что-то дивное и необычное

Джон звонит ещё раз вечером, когда голова Майкла лежит у Мартина коленях, и он пытается не запинаться, пока читает вслух стихи, что было бы гораздо проще, если бы оно не настояло, чтобы он читал свои. В одиночестве зачитывать их магнитофону — это одно (хотя теперь, когда Мартин знает то, чего не знал тогда, это кажется куда хуже), а читать Майклу — совсем другое (казалось бы, это не должно быть такой проблемой, оно ведь не знает ничего о размере, или схемах рифмовки, или ритме—), и он запинается через слово, особенно когда Майкл лениво проводит своим большим пальцем по его бедру. Мартин даже почти рад отвлечься на телефон. Он просто смотрит на экран в течение двух гудков. Стоит ли ему ответить? Одна его часть говорит да, а другая предпочла бы запихать телефон под подушки на диване и сделать вид, что он не услышал; то, как Майкл смотрит на него, тоже не помогает. Джон подумает, что случилось худшее, если Мартин не возьмёт трубку; Джон, без сомнений, думает, что худшее уже случилось, что ещё он мог подумать. — Джон, — говорит Мартин. — Ты в порядке? — напряжение в его голосе более чем очевидно. Этот вопрос навязывается, пытается за что-то зацепиться, но безуспешно. — Я и раньше был в порядке, — Мартин кладёт свою свободную руку Майклу на лицо, чтобы убрать непослушную кудряшку от его недовольных губ. Оно кусает его, обнажает свои зубы в крайне очевидной угрозе, от которой он только закатывает глаза. — Разница между сегодняшним днём и последними несколькими месяцами лишь в том, что теперь ты знаешь, что сидит со мной дома. Уверен, Элиас доволен, что оказался прав. — Элиас в ярости, что я отказывался расспросить тебя как следует раньше. Мартин улыбается, хотя Джон этого и не увидит. А Элиас, наверное, сможет. (Или, возможно, нет? Он же всё-таки не смог подтвердить вмешательство Майкла самостоятельно. Может, поэтому оно и называется Искажением): — А ты? Джон заметно удивляется: — Что я? — Злишься, — говорит Мартин, — что не спросил у меня правду. Джон молчит так долго, что Мартин даже думает, что тот бросил трубку: — Я ещё не решил. — Ладно, — говорит Мартин; это более справедливый, спокойный ответ, чем он ожидал. — Я побуду дома несколько дней, пока всё немного не уляжется. Наверняка ты ещё занят с мисс Ричардсон. Если кто-нибудь из вас сможет убедить Дейзи не вламываться в мою квартиру, то— Джон издаёт хрипящий звук, имеющий что-то общее со смехом: — Я постараюсь. Но мне не нравится, что ты остаёшься с ним совсем один. Майкл, будучи гнусным, подслушивающим созданием, выхватывает у него телефон и нараспев говорит: — Я постараюсь не сломать его, Архивариус. Мартин взвизгивает. Его слух не такой чуткий, как у Майкла, поэтому он разбирает только невнятные возмущённые звуки из динамика, прежде чем вырывает свой телефон обратно. Он шлёпает Майкла по плечу, сердито смотрит на его дурацкое (великолепное) ухмыляющееся лицо: — Не слушай его, — говорит он, — оно ведёт себя как придурок, просто потому что ты ему не нравишься. — Это чувство, — говорит Джон, — полностью взаимно. — Я знаю, — вздыхает Мартин, несмотря на все свои усилия. — Скоро увидимся, доброй ночи. Он завершает звонок, прежде чем Джон успеет возразить, отбрасывает телефон в сторону и резко тянет за одну кудряшку: — У меня всё было под контролем, спасибо, твоё участие было совсем не обязательно. — Я знаю, — Майкл лениво пожимает плечами, явно ни о чём не жалея. — Но мне всё равно захотелось дать вашему Архивариусу повод понервничать. — Иногда ты просто невыносимо, — ворчит Мартин без искренней злобы, запрокидывая голову на спинку дивана и прикрывая глаза рукой. Майкл смеётся, потому что Майкл, как он уже сказал Джону, придурок, а затем садится прямо, чтобы обвить его шею своими длинными руками и уткнуться в неё: — Ты продолжить читать мне? — Не могу, пока ты жмёшься ко мне, — говорит Мартин, не задумываясь запуская пальцы в