что-то дивное и необычное

Мартин (опять, и совершенно никого этим не удивляя) очень, очень не хочет идти на работу. У него пока нет желания разбираться с кем-либо из них вживую, он не готов к целому дню, полному вопросов, и недоверия, и, вероятно, попыток Дейзи прикончить его, если Базира позвонила ей и сказала возвращаться (он не боится её, просто Майкл обязательно вмешается, и это будет кошмаром сразу в нескольких смыслах). И это ещё не говоря о том, что Элиас наверняка что-нибудь выкинет. И, он думает, судя по тому, что никто ещё не связался с ним, они готовы к этому не больше него. Что ж, ладно: Джон не звонил. Мелани позвонила разок, но не оставила ничего на автоответчике, а ещё Тим, который даже оставил что-то, хотя это и были всего лишь тяжелое дыхание и неловкое: "Я не..." — а затем сбросил, явно решив, что это была плохая идея. Он не взял трубку, когда Мартин попытался дозвониться до него. Почему-то он ожидал большего. Думал, что Джон будет звонить снова и снова, пока Мартину не придётся отключить телефон. Может, Джон и сам ещё пытается всё осмыслить, или он вернулся в больницу, чтобы сидеть там с мисс Ричардсон. Мартин не знаком с остальными, не считая Тима, достаточно хорошо, чтобы гадать, что они думают по поводу него и его—того, что они увидели вчера. (Элиас и его неизбежные отвращение и злоба не в счёт). Так что да, он, как и раньше, не хочет идти на работу. Но в этот раз он прижимается щекой к груди Майкла и говорит: — Думаю, сегодня я останусь дома. — Неужели? — оно проводит пальцем по его боку, щекоча его, и Мартин, смеясь, отпихивает его коленом: — Прекрати. — Не представляю, с чего бы мне это делать, — говорит Майкл и делает так снова, так что Мартину остаётся промычать что-то в возражение и залезть на него, чтобы отвлечь поцелуем. Это срабатывает. Он наклоняется назад, всё ещё сидя на его бёдрах (его щёки горят от мысли о вчерашнем)(об этом невозможно не думать, когда Мартин всё ещё чувствует приятную, напоминающую боль, с которой он запретил Майклу что-либо делать)(и он уверен, что оно тоже знает, что сейчас у него в голове, видит это по улыбке, в которой расползаются его лживые губы), и смотрит на него. Мартин чувствует безумный восторг от того, что знает, что Майкл тоже его любит в лучшем смысле, как что-то вроде Майкла вообще может любить. — Я позвоню и скажу, что не приду, — решает он, потому что так бы сделал ответственный человек, и хотя со стороны Элиаса было бы глупо предъявлять что-то об отсутствии у него профессионализма, но он ведь говорит об Элиасе и Институте, и это всё правда безумно и глупо, так что...Мартин достаёт свой телефон, снова плюхается рядом с Майклом (оу, у его тела есть серьёзные претензии к резким движениям сегодня, теперь остатки боли в его руке кажутся едва заметными) и набирает основной номер Института, потому что он ровно настолько трус, чтобы не хотеть написать Джону, как обычно. Рози берёт трубку, потому что Рози, кажется, обладает удивительной способностью всегда быть на своём рабочем месте, чтобы принимать звонки, даже если кто-то звонит за час до того, как её рабочий день вообще начинается; ему кажется, что если бы он вошёл в здание Института прямо сейчас, вместо того, чтобы звонить, то за её стойкой было бы пусто, а если бы позвонил ей, стоя прямо там, то она бы ответила, несмотря на своё отсутствие. Эта мысль казалась бы более абсурдной, если бы, ну знаете, вся его жизнь не была такой. — Это Институт Магнуса, я Рози, куда я могу вас направить? — Это Мартин, — говорит он и едва слышит, как она тихо ахает. Ему любопытно, что же всем, кто не работает в Архиве, рассказали о вчерашнем. — Просто хотел дать кому-нибудь знать, что меня сегодня не будет. — Эм, — говорит она, — я...