что-то дивное и необычное

Мартин очень, очень не хочет идти на работу. Он практически уверен, что сейчас держится на одном часе сна и остатках ужаса, которые отказываются поскорее проваливать, потому что страх уже пробрал его до костей и поселился там, для него более естественно быть напуганным, чем нет. Чай, который Майкл заваривает ему, помогает. Отчасти тем, что он настолько отвратительный, что Мартин им давится. Майкл ещё не научилось делать чай. Зато наконец разобралось с тем, как не сжигать тосты: они вышли съедобными и намазаны толстым слоем джема, и он продолжает жевать один, пока заваривает новый чай, не обращая внимания на то, каким несчастным взглядом оно его за это одаривает; Мартин пока ещё не пришёл к тому, чтобы снова смягчиться в отношении Майкла. После душа он чувствует себя достаточно чистым. Но его сонный, растрёпанный внешний вид с тёмными кругами под глазами никуда не исчезает. И боль во всём теле тоже. Будь Мартин в настроении получше (о, ему стало легче, это точно, и позже он наверняка будет рад, что мисс Ричардсон больше не пробивает себе дорогу через все зеркала Майкла, и не сеет хаос, и не умирает, Блэквуд, следи за со своими приоритетами)(только вот ему не кажется, что она всё ещё умирала, ему кажется, она сама уже перешла к чему-то вроде убийства, так что голос разума, и нравственности, и совести срабатывает не так хорошо, как мог бы), то, вероятно, был бы даже рад какой-то из этой боли, тем частям, которые точно остались после того, как Майкл его выебало. Всё остальное — от того, как Мартин сидел и ждал, когда оно очнётся, так что у него достаточно напоминаний обо всём, что Майкл с ним сделало и напрямую, и косвенно. А ещё его большой палец всё ещё болит. И опять же: ему не хочется идти на работу. Ещё меньше ему хочется звонить Джону и врать, придумывать оправдание, почему он не придёт, особенно учитывая обстановку в Архиве в последнее время. Вдруг Джон и Тим снова поссорятся, а его не будет там, чтобы вмешаться—"Ну и пусть", — говорит одна ворчливая его часть, —"они не дети, могут сами разобраться", — только Мартин уверен, что Мелани будет подначивать их смеха ради, и не знает, что сделает Базира, так что лучше уж ему быть там. Кроме того, день ужасов работы и погони за Цирком сможет улучшить его настроение; он уверен, что день дома с Майклом точно не сделает того же. Мартин завтракает тостами и чаем, проверяет, что любые следы на его коже (от зубов или чего ещё) прикрыты одеждой; он гладит одеяло, говорит: — Спасибо, ты очень помогло, — и выходит через входную дверь. Майкл издаёт неразборчивый звук и следует за ним: — Будет быстрее, если— — Я не хочу сегодня, — напряжение в его голосе настолько явное, что того и гляди ударит током. Оно больше не возражает. Вообще больше ничего не говорит, молчит весь путь до станции, и в метро, и большую часть дороги до Института; тогда оно, наконец, произносит: — Мартин, — мягко и почти настолько же угрюмо, как он ожидал. — Что? — у него получается заставить свой голос звучать так же раздражённо, как ему и хотелось, когда он видит удручённое выражение на лице Майкла, которое немного напоминает ему об одеяле...