его волосы, пока оно перекидывает ногу через его бёдра и его колени оказываются по обе стороны от них; это кажется немного непривычным, то, что Майкл садится ему на колени. Но ему это нравится, и ещё больше, когда оно целует его своими ловкими, колючими губами, и его руки сжимают Мартина ещё крепче в то же время, как оно запускает свой язык в его рот. Он чувствует, как что-то легонько дотрагивается до его спины, и не сразу осознаёт, что это стебелёк из одеяла проскальзывает под его кофту. Это достаточно щекотно, чтобы он засмеялся Майклу в губы, после чего оно отстраняется и мрачно смотрит на одеяло. — Это же буквально ты, — напоминает ему Мартин, — ты просто не можешь ревновать меня к нему, и я не дам тебе его разорвать или вобрать обратно в себя, или что бы ты там сейчас не подумало. Оно мне нравится, и в его существовании ты можешь винить только себя. Майкл покусывает его нижнюю губу и говорит так, словно надеясь, что сумеет его переубедить: — Я могу сделать тебе новое, если пожелаешь. — Я хочу это, — говорит он, и что бы этот цветок не делал с его с спиной, Мартин думает, что это можно считать чем-то вроде поглаживания. — Оно отличный собеседник. Майкл прячет своё лицо в его волосах, всё ещё издавая недовольные звуки: — Почитай мне, — просит оно снова. — Я же уже сказал, что для этого тебе нужно с меня слезть. — Но я не хочу. — Либо одно, либо второе, выбирай, — он подталкивает Майкла в его ненастоящие ребра, и оно всё же двигается (с явной неохотой), чтобы снова улечься головой на его колени. Мартин поднимает свои упавшие стихи и смеётся над тем, какое лицо Майкл делает, когда ещё один стебель из одеяла обвивает его запястье, и ничто за пределами этого ветхого старого диванчика не имеет значения; он так, так счастлив.

***

Следующим утром Мартин (примерно одну пятую секунды) обдумывает мысль всё-таки пойти на работу. Покончить с этим, разобраться с самым сложным, но одна ужасная, самодовольная его часть хочет побесить Элиаса тем, чтобы не показываться, пока Мартин сам того, чёрт возьми, не пожелает (он винит за это Майкла) (а ещё Элиаса, за то, что он такой самодовольный злой мудень), так что он выходит из душа и зовёт Майкла: — Как тебе Лондон? Оно проскальзывает в комнату из коридора, выглядя крайне озадаченно: — Что именно в Лондоне? Это место, и оно наполнено людьми, и один из них даже стоит внимания. Щёки Мартина краснеют: — Хватит флиртовать, — говорит он. — Я подумал, что мы могли бы разок сходить куда-нибудь здесь. Португалия, и Франция, и все остальные места, конечно, чудесные, но Лондон тоже прекрасно подходит для—свиданий. Майкл, ужасное создание, тянет пальцем за полотенце вокруг его бёдер, пока он достаёт свою щётку, и оно падает на пол. Мартин выражает недовольство своей обнажённостью непонятным звуком. Рука Майкла скользит вверх по его спине, словно оно думает, что он, возможно, и не заметит, если его прикосновения будут достаточно осторожны и невинны: — Если тебе этого хочется. Я не имею ничего против Лондона, однако зачастую он бывает переполнен. — Пере—ты имеешь в виду существами вроде тебя? — Это последнее, что Мартин говорит, прежде чем щётка во рту лишает его этой возможности. — И существами, совсем не похожими на меня, — соглашается Майкл. Неудивительно, у них есть кучи показаний от лондонцев, и слишком многие из них правдивы, да и в любом случае это логично, что в месте, где живут миллионы людей, будет хватать и нелюдей, которые ими питаются. Сколько прислужников Пытающего Пламени, или Ползучей Гнили, или Непроглядной Мглы ведёт свои ужасные делишки здесь прямо сейчас? И это ещё не говоря о Цирке, это явно более серьёзная проблема, чем любовная жизнь Мартина. — Они нас не побеспокоят. Он сплёвывает и говорит: — Я и не волновался об этом, — его мало что пугает, пока Майкл рядом с ним (если не считать тех случаев, когда проблема в том, что оно не воспринимает собственное благополучие