передам Элиасу. У тебя была назначена с ним встреча на сегодня. — Ну как же иначе, — Мартин кладёт трубку, смотрит на Майкла, сейчас больше похожее на трясущуюся от смеха кучу кудрей, и говорит: — Не понимаю, что такого смешного. — Ты, — предсказуемо отвечает оно. — А ещё говорят, что романтика мертва, — вздыхает он и затем говорит: — Я встаю, — и начинает делать именно это. Мартин успевает добраться до края кровати, прежде чем фрактальный завиток обвивает его запястье; он совсем крошечный, тонкий как какая-нибудь несчастная травинка, но от этого в нём не становится меньше силы (почти во всех частях Майкла есть сила)(и именно поэтому Мартин не очень-то боится того, что Элиас может задумывать сделать), и он оттягивает его руку назад. — Или ты мог бы, — уговаривает Майкл, его губы едва дотрагиваются до тыльной стороны этой руки, — остаться в постели. — Я хочу в душ, — говорит он, скорее, чтобы посмотреть, как оно ответит, чем потому, что так уж сильно настроен на душ. Ему правда нужно помыться, у него не дошли до этого руки вчера, и теперь от него, к его сожалению, пахнет смесью секса и крови, и не то чтобы это ужасно, но немного мыла ему бы всё равно не помешало. (Вообще-то это и правда ужасно, он не должен притворяться, что это не так). Майкл выглядит разочарованным, его тело как бы проседает в некоторых местах, так что становится очевидно, каких костей у него нет сегодня, пока Мартин не убирает свою руку и не говорит: — Ну что, пойдём. Оно смеряет его взглядом, теперь выглядя растерянным или, по крайней мере, настолько, насколько это для него возможно: — Куда пойдём? — В душ со мной, — говорит он терпеливо. — Там хватит места. Ладно, это неправда, и от неё у него всё покалывает. В душе достаточно места для одного и с большой натяжкой, возможно, для двоих, если бы один из этих двоих не был таким огромным, как Майкл, но Мартин всё равно готов попытаться; он что, должен быть против того, чтобы немного обжиматься в душе с существом, которое уже дважды как следует его выебало? А ещё после этого предложения по лицу Майкла неспешно расползается улыбка, и Мартину это очень нравится. Он включает воду, не волнуясь о температурных предпочтениях Майкла, потому что почти уверен, что оно может выбирать, хочет ли испытывать жар и холод вообще, и пока он ждёт, когда нагреватель сделает свое дело, то неосознанно проводит пальцем по тем местам, где Майкл разрезало его кожу; Мартин понимает это, только когда оно повисает на нём и мурчит: — Тебе хочется, чтобы я оставило тебе ещё, милый? Его член дёргается, несмотря на то что он говорит: — Не прямо сейчас, — и немного разочаровывается в себе, когда это этой лжи у него тоже всё зудит. — Тебе не придётся отмываться в душе, — ласково уговаривает его Майкл, и Мартин прикусывает свою нижнюю губу, — я буду нежным. — Не будешь, — возмущается он, хотя потому ли, что это настолько очевидная ложь, что она даже не заслуживает покалывания, или потому, что ему не нравится мысль о том, что оно будет нежным, никого не касается. И это совсем неважно, потому что когда они становятся под душ (ну, Мартин стоит под душем, Майкл слишком высокое и вообще слишком, чтобы поместиться там вместе с ним), то он не возражает, когда оно берёт его член в руку. Оно начинает двигать ей, и у Мартина чуть не подкашиваются колени, и ему приходится ухватиться за плечи Майкла, чтобы не поскользнуться. С губ Мартина слетает мягкий, невозражающий звук, когда