или всё должно быть наоборот? — Ты, — оно явно пытается подобрать слово и останавливается на: — Злишься, — и после небольшой паузы добавляет: — На меня. — Да, — соглашается Мартин. Что, он должен его успокаивать? Он не в настроении, — злюсь. — Это, — ему кажется, что если бы Майкл было из тех существ, которые неловко переминаются с ноги на ногу, то бы сейчас это делало, но так как Майкл это Майкл, оно задаёт свой вопрос, стоя совершенное неподвижно, — так и останется? Мартин думает, возможно ли, что он нашёл то, что пугает его чудовище. Он вдруг понимает, что до этого никогда—не злился на Майкла по-настоящему больше нескольких секунд, верно? Мартин проводит рукой по своим волосам: — Это пройдёт, но пока не прошло, ладно? Я очень испугался тогда, и я всё ещё злюсь, потому что ты меня не послушало, и я не могу понять, сожалеешь ли ты вообще или нет. — Вот как, — говорит оно. Это точно не те извинения, на которые он надеялся. Или не надеялся? Это было бы уже не то, когда он уже практически сказал, что надо делать. Майкл немного поджимает губы, будто пытается решить, есть ли ему ещё что сказать, и наконец передвигается вперёд (не шагает, скорее, сначала оно стоит там, а потом оказывается здесь раньше, чем даже мозг Мартина, более приспособленный к его—эм, мозгоебле, чем большинство, успевает это осознать) и целует его в лоб. — Я буду здесь. — Хорошо, — говорит он и хватается рукой за джемпер Майкла, словно собирается оставить там часть себя; затем Мартин заходит в Институт, уже немного опаздывая, потому что взял и позволил себе привыкнуть к тому, сколько времени занимает дорога на работу через жуткую дверь, то есть вообще нисколько. В Архиве его встречает хаос, потому что ну как же иначе. Он слишком устал для хаоса, но хаос не интересует, выспался ли он. Хелен Ричардсон здесь. Она сидит за столом Базиры (который раньше был сашиным, и за ним была вовсе не Саша, когда мисс Ричардсон приходила к ним в прошлый раз, это было переодетое чудовище, и ходило ли оно когда-нибудь к Алисе Блэйк в—ага, он слишком, слишком, блядь, устал) и завёрнута в непонятно откуда взявшееся одеяло (скорее всего, не из Хранилища Артефактов? Хотя...). Рядом стоит чашка чего-то, но она нетронута. Мартин бы сказал, что Хелен выглядит хуже, чем в последний раз, когда он её видел, только тогда она уже казалась почти до сметри измученной. Мартин больше удивлён, что её одежда изношена ещё не совсем в клочья; её босые ноги оставляют за собой кровавые следы, судя по ним, она нарезала по комнате неровные восьмёрки, пока кто-то её не остановил. Джон взял откуда-то стул и сейчас сидит рядом с ней, пока Базира и Мелани склонили свои головы над ведром, позаимствованным у уборщика, а Тим—появляется рядом с Мартином и говорит: — Ты как раз вовремя, — прежде чем тот вообще успевает осознать увиденное. — Ты так думаешь? — спрашивает Мартин; Джон бросает взгляд в его сторону, натянуто улыбается и снова переключает своё внимание на мисс Ричардсон, которая, как Мартин подозревает, нуждается в нём больше. Не то чтобы он ожидал, что вообще никогда её не увидит. Просто думал, что это будет не сегодня. Если Майкл оставило её у больницы Сэйнт Томас, то что она делает в Институте? — Это, эм. Мисс Ричардсон, да? Странное не то щекочущее, не то зудящее ощущение охватывает его разум; это что, та штука с ложью, обличает его собственное враньё, потому что Мартин притворился, что, возможно, кого-то не узнал? (Это, думает он, может стать просто невероятно раздражающим). — Ага, — Тим выглядит растерянным, что на самом деле довольно слабая