всерьёз, но Хелен Ричардсон уже на свободе, на этот раз по-настоящему, и—им ведь придётся когда-нибудь поговорить о том, как Майкл питается, да? Мартин не может ожидать (и не ожидает), что оно будет голодать ради чистоты его совести). — Тогда давай пойдем, как я оденусь. — У тебя уже есть место на примете? — Нет, ничего конкретного. Но я не против бы позавтракать, — он возвращает щётку на место и улыбается. — То есть я не против позавтракать, пока ты будешь зловеще сидеть рядом. — Неужто я всегда такое? — спрашивает оно с чем-то, похожим на искреннее любопытство. — Да, ужасно, — Мартин похлопывает его по плечу, поднимает своё упавшее полотенце и движется в сторону спальни за одеждой. — Глядя на тебя, чувствуешь себя примерно настолько же в безопасности, как истекая кровью в окружении стаи акул. Следуя за ним, Майкл с удивлением хмыкает от такого взгляда на себя. Он довольно быстро одевается (и это обходится даже без каких-либо попыток его отвлечь)(если не считать того, когда оно дотрагивается до его живота, всего лишь проводя любопытной рукой) в перекроенные Майклом вещи, и они выдвигаются. Уже спускаясь по лестнице (пока Майкл ни то жалуется, ни то просто замечает, что им совсем не нужно проходить через подъезд) Мартин осознаёт, что на самом деле не знает, куда можно сходить позавтракать. Быстро, невнимательно (да, ладно, он не осторожен, всё из-за Майкла) пробежавшись взглядом по результатам в поисковике, он находит одно только-только открывшееся местечко в Ислингтоне. — Если я дам тебе открыть нам дверь туда, ты перестанешь ныть? Оно ощетинивается: — Я не ною. — А вот и нет. Вчера ты дулось, сегодня — ноешь, и вообще, отвечай на вопрос. Майкл предательски ворчит и совсем не даёт ответа, только подталкивает Мартина к двери (теперь располагающейся в кирпичной кладке здания), и он не сомневается, прежде чем её открыть. Это (относительно) приятно, знать, что прямо сейчас они единственные в этих коридорах. Никто не блуждает. Их путешествие совсем короткое; в кафе полно людей, Мартин подозревает, что сейчас там делают кучу фото для какой-нибудь популярной в данный момент соцсети. Майкл делает что-то сомнительное, чтобы им сразу достался столик, и Мартин отчитывает его, но несерьёзно; он не хочет ждать целый час, чтобы только сесть. Он заказывает себе блинчики и настаивает, чтобы оно взяло яичницу, хотя бы ради того, чтобы немного меньше настораживать людей вокруг (избавиться от одной или двух акул). Удивительно, как простая глазунья может успокоить нервы; а ещё тот факт, что люди, как правило, не признают существования среди них чего-то неправильного, по идее невозможного и всё такое. — Как долго ты собираешься оставаться дома? — спрашивает Майкл, растерянно тыкая свою яичницу вилкой. — Ещё не знаю, если честно, — Мартин откидывается на спинку своего стула, смотря на свои блинчики так, будто они могут дать ответ. — Пока не начну чувствовать, что не против вернуться, наверное. Но я бы хотел поговорить с Тимом до этого. Я не виню его за то, что он был недоволен, когда узнал о тебе, уж точно не после— — Полагаю, — говорит оно с сожалением, — я произвело не лучшее первое впечатление. Мартин сам удивляется тому, как громко смеётся. Он прикрывает рот ладонью, а через несколько секунд проводит ею вверх по лицу, чтобы прикрыть уже глаза: — Нет, — говорит он приглушённо, — вот вообще, вообще нет. Я тоже не сразу понял, что не собираешься меня убивать, если ты не помнишь. — Я прекрасно помню, — Майкл, кажется, впадает в раздумья, прежде чем сказать: — Он ведь останется твоим другом, да? Мартин делает неловкий жест рукой, не выпуская вилку, которой потом отрывает кусочек от блинчика: — Надеюсь? Я волнуюсь за него и чертовски не хочу, чтобы он снова пропал и начал делать всё в одиночку. Господи, они с Джоном просто два сапога – пара, — они бы, без сомнений, забыли о своих разногласиях ровно настолько, чтобы