что-то дивное и необычное

Майкл обрушивается на пол с мучительной, ужасной необратимостью. Тишина его падения это почти что худшая часть, только на самом деле худшее в том, что оно вообще упало. Оно просто не могло упасть. Сначала Мартин никак не реагирует. О, его мозг уже пытается всё переварить, но пока он просто застывает на месте. Это Майкл распласталось у его ног. Как бы его ни ужасала мысль потерять своё чудовище, потому что оно превратится во что-то другое (и это его так невероятно ужасало), сейчас Мартин осознаёт, что не совсем верил, что это может случиться. Майкл казалось таким несокрушимым в своих столкновениях с существом из скворечника, и Алисой Блэйк, и Лабиринт; настолько, что почти несправедливо называть их "столкновениями", правильнее было бы просто "расправы". — Нет, — говорит он через несколько секунд. Как оно сказало ему в Кэнроку-эн. На первый взгляд, просто, но на самом деле совсем наоборот. И ещё раз: — Нет. Это не может закончиться вот так. Мартин не примет этого, и неважно, в его ли силах это изменить. Силуэт Майкла едва различимо подёргивается. Половина его пальцев удлиняется, и заостряется, и возвращается к обычному состоянию в мгновение ока. Его лицо пропадает, и возвращается, и пропадает. Фрактальные вспышки мечутся по его телу, как электрические дуги. Что-то выпирает из-под его джемпера. Цвет изношенного коврового покрытия под ногами Мартина сменяется с привычного коричневого на лесной зелёный, а затем на бледно-жёлтый, а затем обратно; у него не получается не дать испуганному звуку сорваться со своего языка. Он кусает губы, отказываясь паниковать, потому что паника ему не поможет, какой бы инстинктивной она ни была. Мартин не паниковал (по большей части), когда Прентисс объявилась у его квартиры, а потом ещё раз в Институте (до определённого момента, где-то во тьме туннелей, и это не привело ни к чему хорошему). Он не паниковал (опять же по большей части), ни когда Майкл поймало их с Тимом в ловушку, ни когда оно пришло в Архив и сказало, что он похож на Майкла. И прямо сейчас страх пронзает его грудь, как лезвие ножа, но Мартин не позволит разбить себя настолько, чтобы даже не суметь помочь своему грёбаному жуткому парню-чудовищу. Он опускается на колени рядом с Майклом и начинает проверять пульс, прежде чем осознаёт, насколько эта идея нелепа и бесполезна. Тёмная жидкость, всё ещё медленно капающая из его носа, это хороший знак? Что насчёт фракталов? Мартин не знает, означает ли это какую-то перемену (они же всегда появлялись, когда оно ревновало, да?), или это как антитела, борющиеся с инфекцией, или...или, блядь, он не знает, откуда ему ему знать! — Думай, — бормочет Мартин, пытаясь проиграть в голове каждую секунду, которую провёл с Майклом (их было так, так много, и он хочет чтобы их было ещё больше, чтобы они превзошли в числе, затмили всё плохое), отсеивает одно воспоминание за другим в поисках любой подсказки. И не находит ни одной. Мартин берёт Майкла за запястье, снова поднимается на ноги и тянет. Майкл не сдвигается не на дюйм. Такое чувство, что оно весит целую тонну. Даже все шесть или ещё больше. ("Ебучие коридоры", — вспоминает он. В последний раз, когда Мартин это подумал, ему было смешно.) Он проводит свободной рукой по своему лицу, его глаза щиплет от непролитых слёз, и ему почти хочется засмеяться в худшем возможном смысле, его грудь болезненно сжимается. Вот, что он получает за то, что решил встречаться с человекоподобным воплощением кучи сраных коридоров. И всё же Мартин не хочет оставлять его так, в этом унизительном положении на полу, совсем