Ожидания и реальность

Следующие два дня конференции Ной практически не запоминает. Они сливаются в один — и сливаются с первым — он много говорит, жалобно хнычет, трет спину и лежит во время редких перерывов, отмахивается от доктора Уоллеса, потому что тот хренов перестраховщик и все нормально, и продолжает говорить. Ходить. Объяснять. Вручать визитки и реально получать предложения работы в будущем (или уже сейчас, и Ной очень, очень в ступоре от этого факта). Так или иначе, а когда все заканчивается, Ной только тянется, устало хлопая глазами, развеивает гору чар, пытается помогать с уборкой, но в итоге просто сидит в уголке и наблюдает за тем, как все бегают. Лениво размышляет о зачатках нового проекта еще, но пока отметает эту мысль, потому что целитель реально нужен, а еще нужны подопытные, и в этот раз (Ной обещает себе это, мысленно клянется даже, потому что — Джесс), это будет не Ной. Кто-то другой. У них с Риком есть деньги, они, блин, заплатят. — Устал, принцесса? — спрашивает Джесс по дороге домой, и Ной действительно устал, настолько, что даже на «принцессу» не дергается, только кивает и прижимается к нему сильнее. Джесс обнимает, Джесс поглаживает по животу, невесомо касаясь губами шеи. — Забей завтра на учебу, я схожу к твоему декану, предупрежу. — Не могу, — Ной вздыхает, благодарно улыбается и чмокает его куда-то в лоб. — Там три профильных и зелья эти сраные. Джесс как-то с сомнением мычит, но не спорит. Джесс ведет его домой, помогает раздеться, хотя Ной мог бы и сам, и укладывает в постель. Джесс даже осторожно делает ему массаж и долго целует, поглаживая везде-везде, пока Ной не заснет. Будит утром, потому что он хороший, потому что он охуенный и умеет не решать за Ноя, когда Ной не хочет, чтобы за него решали, помогает теперь уже одеться и везет в академию, хотя ему вообще не к первой паре и мог бы спать еще часа три. Ной благодарен, не подумайте. Ной просто правда иногда не совсем понимает, зачем Джесс это делает. В целом, день ожидаемо ужасен, а после зелий Ной даже толком не может определиться, чего хочет больше: лечь или умереть. Глухо стонет, прислонившись к стене в коридоре, плотнее прижимает к животу пластырь, который то ли слишком быстро выдохся, то ли просто отказывается работать и медленно дышит, отходя от коктейля запахов лаборатории и мысленно уговаривая хотя бы малышей прекратить вертеться, потому что мир вертится тоже, а с миром Ной ничего сделать не может. — Пойдем-ка, — говорит черт знает откуда взявшийся Джесс, обнимает его и медленно ведет к выходу. Ной идет. Ну, Ной переставляет ногами и старается не свалиться, искренне радуется, когда они останавливаются, садится Джессу на колени, потому что тот реально опускается на ближайший подоконник, и прислоняется к его груди, прикрыв глаза. — Ты вообще никакой, — вздыхает Джесс, гладит по спине, касается лба губами. — Может снимешь? — спрашивает он как-то неуверенно, и Ной, к своему стыду, очень не сразу понимает, что. Потому что ему очень плохо. Потому что на самом деле нечего снимать. — А! — содержательно говорит Ной спустя невыносимо долгую минуту и слабо улыбается, прижимая ладонь к животу. — Все нормально, правда, — он нежно целует Джесса и улыбается шире, хотя пока еще не очень хорошо. — Пройдет. Просто, ну… Просто, думает Ной, осталось две недели и надо просто пережить эту, родить маленьких наг и правда сделать перерыв. Наверное, это из-за того, что слишком часто. А может, он не готов. А может, и хотел не очень-то, просто запаниковал и перепсиховал из-за перенесенной практики. Ной вздыхает. Ной целует Джесса снова и снова прикрывает глаза, прижавшись к его шее лбом. Не прохладно, но тоже хорошо. — Я все еще хочу вытащить тебя на свидание, — внезапно говорит Джесс, и Ной немного вздрагивает. Бля, он забыл! Бля! — Но, — руки Джесса сжимаются чуть крепче, — я вроде как хочу, чтобы