Ожидания и реальность

Это, думает Ной, глядя в окно и стараясь как раз-таки не думать, определенно не то, как Джесс должен был обо всем узнать. То есть, он вообще не должен был узнать, конечно, желательно, никогда, но если бы вдруг был должен — то не так. Не так. Ной закрывает глаза. Ной трет живот, который уже совершенно плоский и совершенно не болит, и отчаянно хочет, ну. Откатить. Просто повернуть время вспять (желательно не на три прошедших дня даже, а на пять-шесть недель хотя бы), и не принимать тех отвратительных и безумных решений. Лучше на два года, думает Ной и беззвучно стонет, запрокинув голову. Лучше, блядь, на два года. В палату заходит доктор Уоллес, Ной даже не поворачивается к нему, даже не вздрагивает на «доброе утро», не улыбается и ничего не говорит. Ной хочет провалиться сквозь землю. Ной хочет, чтобы они все исчезли. Ной хочет, чтобы все это оказалось сном, хочет проснуться. Ной слишком много хочет, думает Ной со вздохом, сползает по кровати ниже и кутается в жалкое подобие одеяла. — Хватит, — говорит доктор Уоллес, Вик, будущий муж его сестры и кладет руку на плечо. Вот теперь Ной вздрагивает. Не от прикосновения. От собственных мыслей. — Хочешь остаться в клинике еще на пару дней? — Зачем? — спрашивает Ной. Он правда не понимает. Он не понимал и два дня назад, когда доктор Уоллес сначала сказал «все хорошо», а потом зачем-то отправил его в палату. Ной не спорил. Ной, блядь, не представлял, как вернется к сестре таким, и вдвойне не представлял, как может вернуться к Джессу. Сейчас, думает Ной, он тоже не будет спорить. На вопрос доктор Уоллес не отвечает, только вздыхает. Ной пожимает плечами и закрывает глаза обратно. Ной очень много спит. Ною отдали телефон еще в первый же вечер, но он не включал его, потому что не хотел видеть, что написал Джесс. Ной включил его вчера (и выключил обратно), а теперь не хочет включать снова, потому что Джесс не написал ничего. Ни-че-го. Чего ты, блядь, ждал, спрашивает себя Ной и не может ответить. — Малыши в порядке, если тебе интересно, — говорит доктор, и Ной снова пожимает плечами. — Клара скоро начнет волноваться, что ты не пишешь. — Выпусти меня отсюда, — язвительно бормочет Ной, — и я явлюсь к ней всем собой. — Парень, — доктор Уоллес вздыхает, сжимает его плечо. Ной открывает глаза. — У тебя на лице написано, что все плохо. — Все плохо, — говорит Ной. Все очень, очень, очень плохо. Все просто пиздец. Джесс не должен был узнать. Не так. Это не должно было так кончиться. Почему он такой мудак, мать Великая? Почему? — Хорошо, — доктор Уоллес тянет его на себя и заставляет сесть нормально. — Давай тогда о твоем здоровье? — Ной кивает, смотрит на него, потом на собственные колени и борется с желанием закрыть глаза снова. Когда он спит, все нормально. Все хорошо, когда он спит. — Я не вижу проблем или последствий. Я не могу сказать тебе, почему эта беременность закончилась так, но я предупреждал и раньше, это не очень предсказуемая штука. — Я понял, — говорит Ной, который может. Прямо может сказать, почему. Не хочет только. Ни доктору Уоллесу, никому. Потому что он сам, сам, сам во всем виноват. — Возможно, — доктор гладит его по плечу, наверное, жалеет, а Ной вздрагивает и пытается втянуть голову в плечи, — сказался стресс от конференции. Возможно, недостаточно отдыхал. Мы уже не узнаем. — Я понял, — повторяет Ной. — Я очень рекомендую подождать перед следующей беременностью, как минимум, месяца два-три, а лучше полгода, — говорит доктор, Ной поднимает голову и смотрит на него, пытаясь передать все взглядом, но на лице доктора Уоллеса только вежливая сочувствующая улыбка и никакого понимания. — Я не собираюсь повторять, — озвучивает Ной вслух, но выражение лица доктора не меняется. — Я действительно не собираюсь