реакция. — Это прозвучит ужасно, и бессердечно, и всё такое, но я, если честно, думал, что она уже давно мертва. Мартин отвечает многозначительным звуком, и на этот раз его новый внутренний детектор лжи оставляет его в покое: — Так что—эм—что произошло? — Это Джон и пытается разузнать, — говорит Базира, подошедшая к ним, пока Мартн не обращал внимания. — Я имею в виду этим утром, ну знаешь, до того, как я пришёл? — Посмотрим, — она задумчиво потирает свой подбородок. — Элиас пришёл первым сегодня утром... — В первый раз слышу, чтобы он вообще отсюда уходил, — перебивает её Мелани, подходя к ним и одновременно моя пол. Кровавые следы, в основном в виде носков и пяток, изредка целого отпечатка ноги, легко оттираются. ...и увидел, как она пыталась открыть парадный вход, — продолжает Базира, словно вовсе не услышав Мелани. — Затем пришла Рози, и они попытались убедить Хелен, что ей нужно к врачу и что она может вернуться после этого, если уж это так важно. Это не сработало, судя по всему, она сказала, что никуда не пойдёт, пока не поговорит с Архивариусом. Я пришла раньше Джона, повезло так повезло, так что приглядывала за ней какое-то время. Она просто не переставала говорить что-то о коридорах и про то, как бродила по ним, пока Джон не пришёл и не успокоил её, — Базира бросает многозначительный взгляд в сторону оживлённо жестикулирующей Хелен Ричардсон и сконцентрированного, уставшего Джона. — По крайней мере, настолько, насколько это вообще можно назвать "успокоилась". — И теперь она...что, даёт новые показания? Дополняет старые? — Что-то вроде того, — говорит Тим. Как она опишет то, что Майкл её отпустило? У Мартина появляется неприятная мысль о том, что Хелен будет бояться дверей всю свою оставшуюся жизнь, ожидая, что каждая из них будет той самой, что вернёт её обратно в коридоры, что она никогда не сможет поверить, что в этот раз выбралась навсегда. Хотя так и есть, потому что их с Майклом ждёт серьёзный разговор, если оно задумает поймать её снова, и что-то ему подсказывает, что в этот раз оно его послушает. — Джон будет недоволен, что мы все стоим тут и сплетничаем об этом, — говорит он. — Джон всегда всем недоволен, — говорит Мелани одновременно с тем, как Тим бормочет: — Ну и хорошо, — и Мартину остаётся только вздохнуть и вмешаться самому, чтобы спросить, может ли он чем-нибудь помочь; самое важное он уже сделал, и его совсем не задевает, когда Джон благодарит его и тут же отмахивается от его помощи. Мартин возвращается за свой стол, но сконцентрироваться для него сейчас просто невозможно, отчасти потому, что он не выспался, отчасти потому, что Хелен Ричардсон прямо тут и всё такое. Проходит ещё некоторое время, прежде чем Джон встаёт и сообщает им, что отведёт мисс Ричардсон в больницу Челси и Вестминстера; Мартин вызывается позвонить туда заранее вместо них. Мисс Ричардсон ненадолго замирает в сомнении перед дверью, хотя она и была открыта нараспашку всё это время и сквозь дверной проём прекрасно видно коридор подвала. Как только они уходят, разговоры возвращаются к своему обычному уровню громкости. Мартин—отчасти уже просто смотрит в одну точку, когда Тим спрашивает у него: — Что с твоей рукой? — Поранился, пока готовил, — говорит Мартин, не сомневаясь (и зевая), и его голова тут же начинает ужасно зудеть; он думает, есть ли у этой способности какой-нибудь выключатель.