тебе понравилось. — Мне понравится, — обещает Ной и не врет ни словом. С Джессом ему понравится что угодно. — Принцесса, — Джесс смеется куда-то в волосы, видимо уловив подтекст. — Пока выглядит так, что ты будешь считать минуты и ждать, когда же мы вернёмся домой. Ной мотает головой, которая уже почти не кружится. Смотрит на него, и Джесс смотрит тоже, встревоженно и нежно. Гладит по щеке, чмокает в кончик носа. — Мне понравится, — упрямо говорит Ной, обнимает его, медленно целует в губы и сам. — Если не пройдет, — врет он, потому что не может не соврать, — я сниму. Джесс кивает и смеется. Джесс ему верит, и от этого все внутри болезненно сжимается, но Ной заставляет себя игнорировать это. Ной просто целует его снова. Оно не проходит. Так бывает, так уже было, Ной просто старается не обращать на это внимания и пережить, думает о свидании в субботу, о паре с деканом в четверг, на которой тот обещал поговорить про конференцию и ее результаты, о новом проекте, который, конечно, пока обретает форму только в его голове, но обретает же! Малыши растут и беснуются, Ною от этого больно и плохо, но, блядь, что он может сделать? Джесс старается его не трогать, и это ужаснее всего. Джесс все еще видит, когда ему хреново, и Ной очень, очень старательно пытается убедить Джесса в том, что тот ошибается. Ной лезет к нему сам. Ной отсасывает ему в среду с утра, а потом еще и между парами, стоя на коленях в закутке коридора, где обычно никого нет, придерживая живот рукой и насаживаясь на член ртом до самого горла. Ной торопливо дрочит себе после этого и кончает от собственной руки и губ Джесса на горле. — Ты, блядь, сумасшедший, — хрипло шепчет Джесс после, Ной только улыбается и целует его. Ной растирает болящие колени две следующих пары, но, блядь, оно того стоило. Стоило. Не стоило, думает он утром четверга, когда просыпается — и болит примерно все. Горло, колени, спина, живот. Ной сгибается, сворачивается в комочек и медленно дышит. Немного паникует — и вспоминает каждый раз, когда так уже было, каждый раз, когда он тоже паниковал, прогуливал, оставался дома и ничего не случалось. Джесс в душе. Это удача, потому что Ной в зеркале немного серо-зеленый. Ной кидает на себя общеисцеляющее. Кидает слабенькое бодрящее из тех, что можно беременным, клеит на живот пластырь и немного приходит в себя к тому моменту, когда Джесс выходит из ванной. Идет туда сам, вместе с ним пьет чай после, а потом медленно одевается — снова в ванной, потому что из задницы подтекает, и это нормально (это нормально, напоминает себе Ной), но нужна прокладка, и он отказывается показывать Джессу еще и это, — поглаживает живот, радуется, что маленькие наги вроде уснули, потому что едва трепещут, целует Джесса в коридоре и едет вместе с ним в академию очень радостный, потому что все не просто хорошо. Все охуенно. Ну, теперь. Потому что Джесс улыбается, а не переживает, потому что Джесс здесь, и Джесс из-за него не пропустит учебу (хватит уже, говорит себе Ной, хватит портить ему жизнь), и, Великая, зачем он вообще паниковал? Еще больше недели, еще прорва времени, а он и так проебал, наверное, несколько месяцев своей жизни из-за собственной переживательности. Не ходил на пары, старался не злоупотреблять пластырем, прислушивался к каждой дрожи внутри и замирал. Блядь, говорит себе Ной, блядь! Он беременный, а не смертельно больной! Он беременный, и если проводить ассоциации — это четвертая неделя, а значит, где-то седьмой месяц, ну, может, начало восьмого, и ничего не случится. Все охуенно, говорит себе Ной, смотрит на Джесса, улыбается и думает, что он очень прав. Все охуенно. Все продолжает быть охуенным и на первой паре, когда Ной, слегка краснея, выслушивает восторги декана, который на конференции тоже был, конечно же, а вместе с ним приосаниваются и однокурсники. Даже те, которые, блин, просто животы