повторять. Никогда. — Я верю, — Ной может сказать, что он не верит, нет. Ной понятия не имеет, как объяснить ему, насколько он не прав. — Я обязан предупредить, Ной. — Я понял, — привычно говорит Ной и кивает. — Я хочу домой, — добавляет Ной, заставляя себя улыбнуться. Получается, наверное, жалко, но Рик ведь рассказывал доктору, как и откуда Ной здесь оказался. Странно было бы, если бы он мог улыбаться — не наоборот. — Ты выглядишь, как человек, который выйдет отсюда, а потом в окно, — вдруг говорит доктор Уоллес, и Ной моргает от неожиданности. Потом моргает снова и хмурится, потому что, эм, нет, он об этом вообще-то не думал. Ему не нравится идея, нет. Пока что. Вообще. — Я не хочу вместо свадьбы хоронить брата своей невесты. — Не будешь, — обещает Ной. — Парень… — доктор Уоллес вздыхает, оценивающе смотрит на него и говорит. — Одевайся. Пошли чаю попьем. — Кофе, — парирует Ной, очень быстро вставая и очень широко улыбаясь. — Я хочу кофе. Доктор только вздыхает снова, машет рукой и выходит, оставляя его одного. Одевается Ной тоже очень быстро. Трусов, правда, нет (боксеры ему так и не вернули), а блядские джинсы для беременных висят и сползают, но это все мелочи, потому что, вау, не пижама. С минуту думает, что натянуть на ноги, почти решается на тапочки и с изумлением видит собственные кроссовки под стулом у двери. Рик их тогда забирал? Ной не помнит, но Ной вообще мало что помнит про тот день. Про то, как тот день закончился. Доктор Уоллес ждет за дверью и подталкивает в спину всю дорогу до кафе, когда Ной зависает, глядя на собственные разработки в лице этих иллюзорных младенцев в чужих руках. Реально пользуются, вау. Вау! Пока Ной укладывает это новое знание в голове, доктор заказывает им кофе. Доктор даже заказывает ему лично шоколадный тортик, что, конечно, очень мило (и вкусно), но заставляет задуматься, сколько и что именно сестра о нем рассказывала. Ной не спрашивает, есть вещи, которые Ной просто не хочет знать. Ной ест — и это намного вкуснее, чем скучная и полезная больничная жрачка. — Допустим, — говорит доктор Уоллес, когда он заканчивает с тортом и надолго присасывается к кружке с живительной влагой и божественной амброзией, по недоразумению названной просто «кофе», — я тебя отпущу. Что дальше? — Допустим, — откликается Ной, мозги которого после кофе начинают натурально работать, — ты не можешь меня не отпустить. — Я все могу, — доктор Уоллес улыбается. — А по ебалу? — рефлекторно отвечает Ной, потому что всегда отвечает так Тревору, и густо краснеет, потому что, ну. Это не Тревор, нет. — Я имел в виду, я буду жаловаться, — бормочет Ной в кружку. — В общество защиты животных? — отвечает доктор по известному анекдоту, и Ной закатывает глаза, потому что, блядь, какие же они с сестрой старые. — Давай. Какие планы? — спрашивает тот уже серьезно, и Ной слегка пожимает плечами. — Вернусь к сестре? — предлагает он, пожимая плечами снова. — Ну, учеба, конечно. — Конечно, — эхом откликается доктор Уоллес. — Еще у нас с Риком родилась небольшая идея на конференции… — и ничто больше не останавливает тебя от того, чтобы испытывать ее на себе, думает Ной, сглатывает, встряхивает головой, потому что, блядь, это просто очередной путь в бездну. Нет, стоп, нахуй. — Буду работать над ней. Гулять, я не знаю. Книжку почитаю. — Ага, — говорит доктор. — Блядь! — Ной со стуком ставит кружку на стол и наклоняется к нему. — Какой правильный ответ? Я, блин, просто хочу домой! — Иди, — вдруг говорит доктор Уоллес легко, и Ной осознает, что, в общем-то, даже телефон в палате не оставил. Что, в общем-то, все его на нем. Ной подозрительно смотрит на целителя, который просто улыбается и за ним наблюдает. Ной осторожно встает, тот не пытается ни подняться следом, ни поймать его за руку. — Денег на