неподходящим тому существу, каким он всегда его знал. Что-то мягкое обвивает его лодыжку. На секунду в нём вспыхивает надежда, и он говорит: — Майкл? Взглянув вниз, Мартин разочаровывается. Это не Майкл—или это часть Майкла, но не та, на которую он надеялся. Одеяло протянуло досюда стебель прямо с дивана, его иссиня-чёрный цветок дотрагивается до обнажённой кожи Мартина. Он говорит: — О, привет, — и затем: — А ты в порядке? — и позволяет стеблю заползти вверх по его ноге, чтобы обвиться вокруг его бедра; Мартин гладит цветок, задумавшись почему оно всё ещё может двигаться, когда человекоподобная часть Майкла лежит перед ним без сознания, истекая чем-то на пол, и у него проскакивает совершенно глупая мысль: "Теперь мне точно не вернут залог за аренду", — словно это имеет хоть какое-то блядское значение. — Я не знаю, что делать, — говорит он одеялу. — Это Майкл у нас всё знает. Я почти жалею, что не могу позвонить Майку, но он же принадлежит чему-то другому, что он может знать? Всё равно больше, чем я, — немного заговорившись, Мартин поникает, потому что болтает с одеялом, и да, оно выглядит более чем готовым выслушать его, но это всё ещё одеяло. Под джемпером Майкла что-то снова шевелится. Ему почти кажется, что ткань пытается распустить себя у него на глазах (и он не хочет думать о том, превратится ли она тогда во что-то ещё, что-то, что бы наделала Хелен Ричардсон, но не может не думать об этом). Мартин издаёт тихий, взволнованный звук и, немного спотыкаясь, потому что он голый, и напуганный, и частично запутан в чудовищном растении, идёт к дивану, чтобы стянуть одеяло с его спинки. Мартин расстилает его на полу рядом с Майклом, которое целует его, и водит его в прекрасные места, и считает, что он смешной, и с самым непонятным жестом в истории говорит: — Ты можешь... Одеяло понимает, о чём он, смышлёное создание, и ещё больше лозы вырастает из ткани, чтобы обвиться вокруг конечностей Майкла и затянуть своего прародителя на себя. Мартин гладит лепестки всё ещё цепляющегося за него цветка: — Молодец, спасибо, молодец — говорит он и сглатывает. — Что теперь? Одеяло ничего неотвечает; Мартин не уверен к лучшему это или к худшему, учитывая обстоятельства. Майкл неподвижно и изогнуто так, словно все его кости пропали (что на самом деле сейчас творится с его костями? они стали, скорее, теоретическими, чем настоящими без осознанного контроля Майкла?), и это выглядит ужасно. Время течёт медленно. Пять минут становятся, скорее, похожи на час, два часа, пока ему приходится смотреть, как что-то вытекает из Майкла, и одеяло водит разными частями себя по его волосам, и он говорит: — Знаю, знаю, — хотя не знает ничего, кроме того, что настолько напуган, что готов расплакаться в любую секунду. Ручка двери вдруг начинает дребезжать, и он вздрагивает. Рука Майкла дёргается. Куда Мартину смотреть, на своё чудовище или—ему стоит открыть? Это Хелен пытается выбраться? Что-то в его нутре говорит ему, что это не так, что эта мысль — обман, и он нащупывает ту дёрнувшуюся руку и вцепляется в неё, потому что Майклу не будет больно, как бы сильно он ни сжимал. И даже если бы ему могло быть больно, Мартин не уверен, что сейчас ему было бы до этого дело, может, боль смогла бы разбудить его, раз уж ничто другое, похоже, не способно, но это ему не поможет, потому что Майклу не больно, так что...