демонстрировали. Ной немного смеется. Ной признает, что вместе с партнерами — не уточняя, с кем именно — работает над чем-то новым, обещает нечто столь же прорывное, как минимум, и краснеет от этого обещания еще сильнее, потому что, ну. Может и прорывное, но, если взлетит — его нахер отчислят и вычеркнут имя из списка студентов. Ной паникует из-за этого, потом мысленно машет рукой и говорит себе: а ебись оно все. Если взлетит — похуй ему будет уже и на этот универ, и на весь мир. Это уже не просто дрочилка для Ноя (ну, может только чуть), это монетизируемое. Это востребованное. Некоторые, вот, готовы платить за одну идею. Вторая пара прекрасна тоже, он еще немного думает о перспективах проекта и инвестициях, поэтому она прекрасна, а на третьей — действие пластыря сходит на нет, и Ной сходит на нет вместе с ним. Закон подлости: у них с Джессом почти нет совместных пар, но эта — совместная. Поэтому Ной ерзает и кривится, а Джесс косится на него, встревоженно и мрачно. Ной старается перестать ерзать. Ной осторожно трогает живот, поглаживает по кругу одной рукой, продолжая записывать, и становится чуть легче, потому что от этого всегда становится легче. Ной украдкой отклеивает бесполезный пластырь, сует его в карман худи, потягивается и возвращается к конспектированию. Тупая лекция, на самом деле. Бесполезная. Живот дергает, потом колет в боку. Ной очень старается сидеть ровно, но не кусать губы все равно не выходит. Это пройдет. Пройдет. Он поглаживает низ живота ладонью, которая до сих пор в кармане худи. Которая почти постоянно в кармане худи, когда он, ну… Ну. Ной надеется, это не странно. Надеется, что Джесс к этому тоже давно привык. Ной косится на него и улыбается. Ной потирает живот и прямо-таки вспоминает, почему он очень старался не приходить на лекции настолько беременным и после таких пробуждений. Ной напоминает себе про декана. Есть такое слово, говорит себе Ной, «надо». Надо. Просто надо. Как сегодня. Как сейчас. Малыши ложной наги буйствуют в животе, не желая успокаиваться. Ной гладит их, прикрывает глаза вместо того, чтобы морщиться, откидывается на спинку стула, ловит на себе взгляд Джесса и улыбается ему. Легко, открыто. Ной очень старается. Ной надеется, Джессу не виден выступивший на висках и шее пот. Это больно. Это уже правда больно. Ной слегка прижимает живот ладонью, давление, кажется, успокаивает малышей, движения внутри становятся мягче, реже. Ной выдыхает. Ерзает, потому что ложные наги и их детеныши некрупные, и это хорошо, потому что когда он на поздних сроках никто — и Джесс тоже — даже не догадывается, что это поздний срок, и это легче, и это удобнее, конечно, но совершенно ужасно в то же время, потому что малыши в этом случае оказываются всегда как-то слишком низко. Практически пляшут на почках и мочевом пузыре, простате, блин, достается тоже. Ною в нормальном состоянии нравится это ощущение непроходящего возбуждения, особенно наедине с Джессом нравится, но не сейчас. Не когда он на паре, не когда это не удовольствие, а чистый дискомфорт. Малыши, вроде бы затихают, и он выдыхает, не убирая ладонь из кармана, с живота. Ждет, когда пара закончится и молится, чтобы они продолжили спать, чтобы боль не вернулась. Дожидается — и бежит к Джессу, тащит его обедать. Ну, пить кофе с печенькой, на большее Ной сейчас не способен, но сойдет и так, а потом сидит с ним на лестнице, обсуждая прошедшую пару. Ной запомнил больше, чем думал, и кажется, Джесса это почему-то успокаивает. Он что: думал, Ной не слушал? Почему? Ной не спрашивает (малыши снова начинают толкаться), Ной улыбается, целует Джесса в щеку, машет рукой и тащит Макса в следующую аудиторию, и пока они идут — слава Великой! — малыши вроде бы опять затихают. Последние отголоски боли медленно проходят, а Ной сидит и записывает, тщательно конспектируя все нюансы создания невещественных иллюзий, хотя