метро дашь? — спрашивает Ной, и доктор Уоллес искренне хохочет. — Сказал бы: позвони Рику, но, ладно, рюкзак свой забери просто. В твоей палате, в шкафу. Ключи тоже там, — Ной улыбается, начинает разворачиваться, потому что ура, блядь, но вот тут доктор Уоллес за руку все-таки ловит. — Уверен, что к Кларе? — спрашивает он, и внутри все падает. Ной падает — весь. — Куда еще? — отвечает он вопросом же, заставляет себя улыбнуться, хотя выходит не очень, высвобождает запястье и уходит. Рюкзак действительно в палате, а в нем действительно ключи. Еще кошелек, хотя Ною почему-то казалось, что он остался в куртке, еще блокноты и планшет, даже смена одежды — и та находится. Даже, блядь, белье. Ной не без удовольствия переодевается и запихивает вещи, которые остро хочет сжечь, потому что, ну, они были на нем в тот самый день, на самое дно, сует кошелек и телефон в карманы нормальных джинсов, более чем вежливо прощается с ассистентами целителей, сестрами и даже девушкой с ресепшна и уходит. Как думает, насовсем, а поэтому правда вежливо прощается. Обнимает даже некоторых. Не девушку, нет. Если она захочет чего-то большего, чем ни к чему не обязывающий флирт, Ной не готов. Не сейчас. Кажется, никогда. Ной едет домой. На автомате выходит на станции, где живет Джесс — где жили они — и с минуту просто стоит на платформе, растерянно моргая. Радуется, что осознал сразу, а не у подъезда. Ждет следующего поезда и очень, очень, очень старается не думать. Кажется, если он задумается, то шагнет под этот поезд, а не в окно. Ной садится в него и забивается в угол, играет во что-то на телефоне до правильной станции, забегает в магазин по дороге за тортом и чипсами, смотрит на сок и покупает вино. Три бутылки, потому что одна с сестрой-целителем — это «ха, блядь, ха!», двух всегда мало, а три… ну, три в самый раз. Дорога кажется странной, почти незнакомой. Неправильной, хотя, блядь, думает Ной и запрокидывает голову, смотрит на небо, чтобы не плакать, что теперь-то он может сделать неправильно? Прийти к Джессу и сказать: «Я мудак, прости меня»? В дверь Ной сначала стучит, а когда никто не открывает — открывает сам, своим ключом. Дома никого, сестра, наверное, на смене. Ной разувается, разбирает пакеты, моет руки и идет в свою комнату, где за два года ничего не изменилось, очень остро ощущая отсутствие Принцессы, потому что никто не вьется вокруг, не требует ласки, не щекочет и не лезет в лицо. Ну, ему было интересно — вот и узнал ответ. Принцесса осталась с Джессом, все осталось с Джессом, и едва ли Ной решится хоть когда-нибудь что-нибудь забрать. Ной вздрагивает и радуется, что хоть инъекторов там не осталось. Потом думает, что лучше бы они остались. Лучше бы они все там остались, чем расстаться так. Блядь, блядь! Не думай об этом, говорит себе Ной, падает на кровать и закрывает глаза, не думай. Ной не думает. Оно все равно в его голове. Ной дремлет до самого вечера, в полусне сочиняя сообщения Джессу и в полусне же отметая каждое. Ной играет в телефон, ставит его на зарядку и смотрит что-то на планшете. Ной ковыряется в новом проекте, расставляя хуеву кучу вопросительных знаков там, где нужен целитель, чуть не рвет на себе волосы, осознав их количество, думает подрочить и содрогается от этой мысли, потому что опять вспоминается. Ну. Оно. «Я не хотел, чтобы ты узнал», — набирает Ной и стирает, не отправляя, потому что, блядь, очевидно. Потому что хуйня. Потому что, какого хуя, орет он на себя мысленно, какого хуя, о чем ты думал, идиот, мудак, кретин хуеголовый? Бьет подушку, сворачивается под одеялом и тупо вертит телефон в руках. «Я не хотел, чтобы ты узнал так», — набирает Ной и стирает снова, потому что, спасибо нахуй, еще лучше. Как, как ты хотел? Принести ему выписку, блядь, из карты и, шаркая