пальцы Майкла впиваются в его бедро и спину. Оно говорит: — Вот так, — и у Мартина едва выходит прижать его губы к своим, чтобы заставить его замолчать, хотя он прекрасно знает, что если бы оно хотел продолжать говорить и во время поцелуя, то смогло бы. Но Майкл понимает его намёк и просто целует его, медленно, и тщательно, и так глубоко, что у него кружится голова, пока его кровь стекает по одной руке Майкла, а предъэякулят по другой, и в общем чувствует себя застигнутым врасплох этим, такими незначительными вещами. Оно отпускает Мартина, чтобы он сделал полноценный глубокий вдох, только когда ему уже становится сложно не дышать, его член подёргивается в непрерывно движущейся руке Майкла от своего оргазма. Такое чувство, что у него внутри не осталось костей (в гораздо менее буквальном смысле, чем у некоторых нелюдей, находящихся сейчас в его душе), потому что они превратились в желе, и он ворчит: — Как я должен мыться, если я ног не чувствую? — уткнувшись в волосы Майкла. — Эти вещи как-то связаны? — пальцы Майкла скользят по его спине, переплетаясь в процессе. — Ты бы поняло, если бы было человеком. Оно улыбается ему своей совсем не человеческой улыбкой и отвечает: — Но тебе же нравится, что я не человек. — Разве? — Мартин неоднозначно хмыкает и смеётся, когда Майкл издаёт недовольный звук. Он всё-таки доходит до того, чтобы помыться, пока оно смотрит на него так внимательно, что Мартин удивлён тому, что от этого не чувствует себя неловко; вместо этого он в основном чувствует себя желанным. Мартин уговаривает Майкла встать под душ, чтобы суметь намочить его волосы; он уже знал, какие они длинные, эти непослушные Спиральные кудри, ниспадающие ниже плечей Майкла, даже когда сухие, а, взглянув на них мокрыми, Мартин понимает, что они совершенно невероятны: — Ты никогда их не мыло, да? — Это совсем не обязательно, — говорит оно, что, конечно, так, но... — Дашь мне как-нибудь попробовать? — его шампунь не подойдёт для таких кудрей (а какой вообще подойдёт?), его собственные не идут ни в какое сравнение, но мысль о том, чтобы повозиться с волосами Майкла его очаровывает. — Можешь делать всё, что пожелаешь, — говорит оно вот так просто, и Мартин решает, что то, чего он желает прямо сейчас, это поцеловать его. К тому времени, как они всё-таки выбираются из душа, кожа на ладонях Мартина уже порядком сморщилась, и он уверен, что это Майкл ответственно за то, что вода оставалась горячей так долго. Мартин делает обычные скучные вещи, чистит зубы и всё такое, и когда берёт свой телефон, то, наконец, видит несколько пропущенных от Джона. После одного из них осталось сообщение на автоответчике. — Мартин, — говорит Джон, а затем молчит так долго, что Мартин поражён, как автоответчик вообще ему это позволил, — я просто беспокоюсь о тебе. — Лжец, — шепчет Мартин, даже несмотря на то что его...штука никак не возражает. Наверное, она не работает на записанные голоса. Он знает Джона, знает, что тот будет злиться, потому что Мартин намеренно скрывал что-то от него, пока Джон защищал его от Элиаса, он знает, он даже думает, что заслуживает этого; но ему не кажется, что он мог поступить как-то иначе. — Мартин, — говорит Майкл, и он поворачивается на его голос, видит, что оно так же совершенно спокойно, как когда появилось перед ним впервые, — что-то не так? — Нет, — говорит Мартин, игнорируя эту зудящую ложь в пользу светловолосой, — думаю, всё будет в порядке, — («Нет, не думаешь», — говорит зуд. Ему правда надо найти где-нибудь выключатель). — Хочешь не попить чая? Майкл молчаливо соглашается. Рядом с раковиной на