в целом может читать эту тему вместо лектора. И про вещественные тоже, базу, по крайней мере. Но он все равно записывает, потому что это его профиль и ему интересно. Немного ноет спина, Ной морщится, трет ее, пишет дальше. Следующий приступ этой боли — следующую судорогу уже ни с чем не спутать. Ной кусает губы и мысленно ругается. Тренировочные схватки на паре. Дожил. Он расслабляется, как может, медленно и глубоко дышит, смотрит на телефон и проставляет на полях конспекта время. Просто чтобы быть уверенным. Следующая — приходит через пятнадцать минут, и она сильнее. Ной закусывает губу, сжимает живот ладонью. Пишет время снова, ставит между двумя цифрами «пятнадцать», как будто он идиот. Лектор распространяется о векторах и условиях, о том, что иллюзия должна четко совпадать с границами реальной вещи. — Самое большое количество травм связано… — начинает лектор и подходит к доске, начиная список с цифры один. Ноя бьет следующая схватка. Пятнадцать минут. Черт. Блядь. Не может быть. Этого не может быть. Не так. Не с ним. Не в академии. Еще слишком рано, у него должны быть еще одна-две недели в запасе. И это слишком часто, так вообще не бывает. Не бывает же? Ной давит жалобный всхлип, дышит через рот, поглаживая живот. Нежно-нежно, словно может уговорить их подождать. Он не рожает, не рожает, не рожает. Рожает. Судорога приходит почти ровно через пятнадцать, и вот ее уже действительно ни с чем не спутать. Потому что она сильная, она острая, она стягивает матку в тугой комок, и, блядь, это было слишком недавно. Ной поторопился, Ною следовало подождать, а не беременеть второй раз подряд с интервалом меньше двух недель, потому что Ной чувствует в этой схватке, что будет дальше, чувствует, что еще две или три — и отойдут воды. Возможно уже подтекают. Блядь. А что, если поэтому и сочилось с утра? Он украдкой трогает штаны, но там пока сухо. Встает, складывает вещи и выходит из аудитории, надеясь, что никто не заметил. Ной вообще носит с собой — а сегодня, блин, и на себе — прокладки для поздних сроков, но весь объем вод не впитают даже они. Не то чтобы он проверял. Он догадывается. Ной идет в туалет, спускает штаны и садится на унитаз, стараясь не слишком тяжело дышать. Прошлая схватка так и не отпустила до конца, а следующая уже приближается, он чувствует. Ной сгибается раньше, чем она ударяет, раскрывает рот в беззвучном выдохе-крике, чувствует, как внутри что-то словно лопается, как вдруг расслабляются мышцы и из него льется вода. Не совсем вода, но какая к черту разница. Не две или три, ладно. Он был не прав. Он был так, так не прав. Схватка не кончается и не кончается. Тужиться нельзя, Ной знает, тужиться и не хочется, он просто трет живот руками и ждет, когда отпустит. Заканчивается медленно, тоже спазмами, которые ощущаются знакомо, которые вызывает — обычно — раскрывающаяся слишком быстро матка. Ему стоило подождать. Блядь, мать Великая, почему он такой идиот?! Ной легонько тужится, пока схватки нет, выпуская из себя так много жидкости, как может. Тяжело дышит, прикрыв глаза. Вытирается, натягивает трусы и штаны, радуясь прокладке, как никогда. Садится обратно, задирая худи и поглаживая живот, уменьшившийся и не очень ровный. Следующая схватка сильнее, больнее и жестче, потому что уже без вод, но еще не раскрытым — это всегда так. Ной хватает воздух ртом и встает, едва боль ослабевает. Смывает за собой, подхватывает рюкзак, выходит. Домой. Ему надо домой. Руки дрожат. Ноги на самом деле тоже, но их Ной кое-как контролирует, осторожно вдыхает, выдыхает сквозь зубы, не останавливается ни на миг, и вот так, сконцентрировавшись, почти переживает очередную судорогу на ходу. Пережил бы, если бы не врезался в Джесса. Ной сдавленно стонет и трет лоб, якобы пострадавший. Стонать — это хорошо. Стоны делают все легче. — Ты куда? — мрачно спрашивает Джесс, осторожно