так что... — Майкл, — говорит он, а затем громче, — Майкл. Он мог бы облить его водой. ("Это лучшее, на что ты способен, Блэквуд?") Он мог бы пнуть дверь. ("Это может сделать всё ещё хуже"). Он мог бы избрать сказочный путь и поцеловать его, хотя, учитывая, что оно чудовище, Мартин сомневается, что поцелуй истинной любви тут сработает. ("А ещё потому, что это реальная жизнь"). ("А ещё, ещё он не знает, испытывает ли Майкл—ему не хватало смелости спросить. Или признаться в этом самому"). Мартин зажмуривается и вдыхает запах цветков из одеяла. Он не особенно цветочный; в нём есть примесь чего-то металлического, и от него у Мартина кружится голова, и, если бы он уже не доверял Майклу, то однозначно не стал бы верить в то, что одеяло с ним ничего не сделает. Кстати об этом— Мартин протягивает свою руку к одеялу, и оно щекочет его кожу. Майкл не грёбаный вампир. Это дурацкая идея. Но он не может сидеть здесь и не пытаться ничего сделать, это просто убивает его, так что он снова спрашивает: — Ты могло бы..? — прижимая подушечку своего большого пальца к шипу. Одеяло отпрядывает, похоже, не впечатлившись его предложением. Его раздражение слышно в его следующих словах: — Ну давай, всё в порядке, я же прошу, и ты знаешь, что Майкл не волнуется о том, чтобы меня покалечить, так что в этом нет ничего страшного, — ещё несколько месяцев назад Мартин бы ни за что не сказал что-то такое, но он сделал довольно много вещей, на которые бы не пошёл раньше, просить о одеяло о том, чтобы оно его порезало, возможно, даже не войдёт в пять самых странных. Одеяло, кажется, всё ещё совсем не в восторге от его просьбы, но один стебель всё же обвивает его большой палец, и: — Ауч, — Мартин шипит от боли, когда шип впивается в его плоть. — Нет-нет, всё в порядке, — уверяет он одеяло, которое сейчас чем-то напоминает побитого щенка. Мартин рассеяно гладит его своей целой рукой. Он освобождает свой кровоточащий палец от лозы и пододвигается к телу Майкла. В данный момент его лица нет, но Мартин уже справлялся с этим раньше, так что он кладёт одну руку ему на плечо и проводит своим окровавленным пальцем по тому месту, где должен быть его рот. Он чувствует что-то влажное и неприятно липкое, и лицо Майкла как бы плавно возникает из ничего. При взгляде на это у Мартина начинают чесаться глаза; он останавливает себя, прежде чем успевает протереть их рукой, которая теперь в крови и чёрной жидкости, покрывающей и пол. Она, однако, никак не вредит ему; Мартин думает, должна ли она и навредила бы, будь на его месте кто-то другой. Его колено немного скользит в растекающейся луже, но это пустяк. Что совсем не пустяк, так это то, что Майкл никак не отреагировало на его кровь. Он не ожидал, что это сработает, нет, но дело не в этом. — Давай же, — говорит он снова, его отчаяние заметно в его голосе, — давай, ты, глупое... Мартин вытирает свой окровавленный палец об одеяло, потому что он как бы всё ещё голый. Он стискивает зубы. Как долго оно уже—вот так? Мартин едва ли может вспомнить, во сколько вылез из постели и нашёл его здесь. Он подносит руку Майкла к своему лицу, чтобы уткнуться в слишком большую ладонь, не обращая внимания на умопомрачительно неправильное число костяшек в каждом пальце. — Если ты не очнёшься, — говорит Мартин в его не-кожу, которая прямо сейчас похожа на кожу даже меньше обычного, примерно так он представляет себе то, что ощутил бы, если бы потёрся лицом о стекловолокно, — то я спрошу Лабиринт, хочет ли она меня съесть. Никакой реакции, если не считать резкого подёргивания в районе рёбер, которое, скорее всего, никак не связано с его словами. — Помнишь, как я сказал, что выброшу твои книжки в Темзу? Не думай, что я не стану, — пытается он снова. И тишина. — Поднимайся сейчас же, — бог любит троицу, верно? — или я спрошу Джона, хочет ли он поцеловать меня ещё