ножкой, сказать «тут, конечно не все»? Как ты хотел, долбоеб, спрашивает себя Ной и не может сам себе ответить. «Будь счастлив», — Ной стирает, недопечатав, и рыдает в избитую подушку, потому что блядь! Блядь! «Прости меня», — тот же результат и тот же эффект. Ной вытирает глаза, вытирает нос, умывается и идет на кухню, потому что вино. Ной заливает в себя первую бутылку медленно и размеренно под большой кусок торта. Это очень хорошо. Он, наверное, немного по этому скучал. «Я мудак», — набирает он. Не стирает и не отправляет, просто смотрит на это сообщение, потому что вот оно. Буквами и на экране — вся правда жизни. «Я полный и абсолютный мудак, — добавляет туда Ной, — я, блядь, ненавижу себя за это и понятия не имею, что можно сказать. Я не могу просить у тебя прощения, потому что не могу простить себя сам. Это моя вина, это все моя вина, блядь. Все». Ной смотрит на полотно текста на экране, смотрит на бутылку вина и думает, что можно и отправить. В лучших традициях истеричек, которые, нажравшись, пишут своим бывшим. Сестра так делала, Ной помнит. Ной даже подсказывал ей более лучшие формулировки. Ной не отправляет. Ной перечитывает сообщение еще раз, слабо улыбается и стирает его, выделив целиком для верности. Ной не хочет рисковать. Ной смотрит на имя Джесса, на зеленый значок рядом с ним, на фото на аватаре и очень, очень сильно хочет плакать. Наверное, из-за вина. Ной откладывает телефон и наливает себе еще бокал. Когда сестра возвращается, он спит на диване, а бутылка уже пуста, наверное, поэтому она его и не будит. Поэтому Ной просыпается в ее объятиях, ерзает, слышит: «Поспи еще, мелкий», — и реально засыпает снова. Ною ничего не снится. Это очень хорошо. Если бы приснился Джесс, он бы, наверное, проснулся в слезах и соплях, а так нормально, даже голова не болит. Сестра ни о чем не спрашивает, Ной благодарен. Не шутит, не ругает Джесса последними словами, просто рассказывает какие-то байки с работы и расспрашивает про конференцию и академию, а Ной отвечает, очень остро осознавая, что не соврал доктору Уоллесу ни словом: он действительно не собирается повторять. Потому что она тоже не знает. Потому что, если она узнает, как Джесс — окно будет не таким уж и плохим выходом из ситуации, а Ной не хочет в окно. Ной не хочет, чтобы она плакала. — Я ничего у тебя не трогала, — говорит сестра, когда они заканчивают обедать, а она собирается спать. — Даже убиралась чарами, — она фыркает, — цени. У меня до жопы смен и иногда я остаюсь у Вика, но если тебе что-то… — Ничего не надо, — говорит Ной и обнимает ее. Сам. Первый. — Спасибо. Сестра только влажно смеется и ерошит ему волосы. Почему-то в этот раз не бесит. На следующий день Ной просыпается по будильнику, завтракает вместе с ней, едва продравшей глаза, собирается и идет в академию, потому что он более чем достаточно пропустил. Никто ничего не знает, видимо, Джесс не орал на каждом углу, какой извращенец достался ему в бывшие парни. Никто ничего не знает, поэтому Ною просто сочувствуют, что он умудрился заболеть, дают откопировать конспекты и кратко пересказывают последние новости: все мудаки, все по-старому. Ной смеется, Ной спорит с Максом о динамике движения иллюзий и строит несколько схем на пробу, а Макс строит несколько своих, и они всей группой тыкают пальцами в спорные элементы. К согласию не приходят, конечно же, но это весело, и это знакомо, и Ной почти забывает обо всем, пока в кафе на обеде не натыкается взглядом на Джесса за совершенно другим столиком с совершенно другими людьми. И Джесс — смеется. Это пиздец. Это пиздец пиздецов. Ной сглатывает, Ной допивает кофе одним глотком, обжигаясь и морщась, скомкано прощается и убегает, потому что, блядь, не может на него даже смотреть. Ной рыдает в блядском сортире, засунув в рот