поддерживая, потому что, ну, состояние Ноя, наверное, налицо. На лице. — Домой, — сознается Ной и кривится. — Мне надо. Джесс смотрит на него — прямо в глаза — кусая губы. Это так непохоже на него, в чем-то сомневаться. Так непохоже, что-то не говорить. Ной засматривается настолько, что забывает про схватки, но схватки не забывают про него. Она приходит. Сильная, пронизывающая, и он цепляется за Джесса, потому что и так за него держался — потому что давно хотел — беспомощно раскрывает рот, болезненно выдыхает. — Мне надо домой, — повторяет Ной, все еще сходя с ума от боли. — Очень надо. — Пойдем, — говорит Джесс и обнимает уже по-настоящему. Ведет, а Ной даже не сразу понимает, что его ладонь лежит на боку, что Джесс просто не может не чувствовать сокращения мышц, не может не чувствовать, как Ной дрожит, но Джесс не удивляется, не выглядит даже удивленным и ничего не говорит. Только смертельно мрачно смотрит прямо перед собой. Джесс дотаскивает его до станции, затягивает в поезд — примерно раз в десять минут, отмечает Ной слишком часто дыша, опасаясь потерять сознание и разглядывая собственное слишком бледное лицо в стекле двери — встает сбоку, прикрывает его от людей собой, и на следующей схватке Ной опять цепляется за него, утыкается ему в шею, тихо стонет. — Ты, блядь, сумасшедший, — говорит Джесс, когда становится легче и он разжимает пальцы. Ной только хлопает глазами. Отстраненно отмечает, что это звучит не как вчера, после минета. Не восторженно. Не благоговейно. Матка раскрывается, Ной это чувствует. После всех беременностей, всех родов, особенно когда предыдущие были так недавно, он реально может это чувствовать, может сказать, насколько он близко. И он близко. Сестры не должно быть дома, не сегодня, это хорошо. Ной надеется, что ее нет, или надеется, что хотя бы сможет ровно дойти до своей комнаты, выговорить «хочу в душ», закрыться в ванной и родить там этих малышей. Пусть даже придется их как-то спрятать. Пусть даже они скорее всего не выживут. Ной не хочет объяснять сестре, что творит и как это получилось. Ной вдруг понимает, что надо сказать Джессу, в какое «домой» он хочет. Думает, что Джесс отведет его совсем не туда. Увидит то, что ему нельзя видеть. Блядь! Блядь, пиздец! — Ной! — Джесс встряхивает его за плечо, Ной мотает головой, потому что следующая схватка уже обнимает его обручем боли, цепляется за свитер Джесса, виснет на нем, вжимаясь всем телом. — Больно, — жалобно шепчет он. — Ты ебанулся, — шепотом же отвечает Джесс, тяжелая и теплая ладонь ложится на спину, гладит, и боль чуть отступает. — Хватит, Ной. Перебор, — Ной не понимает, но кивает. — Развей уже эту хуйню, пока я ее не развеял. Ной вдруг понимает и смеется. Дурак. Он такой дурак, но, блядь, он ему все еще верит. Джесс ему все еще верит, а Ной совсем заврался, совсем заигрался — и все. Пиздец. Он доигрался. Он проиграл. Ной не может ничего снять, потому что заклинания нет, но Джесс об этом не знает, блядь, не знает, и поэтому Ной смеется, потому что, мать Великая, что еще ему делать? Что? Смех переходит в стон, боль возвращается быстрее, чем он ожидал. Две станции до Джесса и пять до сестры, но Ной не доедет один. Не дойдет один. Ной всхлипывает. Ной выдыхает Джессу в шею, сжимает его плечи, беззвучно кричит и втягивает в себя воздух, потому что перед глазами реально темнеет. — Не иллюзия, — выдыхает Ной. Рука на спине перестает двигаться. — Что? — шепчет Джесс ему в ухо, и Ной… Ну. Ему больно. Ему плохо. Он чувствует, как раскрывается — неумолимо — вход в матку, чувствует уже в нем хвост — не головку и это обещает пиздец впереди — одной из ложных наг, чувствует, как подтекает молоко из-под одной из накладок. Все это — и сразу, а потому Ной просто делает то, что давно хотелось. Берет руку Джесса, вторую, и прижимает ее к своему животу. И снова выдыхает: — Не иллюзия, — прежде чем