раз. (Его живот скручивает от этой идеи. Мартин чувствует себя мудаком за то, что использует Джона в качестве угрозы, и ещё больше из-за своей неосознанной реакции. Это не из какой-то личной неприязни, очевидно, он бы—раньше он бы—блядь, это неважно, в его голове сейчас такая же каша, как и раньше). И всё ещё ничего. Мартин сильнее прижимается лицом к ладони Майкла, и это больно, его кожу будто зажимают десятками крошечных щипцов, но ему плевать. "Думай, должно же быть что-то". У него закончились идеи. Он говорит: — Пожалуйста. Умоляю. Это не срабатывает. Не то чтобы это вообще была достойная попытка. Только когда всё его лицо начинает болеть (то есть слишком сильно, чтобы и дальше не обращать на это внимания), Мартин наконец отстраняется. Решает зайти дальше и доволочиться до ванной, где один взгляд в зеркало даёт ему знать, что он выглядит так, будто снимался в ужастике. Неудивительно. По его лицу беспорядочно стекает кровь, и его большой палец болит. Следующая глупая мысль, появляющаяся у него в голове (у него таких полно), о том, что если Майкл не очнётся, то ему придётся позвонить на работу и сказать, что его сегодня не будет, потому что Мартин просто не может прийти туда в таком виде, Джон вытянет из него все ответы, и это точно не то, как он хочет раскрыть правду. Он опирается руками на края раковины, наклоняет голову и даёт слезам волю. Их не больше струйки, словно даже тело Мартина считает, что у них есть дела поважнее, чем плакать. Он умывается ледяной водой, наклеивает пластырь на свой несчастный (добро пожаловать, ты тут не один такой) палец и бросает взгляд на свою лодыжку, которую всё ещё не отпускает кусочек одеяла. — Пойдём ждать? — спрашивает Мартин, и стебелёк сжимает его крепче. Ему не остаётся ничего, кроме как вернуться в гостиную. Он сползает на пол перед диваном, приобнимает свои колени и...ждёт. Его тело уже должно было устать, но глаза закрываются, только когда он моргает. Его не клонит в сон, он чувствует только леденящий, скручивающий живот ужас. Ручка дребезжит ещё несколько раз, и он слышит, как что-то колотит в дверь с другой стороны, и искривлённые кости Майкла сменяются знакомым ему силуэтом, который затем превращается во фрактальное нечто, без какой-либо видимой Мартину причины. — Майкл, — говорит он снова, прождав уже несколько часов, — ты мне нужно. Пожалуйста. Майкл открывает глаза. Мартин издаёт такой сдавленный, хриплый звук, который никогда не слышал от себя раньше, и, когда Майкл проводит пальцами по тёмному ручью под своим носом и говорит: — Кошмар, — он визжит. Швыряет ближайший доступный предмет в глупое, совсем не взволнованное лицо Майкла. Это оказывается одна из его книг, и Мартин бросает и ту, что лежала под ней, тоже; он уже на третьей, и одеяло готовится протянуть ему четвёртую (сейчас Мартин признателен ему куда больше, чем Майклу), к тому времени, как Майкл садится и теперь может ловить то, чем в него кидают. — Это не очень приятно, — попрекает оно. — И не должно быть! — огрызается Мартин, его истерика слышна в каждом слове. — Я так—ты—ты хоть представляешь, как я волновался? — И бросаться в меня вещами тебе помогает? — спрашивает оно, пока густая жижа (которая теперь выглядит, как смесь краски, и крови, и его дурацких фракталов) всё ещё стекает вниз по его лицу и на джемпер, к этому моменту одеяло выглядит уже совершенно пропитанным ею в некоторых местах, и он полагает, что ковру под ним вряд ли лучше, и он наверняка будет кричать Майклу, чтобы оно исправило это, когда перестанет злиться на него, что, скорее всего, случится нескоро. — Да, — говорит