объяснить ему, как он неправ, если бы услышали, что он это сказал, но это правда. — О ком вы? Мартин вздрагивает. Он уже не удивляется, когда обнаруживает, что Майк Крю стоит рядом с их столиком: — Ради всего свя—тебе обязательно делать так каждый раз? — Делать как? — спрашивает Майк с (похоже) искренней растерянностью. Мартин хмурится. Сначала на Майка, потом на Майкла: — Ты же знало, что он здесь. Могло бы меня и предупредить. — Он не представлял угрозы, — говорит оно спокойно, и Мартину приходится закрыть свои глаза и досчитать до пяти, прежде чем у него получается (тоже совершенно спокойно) сказать: — Я ненавижу чудовищ. — Это не так, — отвечает Майкл. — Не испытывай моё терпение, — он машет Майку рукой, не здороваясь, а устало, как бы говоря: "Давай уже". — Бери стул, раз уж ты всё равно здесь. Мы можем просто обменяться номерами как нормальные люди, и тогда ты сможешь предупреждать меня, когда соберёшься сделать...вот это. — Но без предупреждения куда веселее, — говорит Майк, достав себе стул и плюхнувшись на него задницей. (То есть вместе со всем остальным. И вообще, он весь одна большая задница, и Мартин жалеет, что он ему немного нравится). — К тому же я далеко не нормальный человек. — И есть ли у тебя, — говорит Мартин так терпеливо, что за это ему точно должны выдать какую-то медаль, — телефон, мистер Ненормальный Человек? Майк смеётся: — Ага, есть, Саймон настоял. Он бы тебе совсем не понравился. — Даже не сомневаюсь, — Мартин не утруждается указать на то, что Саймон—Фэйрчайлд, он полагает—сделал много зла, так что с чего ему нравится Мартину. Но то же можно сказать и о Майке. И о Майкле. Незачем поднимать эту тему. Он пихает свой телефон между тарелками на столе, будто это какая-то полоса испытаний из завтрака. — Ну что, давай мне свой чёртов номер. — Незачем так брюзжать, — говорит Майк, и у Мартина появляется мимолётное, но сильное желание широко раскрыть свой рот и зашипеть как змея или закричать от всего сердца, как какая-нибудь проклятая банши на болоте. Он останавливается на том, чтобы просто повторить: — Я ненавижу чудовищ. — Все улики указывают на обратное, — сейчас голова Майка наклонена к телефону, поэтому он упускает тот момент, когда Мартин показывает ему средний палец; а Майкл — нет, поэтому оно смеётся. — Ему не нравится большинство чудовищ, — говорит Майкл. Майк подталкивает телефон обратно к Мартину, и тот быстренько чиркает смску на только что добавленный номер, включая в неё своё имя и слова: "Предупреди меня в следующий раз, или я в жизни с тобой больше не заговорю". — Ты здесь по какой-то конкретной причине? — спрашивает он. — До меня просто дошли кое-какие слухи, — говорит Майк. — Я подумал, что пойду и сам спрошу. Мартин повторяет уже более настороженно: — Слухи? — Саймон упомянул кое-что, что узнал от Питера, а тот от того елейного мерзавца Бушара. — Хоть в чём-то мы согласны. — Мартин не разрешает мне его уничтожить, — говорит Майкл таким тоном, будто это самое мучительное, что любому нелюдю приходилось пережить. — Почему нет? — Майк кажется удивлённым, по-настоящему удивлённым. — Я понимаю, — вздыхает Мартин, — что моё чувство нравственности в последнее время стало в лучшем случае сомнительным, и что у тебя его вообще нет, с тех пор как ты впустил в себя силу Титана, и что Элиас буквально воплощение зла, но я не считаю, что убийство — это верное решение. Особенно если мы не знаем, что это может сделать с Джоном. Майкл открывает свой рот и Мартин тычет пальцем ему в лицо: — Даже не начинай. Оно приунывает, в это же время Майк переводит взгляд с одного из них на другого так, будто ему вдруг открылся целый новый мир: — Я не эксперт в отношениях, — Мартин усмехается. Кто бы догадался, — но ваши точно самые странные, что я видел. — Мы как-то справляемся, — Мартин кладёт в рот ещё один кусок блинчика, потому что его завтрак остынет, если он позволит этой чёртовой парочке