содрогнуться и замереть от нового приступа боли. Надо было остаться в туалете, думает Ной, когда схватка отступает, и он снова может думать. Надо было вообще из дома не выходить. Надо было думать головой, а не пихать в себя новых зародышей, когда после родов и двух недель не прошло, не то что хотя бы месяца. Ной открывает глаза, Джесс смотрит прямо на него. Очень внимательно смотрит. Потом кивает, будто что-то решив, и выталкивает в открытые еще двери. И выходит следом, не бросает одного. Обнимает за пояс, закидывает его руку на плечи, тащит за собой. На себе скорее даже. Ной идет, когда может идти и старается не стонать и не кричать, когда идти не может. Старается не хвататься за живот. Старается выглядеть нормально. Хвост первого малыша уже снаружи, внутри него, стучит по простате, и, да, это пиздец. Ной хрипло постанывает на выдохах, между схватками проходит от силы пять минут, и он знает, где живет Джесс, где живут они оба, но едва ли узнает дорогу, едва ли понимает, где они находятся. — Давай, малыш, — бормочет Джесс, — давай, давай, давай… Ной не понимает, к кому он обращается. К маленькой наге? Ной послушно переставляет ноги, виснет на Джессе в лифте, тяжело дыша и дрожа, кое-как переступает порог и оседает на пол в коридоре, привалившись к стене. Надо встать. Надо раздеться. Надо уйти в ванную. Джесс наклоняется и обнимает его, закинув руки Ноя себе на шею. — Давай, малыш, пошли, — Ной чувствует мягкое прикосновение губ ко лбу. — Еще немного. Он пытается встать, честно пытается, но следующая схватка бьет под дых, и она очень сильная, и ему надо тужиться, надо толкать, он, блядь, практически должен, но — Ной знает и чувствует — еще слишком рано, и это так больно и — хвост опять проходится по простате — так хорошо. Ной вскрикивает и валится обратно. Джесс не дает ему упасть, Джесс тащит его куда-то — в спальню, понимает Ной, когда зрение проясняется — усаживает на кровать — Ной падает на спину, кладет руки на живот и трет, ничего не соображая — стягивает кроссовки. Ной стонет. Ной пытается отползти от него, закрыться руками, завернуться в одеяло, но только беспомощно шарит по кровати руками, совершенно неспособный ничего нащупать. Ной хватается за это одеяло и сдавленно шипит сквозь зубы, сжимаясь, потому что, блядь, блядь… — Ванная, — выдыхает Ной. — Что? — Джесс наклоняется, снова касается лба губами, гладит по щеке и, кажется, боится трогать его ниже. Ною смешно. Ной стонет, потому что вместо смеха изо рта вырывается именно это. — Малыш, давай, — Джесс прижимается ко лбу своим, — что мне сделать? Набрать тебе ванну? Ной кивает. Ной мотает головой. Ной прикусывает губу, выгибается, переживая очередной приступ боли, потом пытается сесть, и Джесс помогает. Гладит по спине еще, от этого правда чуть легче, как Ной всегда и представлял. — Меня, — выдыхает Ной и повторяет, — ванная, — почти скуля. Джесс не спорит. Джесс ведет его в ванную, включает воду, пытается помочь раздеться, но Ной отбивается. Джесс отстраняется и выключает воду, пока Ной старается просто дышать и не демонстрировать, насколько это больно, насколько это хорошо. Джесс отстраняется, Ной переживает адовую схватку, очень старается — и это очень сложно — не тужиться и говорит: — Воды. И Джесс — потому что Джесс, дурак, ему верит — уходит. Дверь Ной закрывает магией и беззвучно, а потом, хрипло постанывая, стягивает с себя одежду. Прерывается на схватку, потому что не может продолжать, сжимает живот руками и выгибается на полу, стучит по нему кулаком, и это тоже больно. Потом все-таки сдирает штаны вместе с трусами, добавляет на дверь и стену еще несколько заклятий и кричит: — Нет! — прямо под схватку, прямо когда хочется кричать, потому что чувствует и слышит, как Джесс пытается через эту дверь пробиться. — Нет, — повторяет Ной тише, когда боль ненадолго отступает, встает на колени на коврик, ложится