Мартин, а затем: — Нет, — и с ещё большим раздражением: — Я не знаю, — и, несмотря на весь беспорядок, следующее, что он бросает в Майкла, это себя. Поцелуи — это, пожалуй, последнее, о чём Мартин сейчас думает, даже несмотря на то что он прижат к Майклу вплотную и уже хватается руками за его волосы. Оно выглядит в лучшем случае слегка удивленным, и это заставляет его злиться ещё больше, хотя ему казалось, что это уже невозможно. — Я спрашивал, — говорит Мартин (и отказывается плакать, не хочет, чтобы Майкл отвлеклось на то, чтобы попытаться его успокоить; ему отчасти хочется продолжить швыряться в него книгами, пока он не вымотает себя), — и спрашивал тебя, есть ли что-то, о чем стоит волноваться, и ты говорило мне нет, а потом ты... — (он особенно неласково дёргает его за прядь волос), — потом ты—значит, это вот об этом я не должен волноваться? — Мартин, — говорит оно и— — Нет, — Мартин перебивает его, слыша этот успокаивающий тон, он не собирается позволить себя успокоить, или отговорить, или ещё что в этот раз, — никаких "Мартин", что бы ты там ни хотело сказать. Ты выпустишь её. Мне кажется, если я потеряю тебя—я этого не переживу, так что ты сейчас же её отпустишь, или я— Майкл обнимает его, и он не слишком против, потому что так и не решил, как должно закончиться это предложение, и его плечи трясутся, и его даже не волнует, что теперь он покрыт бог знает чем, и оно говорит: — Как пожелаешь, Мартин, — и он готов просто закричать в его грудь. — Хорошо, — говорит Мартин вместо того, чтобы закричать. — Я тобой очень недоволен, чтоб ты знало, — один из цветков легонько тычется ему в бедро. — И одеяло тоже. — Твоё мнение волнует меня больше мнения одеяла. — Оно единственное составляло мне компанию, пока ты было—чем бы это ни было—так что лучше бы тебе учитывать его чувства, — он отстраняется от Майкла (теперь ему очень нужен душ) и говорит: — Ну что, давай. Мисс Ричардсон. Сейчас, значит сейчас. За всей его злобой (и её у него предостаточно)(и рядом с Майклом он чувствует себя достаточно смело, чтобы её показать) есть только уже закрепившийся страх, беспокойство о том, что оно, возможно, снова упадёт, и на этот раз Хелен Ричардсон выйдет из двери, заменив то существо, которое успело стать его. Майкл смотрит на него с чем-то вроде обиды, но он не уступает. Ну и пусть это немного ранит его чувства. Мартин скрещивает свои руки на груди, замечает, как лоза из одеяла снова опутывает его ноги. Ох, они тоже трясутся, да? Его ноги, не лоза; ему кажется, она пытается не дать ему упасть. — Прямо сейчас, — соглашается Майкл после короткого молчания, во время которого становится ясно, что Мартин не собирается больше ни о чём с ним говорить, пока оно не закончит. Оно разворачивается и исчезает за жёлтой дверью. Мартин ждёт, и это ожидание каким-то образом одновременно менее и более ужасно, чем предыдущее. (Ему приходит в голову, что он не уточнил, куда её выпустить, возможно, ему стоит волноваться о том, как Майкл решит поступить?) Он гладит скопление лозы, обвивающей его ноги. Дверь открывается, и Майкл снова проходит через неё. Оно одно. — Где...— уже было начинает Мартин. — У больницы Сэйнт Томас, — отвечает Майкл, что гораздо более учтиво с его стороны, чем он ожидал. — Ладно, — говорит он. И затем: — Хорошо. Мартин повторяет: — Хорошо, — и его ноги воспринимают это, как негласное разрешение перестать работать. Он падает на (удивительно мягкое, учитывая шипы) одеяло и не возражает, когда Майкл прижимает его как можно ближе к себе. (А одеяло немного возражает, и Мартин его не поправляет. Уж это-то оно заслужило).