чудовищ за его столом отвлекать его. — Так что за слухи? — Ты во всём признался? — говорит Майк. — В смысле перед своими. — Можно и так сказать, хотя то, как ты говоришь "своими", нравится мне не больше того, что Майкл называет ту штуку моим хозяином. — Мартин позволил мне поцеловать его в обители Ока, — говорит Майкл с гордостью и наслаждением. — Архивариус ужасно недоволен. — Все, кроме тебя, недовольны, — сообщает ему Мартин. — А ты? — спрашивает Майк. — Я, скорее, просто чувствую облегчение. — Что будешь делать теперь? — С этим я ещё не разобрался. Майк хмыкает, задумчиво и (потому что он всё ещё такой, какой есть) не вызывая у Мартина никакого доверия, а потом говорит: — Буду с нетерпением ждать, когда смогу узнать. — Рад, что моя жизнь для тебя сплошное развлечение. Майк одаривает его самой непримечательной, на первый взгляд, безобидной улыбкой. Такое чувство, что он забыл, как они вообще должны выглядеть: — Я позвоню в следующий раз. — Не уверен, что я тебе верю, — говорит Мартин, хотя и не почувствовал обмана. Он не в настроении, ясно? После того, как Майк уходит, Мартин ворчит о его вмешательстве ещё немного. Наверняка то, что он влюблён в одно аморальное чудовище, уже достаточно плохо, ему не должно начинать нравиться ещё что-то, что раньше было...эм, скорее, кем-то. Он заканчивает завтракать (в итоге Майкл подталкивает свою яичницу к нему, и Мартин съедает её, потому что лучше уж пусть она достанется ему, чем мусорке), и они уходят, хотя он ещё не придумал, куда им направиться дальше. Этот район выглядит вполне интересным, так что: — Пойдём осмотримся? Майкл берёт его за руку и говорит: — Если ты этого хочешь. — Тебе тоже можно чего-нибудь хотеть, — замечает он. — Или не хотеть, наверное? — У меня уже есть всё, чего я хочу, — говорит оно, что более чем согревает Мартину сердце. — Мне кажется, другие чудовища начнут смеяться над тобой за то, что ты обмякло. — Они быстро пожалеют, если рискнут. Он тянет своё чуть-чуть обмякшее чудовище в мыловарную лавку и обратно на улицу, так ничего и не купив. Снаружи магазина стоит мужчина южноевропейской внешности, который, как Мартин с опозданием осознаёт, кажется ему ужасно знакомым; когда Мартин поворачивает голову, чтобы посмотреть на него ещё разок, того уже нигде не видно. Они заходят в ещё один магазин, этот продаёт чаи и специи, и Майкл разглядывает пакетик сушёного амарилло так, словно это самая нелепая вещь, что оно когда-либо видело; затем оно поднимает голову и говорит: — Ваш Архивариус идёт сюда. — Джон? — он сам не знает, зачем это спрашивает, ведь сейчас есть только один Архивариус (насколько ему известно, может, у Фонда Ашера есть свой, но это уже точно не его дело). — То есть когда Джон идёт, ты меня предупреждаешь, а когда Майк — нет? Глаза Майкла прищуриваются, когда на входе в магазин и правда показывается силуэт Джона, чьё лицо явно напряжено после бессонной ночи, он тут же направляется прямиком к ним; Майкл становится между ними: — Архивариус, — оно произносит каждый следующий слог с большей угрозой, чем предыдущий. — Я пришёл поговорить, — говорит Джон Мартину, словно если он будет достаточно сильно его игнорировать, Майкл исчезнет, хотя это звучит больше похоже на что-то подходящее Тому, что Одинок. — Ну конечно, — отвечает Майкл. — Как ты—я даже сам не знал, что зайду сюда? Джон делает бесполезный жест рукой: — Это просто само пришло мне в голову. — Архивариус, — повторяет Майкл, на этот раз так, будто во всём мире нет слова, которое бы оно произнесло с большей злобой. — Ладно, — Мартин потирает свой лоб, расправляет плечи, и, дотрагиваясь до локтя Майкла, говорит: — Дай нам минутку, можешь не уходить далеко, я буду в порядке. Силуэт Майкла мерцает и скрипит от недовольства, прежде чем оно уходит; оно остаётся в пределах видимости, у другой полки со специями. Уже знакомые фрактальные щупальца извиваются у его рук. — Опять драматизирует, — бормочет Мартин и переключает своё внимание на Джона. — Ты хотел поговорить. — Проверить, в порядке ли ты. — Я же говорил тебе вчера вечером, у меня всё нормально, — Мартин морщится. Он был бы одновременно более раздражён и нет, если бы голос Джона не был таким искренним. Он не специально ведёт себя как мудак, и это делает всё и лучше, и хуже. — Майкл не навредит мне. Майкл ни разу не навредило мне, — (По крайней мере, не в...