***

Большую часть дня Мартин сидит как на иголках, ожидая, что Элиас вот-вот с презрением заявится в Архив и обвинит его в чём-то, что он, вероятно, действительно делал. Этого не происходит, а потом этого не происходит ещё немного, и он начинает задумываться, должно ли всё это ничего специально держать его в напряжении или Элиас вернулся к своим старым взглядам о том, что Мартин не стоит его внимания. Джон несколько раз пишет ему, чтобы дать знать о состоянии мисс Ричардсон, которая оказалась более обезвоженной, чем должно быть возможным для ещё живого человека, и явно не хочет, чтобы Джон уходил, поэтому он не уверен, вернётся ли в Институт сегодня. Когда Мартин передаёт последний момент остальным, Мелани потягивается и говорит: — То есть если я решу не заниматься работой, никто не начнёт меня за это отчитывать? — А конец света тебя недостаточно мотивирует? — Базира задаёт этот вопрос так, будто ей действительно любопытно, что Мелани ответит. — Не думаю что-то правда изменится от того, что я немного отлыниваю, — говорит она и указывает на Тима. — Вот как долго он занимался хрен знает чем? — Совершенно случайно, но я занимался именно тем, чем должен был, — замечает Тим. — Я просто делал это посреди ночи. Мелани отмахивается от его слов: — Неважно, сути это не меняет. Вы все не хотите пойти пообедать? — Я за, — Базира отвечает первой. — Нет, — возражает Мартин под вопросительным взглядом Мелани, хотя, возможно, ему и стоило бы пойти. Последнее, чего он хочет, это дать Элиасу шанс застать его одного, — я останусь тут, вдруг Джону что-нибудь понадобится. — Ну как же иначе, — говорит Тим; Мартин очень вежливо показывает ему средний палец, на что он смеётся. — Я не против пообедать. Итак: Мартин остаётся один. Примерно на три ("убедись, что всё чисто") минуты, прежде чем у него за спиной открывается дверь и Майкл говорит в равной степени обиженно и неуверенно: — Ты на самом деле остался ради Архивариуса? — Ага, — он поворачивается на своём кресле, чтобы взять Майкла за руку (его собственная больная рука ему за это спасибо не скажет) и потянуть вперёд, чтобы затем прильнуть щекой к его телу. Оно кладёт свою вторую руку ему на голову, цепляясь острыми углами за волосы, — ему правда может что-нибудь понадобиться. Но я догадывался, что ты придёшь, и я...— Мартин обдумывает, как бы лучше это выразить, — я не жалею о том, что сказал раньше, чтоб ты знало, всё, что случилось, было просто ужасно. Но я всё ещё хочу, чтобы ты оставалось рядом со мной. Я бы так не сердился, если бы не волновался о том, что ты перестанешь быть—таким, какое ты сейчас. — Да, — говорит Майкл, — я понимаю. Никто никогда не волновался обо мне раньше. — Тебе стоило догадаться, что я начну, — ворчит он. — Я волнуюсь обо всём остальном, конечно же ты не будешь исключением. Оно смеётся (что на этот раз в равной степени нравится Мартину и раздражает его) и наклоняется в то же время, как он поднимает на него взгляд (и, наверное, Майклу проще так сгибаться, когда у него явно нет рёбер), и оно целует его, или наоборот, в любом случае они целуются. (Он не хотел целовать его, пока Наблюдатель...эм, наблюдает, но сейчас это кажется правильным шагом.) После этого Мартин расчищает часть стола, чтобы оно смогло там сесть, и заставляет себя начать просматривать разные показания, попытаться сделать что-нибудь продуктивное. Он рассказывает Майклу о появлении мисс Ричардсон чуть раньше и что Джон сейчас с ней в больнице и спрашивает: — Как думаешь, она будет в порядке? — Не могу сказать, — говорит оно, широко разводя руками. — До этого ещё никто не оказывался снова на свободе после того, как так долго блуждал. Мартину нечего на это ответить. Он переключается (более-менее) на следующее имя, следующие показания, и вселенная, должно быть, специально подстраивает это, чтобы посмеяться над ним, потому что в них упоминают Майкла, и