещё более переполненным. — О, — говорит Мартин, несмотря на туман в своей голове, — о мой бог. — Едва ли бог, — упрекает оно, и это так чертовски нелепо, что он смеётся, член Майкла всё ещё внутри него, а он смеётся. — Скажи это своим культистам, — говорит Мартин, и Майкл затыкает его поцелуем. Оно вынимает из него свой член в это же время, оставляя его с некоторым ощущением пустоты, от которого он издаёт не совсем довольный, удивлённый звук. Он пытается сесть, но не слишком успешно, потому что его ноги сейчас как желе. А ещё руки. Он говорит: — Меня никогда ещё не ебали так сильно, чтобы я не мог двинуться после. — Тебе и не нужно двигаться, — Майкл звучит довольным собой, так что Мартин шлёпает его по руке, но не жалуется, когда оно начинает приводить его в порядок. Когда Майкл заканчивает, то укладывается рядом с ним; он засыпает до того, как его мозг успевает напомнить ему, что всё, возможно, ужасно.

***

Мартин просыпается в своей постели в одиночестве. Его ладонь тут же невольно ложится на то место, где Майкла сейчас нет. Нет никаких причин думать, что что-то не так; Майкл не обязано всю ночь валяться рядом с ним, особенно учитывая, что оно не спит; его живот всё равно скручивает от страха. — Майкл, — зовёт он, его голос всё ещё хриплый после сна. Оно не отвечает, что может значить что угодно или вообще ничего. Но, скорее всего, ничего. Майкл, насколько ему известно, неуязвимо. (Эта мысль не кажется Мартину убедительной. В другое время он мог бы подумать, под какой из Четырнадцати Страхов попадает его боязнь того, что Майкл изменится?) Ему стоит просто лечь обратно спать. Ой, да кого он обманывает? Мартин опускает свои ноги с кровати и, не одеваясь, выходит из комнаты. Он находит Майкла в гостиной, неподвижно стоящее у своей двери. Оно никак не реагирует на скрип пола при его шагах. Вообще ничего не делает, пока он не кладёт свою ладонь на его руку, и тогда оно всё же переводит свои расфокусированные глаза на его лицо. — Майкл, — говорит Мартин, стараясь, но безуспешно (разве может быть иначе?), не выдавать своего волнения, — всё хорошо? — Да, — отвечает оно, как всегда пренебрегая его беспокойством, и от этого рука Мартина на его предплечье сжимается в раздражении. Прежде чем он успевает вспылить на него (и он правда собирался это сделать), он замечает...нечто непонятное, только-только начинающее течь из его носа. Все слова комом встают у Мартина в горле. Это не кровь, или, может, для странного блядского тела Майкла это именно она, это что-то тёмное и немного похожее на то, что оно выделяет во время секса, только выглядит более мутно. — Майкл, — говорит он снова, — выпусти её. Он правда начнёт кричать, если оно попытается его успокоить. Мартин готов разбудить хоть всех своих сраных соседей, если это заставит Майкла его послушать. Но Майкл не пытается его успокоить. Майкл кладёт руку ему на лицо. И Майкл падает.