кухне он находит паука. Не слишком большого, размером, может, с два ногтя и с длинными ногами. Мартин говорит: — О, привет. Тебе место на улице, — но не озабочивается этим сразу же, сначала достаёт пару кружек, ставит чайник, чтобы тот сделал своё, и— — Ты что делаешь? Майкл стоит у раковины в грозной позе, подняв руку, словно собираясь расплющить неподвижного паука: — Избавляюсь от вредителя. — Это просто паук, я сейчас вынесу его на улицу, тебе не нужно убивать его. — Это создание Паутины, Мартин, — говорит оно резко и обиженно, и он переваривает это, чувствуя как его наполняет отчаяние. — Ты же не хочешь сказать, что все до единого пауки в мире— — Да. Лицо Мартина омрачается: — Но мне нравятся пауки. Лицо Майкла мелькает между нахмуренным и не-лицом. Оно говорит: — Возьми свои слова назад. — Но мне всегда нравились—ты что дуешься? — Нет, — говорит Майкл тоном, намекающим, что оно, бесспорно, дуется. Вот это, думает Мартин, по мнению Джона, ведёт с ним какую-то затяжную игру. Чудовище на его кухне, обидевшееся на то, что он посмел любить пауков. Вот только, если они все существа Паутины уже только потому, что существуют... Мартин крепко зажмуривается и удручённо говорит: — Если ты собираешься его убить, то сначала вынеси его из квартиры. Майкл хватает паука с тумбы слишком быстро, чтобы глаза Мартина смогли за этим уследить, разворачивается и уходит, довольно раздвинув плечи. Мартин угрюмо переходит к тому, чтобы сделать себе тосты и, после того как чайник засвистит на него, заварить чай. Откуда он должен был знать, что все пауки были связаны с какой-то великой силой Страха—ладно, можно было и догадаться, после того как Майкл рассказало ему о Матери Марионеток, это же паутина, весь смысл как бы в том, что в ней всё связано, но ему всегда было уютно рядом с пауками; Мартин думает, говорит ли это что-то о другом пути в жизни, на который он мог бы случайно наткнуться, и решает больше об этом не думать. Он и так застрял между Наблюдателем и Вьющимся Обманом, и (господи помилуй) с ним пытается подружиться слуга Падающего Титана, с него уже хватит. — Я не убило его, — заявляет Майкл по возвращении, звуча вполне довольным собой. В ответ на это Мартин хлопает глазами. — Нет? — Я оторвало одну из его ног, — продолжает оно весело, — и позволило ему уползти к своей хозяйке, чтобы дать остальным знать, чтобы они держались подальше от тебя. Возможно, она послушает. Возможно нет. Создания Паутины привыкли, что их махинации помогают им получить желаемое. — Хозяйка, — говорит он, стараясь не задумываться о том, как это жестоко, отрывать паукам ноги. Отрывать ноги кому угодно, если уж на то пошло? — То есть— — Аватар, — говорит Майкл. — Как ваш Архивариус, или...Майк, — (Оно, кажется, задумывается, прежде чем сказать это), — для Титана. Аннабель, я полагаю. Это имя кажется ему знакомым: — Не Аннабель Кейн? Майкл кивает: — Она уже давно исполняет волю Паучихи. Мартин обдумывает это, пододвигая одну кружку к Майклу, чтобы оно могло изображать, что пьёт. Он откусывает небольшой кусок тоста, прежде чем сказать: — Ты рассказало мне о своём Скульпторе раньше. — Верно, — соглашается Майкл. — И он был неединственным, да? Прямо как Элиас неединственный слуга Наблюдателя, а Майк неединственный слуга Бескрайнего, потому что у нас ещё были показания о том старике Фэйрчайлде, так что у тебя наверняка были—другие? — О да, — говорит оно; какое-то возмущение просыпается внутри Мартина от наслаждения в этих словах, — остаются те, кто преданны мне, даже после срыва нашего ритуала Гертрудой Робинсон. Страх всегда был частью