оно выглядит очень довольным собой; он пытается не чувствовать от этого прилива нежности («оно вредило кому-то ещё, Блэквуд»), но безуспешно, хотя, возможно, то, как оно проводит своей ладонью по его руке, как-то связано с этой неудачей. — Тебе тут нечем гордиться, — ругает он. Спустя довольно долгое время (остальные уже должны были вернуться с обеда, они что, решили удрать с остатка рабочего дня?) Майкл с пренебрежением хмыкает: — Ваш Архивариус возвращается со своими прихвостнями в придачу. Увидимся д— И Мартин не знает, почему кладёт свою руку на рукав джемпера Майкла и почему говорит: — Останься. Оно наклоняет голову вбок, выглядя удивлённым как никогда. Из коридора раздаётся шум, приближающиеся шаги и голоса: — Остаться? — Останься, — повторяет Мартин мягче и убирает свою руку, как раз когда Джон появляется в дверном проёме. Как раз вовремя для того, чтобы взгляд Джона остановился на Майкле (его сложно не заметить) и полуулыбка исчезла с его лица. Мартин весь напрягается. Он понятия не имеет, как всё пойдёт дальше. Что он знает, так это то, что уже устал врать. — Что, ты закончило изводить мисс Ричардсон и теперь переходишь на моих ассистентов? — говорит Джон сдавленным голосом, подходя к ним, пока за его спиной Мелани и Базира—эм, разевают рты. Мартин не может заставить себя взглянуть на Тима. Куда проще снова переключить внимание на Майкла. — Если ты закончило? — Более чем, — говорит Майкл с такой поддельной любезностью, что Мартин морщится. Его голос звучит ещё радостнее (потому что ну как же иначе), когда оно продолжает: — Мне не кажется, что я кого-то извожу, Архивариус. Разве я мешаю тебе, Мартин Блэквуд? — Эм, — он упирается взглядом в стол. Мартин совсем это не продумал. Но всё-таки, как говорится, назвался груздем...— я бы так не сказал, нет. Майкл дотрагивается до его подбородка, заставляет посмотреть себе в глаза (ох чёрт, ему обязательно вести себя вот так? "Тут виноват только ты сам"), проводит пальцем по его щеке, и он чувствует как в ней разгорается боль, чувствует как начинает течь кровь: — А сейчас? — Оставь его в покое, — говорит Джон уже с большей злобой, и Мартин даже не винит его за эту реакцию, особенно потому что Джон не знает всей ситуации, и в любом случае достаточно скоро он будет злиться ещё сильнее, только уже на самого Мартина. — Только, — говорит Майкл, уж слишком довольное собой, — если он меня попросит. — Майкл, — говорит Мартин, не уверенный, чего ещё он от него ожидал. Он не может заставить себя взглянуть в глаза Джону. Или кому-либо ещё. — Ты...— начинает было Джон. — Это совершенно тебя не касается, Архивариус, — оно одаривает Джона своим самым прищуренным взглядом, таким, от которого у Мартина всё начинает немного расплываться перед глазами, когда он на него смотрит. Майкл вытирает кровь с его щеки и ведёт себя достаточно прилично, потому что не облизывает свой палец. Или его лицо. Сейчас Мартин рад и таким мелочам. Только вот до того, как он успевает сильно нарадоваться, оно целует его, и он ведь лишь человек (по крайней мере, ему кажется, что это всё ещё так) (знал ли Джон, когда начал превращаться из человека в что-то еще?) (знает ли он теперь, когда сила Наблюдателя течёт сквозь него? увидит ли Мартина насквозь, когда наконец посмотрит?), у него есть свои слабости; то есть он целует Майкла в ответ, слегка дотрагивается рукой до его джемпера, даже не задумываясь об этом. Оно спрашивает: — Ты хочешь, чтобы я осталось? — Необязательно было так делать, — говорит он, краснея. — Нет, — соглашается оно, — но так куда веселее, — а Мартин вздыхает. — Ты не дал мне ответа. — Нет, — повторяет он, — со мной всё будет в порядке. — Я буду недалеко на случай, если тебе понадоблюсь, — говорит Майкл ему и бросает пренебрежительный, почти безразличный взгляд в сторону Джона. — До следующей встречи, Архивариус. Оно уходит, исчезает за своей дверью. Мартин