рукав, чтобы не всхлипывать слишком громко, а потом умывается и идет делать вид, что все в порядке. Ну, ты же эксперт по лжи, думает Ной, хуле. — Не до конца выздоровел, — объясняет он свой побег, и все реально верят, видимо, он реально эксперт. Ной возвращается домой выжатым, как лимон, но это не худшее состояние. Ной снова открывает чат с Джессом, снова смотрит, снова пишет и стирает, так ничего и не отправляет, конечно же, но в этот раз хотя бы не пьет. Прогресс. Это прогресс. «Как ты?» — приходит от доктора Уоллеса. Блядь, он слишком хороший, чтобы быть настоящим. «Заебись, — отвечает Ной и добавляет издыхающий смайлик. — В смысле заебся». Доктор Уоллес присылает смеющийся и больше ничего не спрашивает. Наверное, думает Ной, он правда слишком хороший. «Я завязал, — пишет Ной Рику и морщится, потому что звучит, как стотысячное обещание алкоголика со стажем. — У меня есть пара десятков идей по нашей идее. Встретимся?» «Не в городе, малыш», — отвечает Рик. Ной вздыхает, откидываясь в подушки. «Поищи целителя», — приходит минутой спустя. Ной набирает: «Ага», — и отправляет вместе со стикером с большим пальцем. Ной снова открывает чат с Джессом и просто смотрит на его фото еще несколько минут. «Я люблю тебя», — пишет Ной, и потолок не разверзается, пол тоже, а значит, наверное, ему еще можно его любить. Ной стирает сообщение. Ной открывает его фото на весь экран и совершенно глупо гладит пальцами. — Я так тебя люблю, — шепчет Ной едва слышно, закрывает фото, закрывает мессенджер и блокирует телефон. Это все — такой бред. Такой пиздец. Такая ебаная хуйня. Это все — его жизнь, блядь. — Ты заслужил, — говорит Ной своему отражению в зеркале и эту жизнь живет. Ездит в академию, ходит на лекции, обедает с одногруппниками, забегает в магазин по дороге домой, а потом читает или играет, или смотрит кино, или досчитывает то, что может досчитать сам, а потом спит — и все начинается заново. Джесс проходит мимо него в академии, маленькие милости, думает Ной. Джесс проходит мимо него даже во сне, и вот это — больно. Вообще каждая встреча с Джессом — и под «встречей» понимается даже увидеть его на другом конце коридора (а не замечать его Ной не умеет) — это ебаный удар под дых, после которого Ной заново учится ходить, дышать, разговаривать. Функционировать. Ной хочет броситься ему на шею. Ной хочет упасть перед ним на колени и молить о прощении. Ной хочет упасть перед ним на колени и… Ной обнаруживает себя с рукой в штанах от одной мысли об этом и совершенно не гордится этим фактом. Ной матерится себе под нос, потому что резиновый член и пробка тоже остались у Джесса (вместе с Принцессой, хотя Принцессу жальче), и единственное, что есть в его распоряжении — это смазка. Ной косится на недосчитанный проект, обещает себе вотпрямзавтра отправиться на поиски целителей и активно вспоминает, что его собственные пальцы тоже на что-то годятся. Ной очень активно вспоминает, очень. Ной растягивает и трахает себя этими пальцами, изгибаясь и поскуливая, громко стонет и задыхается в подушку. Ной кончает так, как будто не трахался два года, с рукой на члене, тремя пальцами в заднице и до звезд в глазах. Ной еще немного лежит, приходя в себя и глупо хихикая, чистит все заклинанием, моет руки еще и водой, а потом выползает на кухню, потому что он очень, очень и очень голодный. — Пожалуйста, — очень прочувствованно говорит сестра с очень искренним страданием в глазах и болью на лице, — больше никогда так не делай. Пожалуйста. Есть вещи, мелкий, которые я прямо не хочу о тебе знать. Ной смотрит на нее. Ной краснеет. Ной очень, очень, очень сильно краснеет, вспоминая каждое «глубже», «да» и «Джесс», которые он выстанывал в потолок. Ной вообще вспоминает каждый стон, каждый крик и каждый вздох. — Бля! — говорит Ной.