мира, он никуда не исчезнет, как и мы, как и наши последователи. Это, думает Мартин, просто невероятно какой пиздец. Он не понимает, как можно сделать выбор вредить людям, превратить это в смысл своего существования. — Точно. Но просто, эм, — Мартин делает паузу, засомневавшись. — Ты же знаешь, что я не хочу поклоняться тебе. — Да? — Майкл наклоняет свою голову вбок, водя большим пальцем по краю чашки. — Поэтому я и не могу по-настоящему украсть тебя у твоего хозяина. Мы уже обсуждали это. — Я просто хотел убедиться, что ты правда не против, — говорит он, чувствуя себя глупо, впрочем, ничего нового. — Я не хочу делать из тебя кого-то не такого, какой ты есть сейчас, Мартин Блэквуд, — говорит оно с удивительной серьёзностью. — Ты не предназначен для того, чтобы нести людям вред. Я бы не стало изменять этого в тебе. Скульптор был моим самым преданным слугой в своё время, да, но он был совсем не таким, как ты. И его преданность была совсем не такой, как твоя. — Чертовски на это надеюсь, — ворчит Мартин в свою кружку. — Ты ревнуешь? — изумление вытесняет люблю серьёзность из голоса Майкла. — Заткнись, с чего бы мне вообще ревновать, — говорит он, даже если и правда немного...но это не ревность, ясно! Наверняка это что-то ещё, потому что Майкл же не целуется со своими последователями, или культистами, или кто они там, не показывает им мир, и не избавляет их от кошмаров (если у кого-то вроде них вообще могут быть кошмары), и не убивает других существ, угрожающих им, с лёгкостью, и— — Я уже говорило тебе, — начинает оно, вместо того, чтобы любезно заткнуть свой рот, — что никогда не испытывало ничего подобного тебе. Мне не нужно, чтобы ты поклонялся мне, — Майкл делает паузу, крутя свою кружку в руках. — Я готово поклоняться тебе. Мартин практически вдыхает свой чай. Вполне возможно, что его сердце останавливается секунд на десять: — О боже, — говорит он, ставя свою кружку в сторону, чтобы спрятать своё лицо руками, — ты не можешь просто так говорить такие вещи. — Почему нет? — Потому что это—потому что ты— Как Мартин вообще может объяснить это так, чтобы оно поняло? Майкл убирает его руки с его лица, появляясь рядом с ним с уже привычной неожиданностью, и Мартин не хочет смотреть на него, он слишком, блин, смущен, но оно наклоняется и целует его, при этом говоря: — Это и есть поклонение, разве нет? — и знаете что, если Мартин упадёт замертво прямо здесь, то это будет исключительно вина Майкла, и Джон подумает, что оно просто-напросто его убило, и Мартину придётся отправить какое-нибудь унизительное послание с того света, чтобы сказать: "Не дури, оно просто говорило милые вещи, и я помер," — и он беспомощно смеётся в его губы, пока эта череда бессмыслицы вытесняет любые разумные мысли из его головы. Что вообще такое разумные мысли? Когда они были у него в последний раз? Он отстраняется достаточно, чтобы сказать: — Может и так, — и: — Я очень тебя люблю, — и Майкл одаривает его своей самой жуткой улыбкой, проводит пальцем по его нижней губе, и Мартин прижимается к его руке. Затем он говорит: — Не хочу портить момент, — (что Майкл вообще знает о таких моментах? наверняка оно о них читало), — но я ещё не допил свой чай. — Я вовсе тебя не держу, — говорит Майкл шутливо, и Мартину едва удаётся не вздохнуть и не сказать что-нибудь вроде: "Ты невыносимо". Оно кладёт свою руку ему на бедро, приобнимая его. — Ты не хотел бы сходить куда-нибудь, раз уж не идёшь на работу? Мартин делает глоток, наверное, пытаясь что-то доказать, он сам не знает: — Нет, давай посидим дома. Мы всё ещё не доиграли ту партию в шахматы.