находит упаковку влажных салфеток на своём столе и достаёт одну, чтоб протереть свою щёку, раз уж Майкл не успело подлатать его в это раз. (Что-то ему подсказывает, что это было намеренно.) Он всё ещё всеми силами избегает смотреть Джону в глаза. Не хочет увидеть, как Джон—увидит его. — Какого хуя, — говорит Мелани, — это было? — Рискну предположить, что это было чудовище, — говорит Базира, и у Мартина не получается сдержать вырывающийся из него порыв смеха. — Ага, — говорит он, — ты права. — Это та тварь, что поймала мисс Ричардсон, — говорит Тим; Мартин прекращает смеяться. — Мартин, — голос Джона звучит спокойнее, чем Мартин ожидал, учитывая ситуацию. Он всё ещё не может на него взглянуть. Вместо этого он смотрит на оставленную в невозможном месте дверь, такое же (или даже большее) предостережение, как и метка на его лице, — на пару слов. Сейчас же. — Всего на пару? — спрашивает Базира, и Мартину приходится сдерживать ещё один смешок, пока он поднимается на ноги. Ему нельзя, ему нельзя смеяться, сейчас неподходящее, блядь, время, и он случайно смотрит на Тима, а Тим глядит на него в ответ непонимающим взглядом, словно никогда не видел Мартина раньше, и это ужасно, ему стоило просто и дальше держаться за свои секреты и своё враньё, у него неплохо получается врать, как бы это его ни раздражало. — Не сейчас, — отвечает ей Джон и гаркает (это уже куда более похоже на то, что Мартин от него ожидал): — Мартин! Мартин бросается за ним в спешке и—погодите-ка. Он останавливается. Нет. Он возлюбленный чудовища, возлюбленный Майкла, он сталкивался с вещами и пострашнее, чем гнев Джона. Он не собирается унижаться. Не здесь. Однако Мартин всё равно следует за Джоном, но теперь, когда ему удалось это обдумать, совершенно спокойно, и закрывает за собой дверь кабинета, тут же замечая последовавшую за ним дверь Майкла на внутренней стене. Уголок его губ дёргается. Он знает, что это настолько же предостережение, насколько попытка Майкла сказать ему, что он может выбраться отсюда, когда пожелает. Мартин дотрагивается до метки на своей руке с безмолвной благодарностью. Джон не смотрит на него. Он смотрит на дверь, опирается рукой на свой стол для поддержки. Джон ничего не говорит, хотя Мартин и ожидал, что тот уже начнёт кричать. Может быть, он собирается с мыслями, чтобы быть уверенным, что прокричит их в правильном порядке, ничего не забыв. Однако когда Джон наконец начинает говорить, то делает это на удивление умоляющим тоном: — Что, — произносит он, и этот вопрос нахлынывает на Мартина ещё до того, как Джон успевает его полностью задать, — оно с тобой сделало? — Ничего, о чём я не просил, — отвечает Мартин коротко и честно (не то чтобы у него есть выбор в том, говорить ли правду), и думая о том, как Майкл строило свой песчаный замок в Португалии, какой это был приятный день. — У тебя кровь, — говорит Джон твёрже, но всё ещё умоляюще. Мартин выдыхает, что довольно близко ко вздоху: — Полагаю, прямо сейчас можно было обойтись и без этого. Джон издаёт неразборчивый и встревоженный звук: — О чём ты—прямо сейчас? Ты же знаешь, что это за существо. Что оно делает. — Знаю, — соглашается Мартин. — И получше тебя, или ты думаешь, что столкнулся с ним дважды и уже стал экспертом? Джон всё ещё отказывается на него посмотреть: — Тогда как долго это уже продолжается? — Я не следил. Прилично. Как минимум несколько месяцев, — он делает паузу и без какой-либо достойной причины добавляет: — Оно хочет снова взять меня в Японию еще через несколько, осенью. Вот это наконец привлекает всё внимание Джона к нему: — Оно хочет что? — Снова взять меня в Японию, — повторяет Мартин. — Оно брало тебя в Японию до этого? Зачем? — Оно взяло меня в Японию, — говорит он достаточно терпеливо, учитывая, что чувствует, как ответ вытягивают из него, и то место на его руке безумно чешется, — потому что подумало, что я захочу там побывать, и не ошиблось. Джон уставился на него, на его лице нечто между удручённостью и гневом: — Так вы что— — Вместе, — отвечает Мартин, не давая ему закончить вопрос. — Мы вместе. — Ты—как много ты рассказал ему о...