на бортик ванны грудью и чуть не плачет, очень хорошо вдруг представив, какой именно вид откроется Джессу, если тот все-таки зайдет. — Ной, блядь! — дверь содрогается от удара, содрогается стена, и Ной содрогается тоже, постанывая, шире раздвигая болящие еще колени (и коврик не спасает совершенно). — Не смешно! — Нет, — скулит Ной, хватает воздух ртом и тужится, потому что больше не может, и от этого становится легче, но все равно еле получается отдышаться между приступами боли. — Не входи! Это пиздец. Это такой пиздец. Он упирается лбом в предплечье, прижимается щекой к холодной ванной и просто дышит, потирая живот другой рукой, массируя и чуть надавливая. Сколько их, пытается вспомнить Ной, но мысли ускользают из головы. Ничего не получается. Ничего. Судорога сковывает тело, он тужится с шумным выдохом, чувствует, как первый из малышей почти выскальзывает — блядь, почти! — чувствует, как изнутри о вход в матку, выход из матки трется второй. Как он давит, как все внутри сжимается и дрожит. Ной тужится снова, стискивая зубы, стискивая живот ладонью. Ной стонет, потому что маленькая нага падает на коврик, всхлипывает, потому что есть еще. Проводит по груди рукой, стирая выступившее молоко и массирует живот снова, стараясь расслабиться и отдышаться. Не касается члена. Не трогает его вообще, потому что рожать с Джессом под дверью — это достаточно плохо, он не будет еще и дрочить, не будет, не будет… — Ной! — дверь содрогается снова, Ной хнычет, Ной всхлипывает, Ной трет живот рукой и тужится, потому что не может не. — Хватит, блядь! Открывай! — Нет, — шепчет Ной, задыхаясь, и едва ли Джесс его слышит, но блядь, блядь… — Нет, нет, нет… Ной вскрикивает и тужится, головка малыша прижимается к простате, и он едва не кончает с новым вскриком, горбится, хватаясь за живот, тужится снова, мягче и осторожнее, потому что схватки нет, просто чтобы тот сдвинулся. Становится только хуже, Ной всхлипывает, трется щекой о предплечье, ежится и ерзает, балансируя где-то на грани оргазма. Ной ненавидит это. Мать Великая, Ной так сильно это ненавидит… — Малыш, открой, — просит Джесс, и это тише и спокойнее. — Давай, принцесса, пожалуйста… — Нет, — повторяет Ной едва ли вслух. Стонет от боли, тужится и кончает, когда ребенок выскальзывает, прижимает член к подергивающемуся животу ладонью и стонет громче, глуше, отчаяннее. Дышит, постанывая, потому что схваток пока нет, но он чувствует третьего, распирающего его изнутри. Чувствует особенно остро, потому что еще дрожит после оргазма, а из сосков подтекает так, что, кажется, он действительно мог бы выкормить ребенка. — Нет, — скулит Ной с новой искрой боли, сжатием внутри. — Не… — тужиться рано и он не тужится, просто садится на пятки задницей и сжимает живот обеими руками, массирует, тяжело дыша. — Не хочу, — выдыхает Ной и снова стонет, потому что следующая схватка сильнее, и малыш идет, мать Великая, он движется внутри. По капле, но движется. Ной задыхается, Ной подталкивает. Ной устал, устал… — Не хочу, — повторяет он, понятия не имея, к чему. — Принцесса, я не буду злиться, давай, — умоляет Джесс, Ной мотает головой и тужится, стиснув зубы. Медленно, черт, как же медленно. — Ной, это не шутки. Ной! Ной слышит его отчаяние. Ной плачет. Ной ничего не делает. Ной ничего и не может сделать. Ной рожает этого проклятого ребенка, рожает и следующего, а потом почти валится на коврик, и прижимает их к себе, ожидая последней волны боли. Блядь, мать Великая, какие же они крошечные… — Ной, я разъебу этот сраный дом до основания! — орет Джесс, и дверь со стеной содрогаются сильнее. — Подожди, — просит Ной и реально чувствует, как тот сдерживает следующий удар, мурашками от призванной магии по всему телу. — Джесс, пожалуйста. — Открой, — говорит Джесс. — Просто, блядь, открой. Ной мотает головой, хоть Джесс и не видит. Ной не открывает. Ной содрогается