этом смысле). Джон с сомнением смотрит в сторону Майкла: — Но ведь оно существует только ради того, чтобы причинять вред. — Да. То, как легко он соглашается, заставляет Джона встрепенуться: — Раз ты это понимаешь, то—неужели ты действительно веришь, что ему есть до тебя дело? Этот вопрос резко тянет за него, и он видит, как Майкл напрягается; Мартин поднимает руку, чтобы остановить его. Последнее, чего он хочет, это чтобы оно сделало с Джоном то же, что с Алисой Блэйк. Каким бы грубым он ни был, этот вопрос кажется таким же искренним, как остальные. Не снисходительным к никчёмному дурачку, как он прозвучал бы из уст Элиаса. Похоже, Джон (Архивариус?) по-настоящему спрашивает его. И спрашивает что-то, на что так легко дать ответ. — Я единственный, до кого ему есть дело, — говорит Мартин, и у него даже получается слегка улыбнуться. — Сказал ему ещё целую вечность назад, что я неединственный человек, который имеет значение, а оно возразило. "Разве нет?" — Знаешь, оно отпустило Хелен Ричардсон, потому что я попросил. Сделало это ради меня. Мне кажется, оно готово сделать почти всё, о чём бы я ни попросил, если сможет. Противоречивые эмоции сменяют друг друга на лице Джона. Мартин ждёт куда более терпеливо, чем чудовище на другой стороне комнаты. — Элиас рвёт и мечет, — говорит Джон наконец. — Я удивлён, что он ещё не послал за мной Дейзи, чтобы она притащила меня назад. Попыталась по крайней мере, вряд ли бы это прошло гладко. Как-то лабиринт из Глендургана предложил меня съесть, и Майкл отреагировало, — он показывает на него, — примерно вот так, только ещё с большей злобой. Оно очень вежливое, даже когда злится. — Лаби—что? — Джон выглядит крайне озадаченным. — Длинная история, — к его удивления, Джону, похоже, этого хватает. — Я Архивариус. Я для таких и существую, судя по всему, — он усмехается, саркастично и без какой-либо радости. — Он не пустил Дейзи за тобой, либо потому что ему любопытно, что ты будешь делать, либо потому что он хочет побыть мудаком лично, я не уверен. — Рано или поздно я это выясню, полагаю, — говорит Мартин, — но не сейчас. Знаешь, Майкл бы уже убило Элиаса, если бы я ему разрешил, оно только что жаловалось об этом—оу, — он морщится. — Раз уж на то пошло, то мне стоит сказать тебе, и что Майкл Крю жив. Не спрашивай меня как, но я уже разговаривал с ним пару раз. Вы с ним только разминулись. — Он жив? — Джон вполне уместно широко раскрывает глаза от шока и открывает и закрывает рот. — Он тебе угрожал? — Нет, ничего такого. Похоже, — говорит Мартин угрюмо, — мы с ним подружились. Или, скорее, он подружился со мной, я пока не уверен, хочу ли. — Мартин, — отвечает Джон, передавая сразу кучу всего одним словом. — Знаю, я последний, от кого бы ты ожидал что-то из этого, но мне решать, как жить свою жизнь, ладно? Нам всё ещё нужно разобраться с Цирком, и я ведь не собираюсь никого бросать. — Под этим "никого" он имеет в виду всех в Архиве, но особенно Джона. — Как...как Тим справляется? Губы Джона делают что-то похожее на кривую ухмылку: — Я не уверен, на кого он злится больше, на тебя или на меня за то, что я позволил тебе уйти. — Ты никак не мог меня остановить. — Я это понимаю. Но не думаю, что Тиму было бы дело, если бы я попытался и потерял пару конечностей в процессе. — Наверное, ты прав, — вздыхает Мартин. — Я постараюсь с ним поговорить. Дай мне ещё несколько дней. — Мне не поспорить, пока твоё—вон там, да? — кривится Джон. — Значит, ещё несколько дней.