— он жестом показывает на всё вокруг них, и Мартин не хотел засмеяться, он точно не хотел, чтобы это чувство презрения, ну, вообще существовало. — Мы не говорим о тебе. Иногда мы разговариваем о Неведении и о том, сколько в нашем мире всех этих чёртовых чудовищ. Оно хочет остановить Цирк так же сильно, как и мы. То есть оно же не хочет, чтоб Цирк захватил мир. — Оно использует тебя, — говорит Джон, и Мартин знает, что он старается не обращаться к своему старому тону, так и кричащему: "Мартин — дурачок, за которым нужно приглядывать", — только, должно быть, к нему очень легко вернуться, ведь вот же он, так же ясно слышимый, как и всегда, хотя теперь он звучит ближе к искреннему беспокойству, словно Джону действительно есть дело, и это приятно и всё такое, но—утомляет и, если честно, бесит. — Ага, — говорит Мартин своим самым испепеляющим тоном, которому, конечно, не сравнится с тоном Джона, но дело не в этом, — уверен, Майкл заваривает мне отвратительный чай и трахает меня, — (он старается не замечать выпученных глаз Джона, но безуспешно), — и защищает меня от всего, что постоянно пытается меня убить, и никогда не спрашивает у меня ничего об Архивах, потому что оно использует меня, чтобы насолить тебе или—типа того, — (Ну да, "типа того", не очень-то испепеляюще). — Хочешь знать, что Майкл о тебе думает? На самом деле? Что ты скучный. И всё! Ему нет дела до тебя или Смотрящего, если не считать того, как с ним связан я. — И всё? — говорит Джон почти, но не совсем, с сомнением, и, судя по всему, это считается за вопрос, потому что Мартин чувствует, как начинает говорить: — Ещё оно приревновало меня к тебе, и мне пришлось убеждать его не убивать тебя, но да. Он вздыхает. Довольно громко. — Всё, что я объяснил вам, я узнал от Майкла. Это куда как больше, чем Элиас когда-либо рассказывал кому угодно из нас. Майклу нравится, когда мы вместе, ему действительно нравлюсь я, это гораздо больше, чем я могу сказать о...— глубокий вдох. — Нет, не суть. Суть в том, что у меня есть чудовище и я не собираюсь от него отказываться, и неважно, что ты, или Элиас, или та штука, — он показывает пальцем на потолок, — думаете. — Если Майкл такое расчудесное— — Этого я не говорил. — Тогда почему оно заставило тебя скрывать это так долго? — Это было моё решение, — огрызается Мартин, раздражённый этим ложным обвинением. — Я всегда собирался сказать вам, но я хотел сам решить когда, — он массирует свою переносицу. — Я не планировал сделать это вот так, конечно. Джон, к его огромному удивлению, ничего не говорит. Он выглядит немного растерянным. — Я пойду домой на сегодня, — решает Мартин, двигаясь в сторону двери, которая приведёт его туда, — дам тебе время подумать. — Я тебя не отпускал, — говорит Джон довольно резко, но каким-то образом совсем без пыла. — Полагаю, что нет, — Мартин кладёт свою руку на дверную ручку и обнаруживает, что она, как всегда, тёплая на ощупь. — Послушай, Джон, Элиас только и делает—и всегда только и делал—что скрывает всё от нас. Даже то, что случилось с Сашей. А Майкл говорит мне правду. Так что, кому ты доверяешь, мне, — спрашивает он, думая, что это совершенно обоснованно с его стороны, — или Элиасу? — Я доверяю тебе, — говорит Джон, во всём его лице читается напряжение, — но это существо— — Ты доверяешь мне, — говорит Мартин с бледной улыбкой, — ты просто думаешь, что я идиот. — Это не то, что я— — Сказал, знаю, — говорит Мартин беззлобно. — Чем бы ещё Майкл ни занималось, но оно делает меня счастливым. Я никогда не мог позволить себе этого раньше. Я пойду домой, ладно? И он проходит через свою дверь, прежде чем Джон успеет убедить его остаться.