и тихо стонет, выталкивая из себя послед, привычно сжигает его заклинанием, прижимается виском к плитке пола и медленно дышит. Пиздец, думает он и хрипло смеется, потому что это абсурд, это ебаный фарс, это такой пиздец, что у Ноя нет слов. У Ноя нет даже мыслей. Один из малышей пищит, он смеется снова и смотрит на них, а перед глазами все мутно из-за слез. Блядь, черт, мать Великая, блядь! Он в ванной Джесса. Он дома у Джесса, и, сука, все в крови и слизи, и, блядь, он родил тут этих сраных тварей, и Джесс, блядь, за дверью, и он реально сроет этот дом до основания, если Ной… если Ной… Ной не может выйти. Не может открыть. Ной, блядь, даже не сможет посмотреть ему в глаза. После этого. После такого. Пиздец. — Не входи, — слабо просит Ной и всхлипывает, наверное, слишком громко, и от этого все болит, но он не может сдерживаться. Больше не может. — Джесс, пожалуйста, — просит он, плача, и, блядь, это слышно, наверное, слышно, что он плачет. — Пожалуйста, не входи… — Принцесса, открой, — в тон хрипло просит Джесс, и Ной закрывает лицо руками. Пиздец. Какой пиздец. Решение приходит в голову как-то вдруг, Ной морщится, вытирая глаза, потому что это вообще не решение, думает он, это еще больший пиздец. Думает — и лежит, как лежал. Думает — но в голову больше ничего не приходит. Ной садится, морщась и кривясь, накидывает пару исцеляющих из тех, что доктор Уоллес не запрещал, чистит все и себя магией, тянется к шмоткам, матерится себе под нос и чистит их тоже. Достает телефон и смотрит на него. Очень внимательно смотрит очень пустым взглядом, потому что, блядь. Это пиздец, пиздец. Куда хуже, думает Ной, и это не ужин у сестры — хуже некуда. «Спаси меня», — пишет он Рику и добавляет адрес. «Пожалуйста, — отправляет он следующим сообщением. — Я больше не буду, я клянусь, просто, блядь, пожалуйста». Смотрит на экран и почти не видит экрана, потому что в глазах опять слезы, но чувствует вибрацию и стирает их. «Десять минут», — пишет Рик. Просто «десять минут» и ничего больше. Он, наверное, где-то рядом, думает Ной, жмурится и заставляет себя встать. Заставляет умыться и одеться, благодарит Богиню за эти блядские боксеры для беременных, потому что в них получается завернуть всех малышей скопом, уничтожает прокладку и все прочие следы своего «преступления». Ебанись, думает Ной, тяжело опираясь на раковину и глядя на себя в зеркало. На очень бледного себя со слипшимися и влажными волосами, заплаканными глазами и искусанными чуть ли не в кровь губами. Красавчик, блядь, красавчик. — Ной! — зовет Джесс, а потом Ной слышит звонок в дверь. Снимает заклятия, когда Джесс уходит, пытается подойти к валяющимся на унитазе закутанным в его же трусы малышам, но пошатывается и чуть не падает. Хватается за раковину снова. — Ты охуел? — слышит Ной, но будто сквозь подушку. Снаружи кричат, а Ной даже не может к ним выйти. Ной тупо надеется, что они не подерутся. Надеется — и от этого все в груди болезненно сжимается — что Джесс не победит. Это ужасно, так думать. — Живой, малыш? — спрашивает Рик черт знает сколько времени спустя, когда Ной уже почти висит на раковине, опустив голову ниже плеч, и старается не отключится. — Ух! Поехали к Виктору, да? — Ной не отвечает. — Да, — отвечает Рик самому себе и подхватывает его, берет на руки, потом, кряхтя, присаживается на корточки и позволяет Ною забрать сверток с пищащими малышами. — Все? Ной кивает. Рик уносит его, а Ной закрывает глаза даже до того, как они выходят из ванной, Ной не знает, был ли там Джесс, видел ли он их, смотрел ли. Ной надеется — только надеется — что не смотрел. Ной понятия не имеет, почему ему не все равно. Очевидно же, думает Ной, что все кончено. Очевидно. Блядь. Ной плачет остаток пути до клиники, съежившись на сидении и дрожа от боли, а Рик почему-то совершенно не пытается его успокоить. Ну. Ной догадывается — почему.