Nightmares in paradise

Pov Бартоломео Пнуть мне его не получилось. Я так и не понял, почему: либо у меня ориентир потерялся от всех этих болезненно-охуетительных аттракционов, либо упустил момент, когда Рожа смогла увернуться от моего пинка, предназначенный прямехонько в живот коленом. Вместо моего звездюля получил зведюлину я! И не абы какую, а такую, с фантазией. Яркую, сочную, вкусную. Он лишь на секунду вытащил свой Долбодраль из моей ладони, и то лишь для того, чтобы шарахнуть им снова в эту же руку, в эту же ладонь! Вдобавок “нарисовать” на ней уже диагональный порез. От новой яркой боли - острой и не менее кровавой - казалось из глаз посыпались искры. Петушатина на вертеле, не иначе. Чтобы не заорать, прикусываю нижнюю губу до крови. Мало мне крови… Сглазил. Этот ублюдок настолько быстрый, что я даже и подумать-то о своих дальнейших действиях не успевал! Бортанув меня плечом в грудь, да так, что я сразу ощутил, как сложнее стало дышать, меня повело в сторону. Ноги и так подкашивались, а сейчас едва не звезданулся мордой в землю, просто чудом устояв на своих двух. Зато боль отдала сразу по всему телу, стоило только соскользнуть с тонкого лезвия Долбодраля. “Скрести пальцы!” Я пытаюсь прислушаться к голосу в своей голове - этот парень в башке бывает порой чертовски мудрым - пытаюсь скрестить эти трясущиеся и кровавые пальцы, но снова нихрена не успеваю! Он запульнул меня с такой легкостью до ближайшего строения, словно я ничего не весил. Строение, судя по раздавшимся вокруг воплям, было жилым. Голова начала трещать еще сильнее. И только спустя несколько секунд я понимаю, от чего… МОЕЙ ТУШЕЙ РАСХУЯРИЛИ ХОТЬ И ВЕТХИЙ, НО ЖИЛОЙ ДОМ! Просто! Меня швырнул этот стремный ублюдок и разбил едва ли не до руин ДОМ, МАТЬ ЕГО! “Скрести пальцы!” Лежа среди булыжников, камешков и предметов обихода, чувствую, как по виску, из носа течет… СТОП, СТОП! Устроим викторину? А) Кровь. Б) Кровища. В) Я пробил к чертовой матери в полете трубу своей башкой и мне на морду капает вода. - Дерьмо… Пытаюсь скрестить гребанные пальцы, но они просто не гнуться, а попытка их соединить доставляла адскую боль. Тут еще некоторые остатки домишка придавили, доставляя дополнительный кайф к уже существующему. Когда я говорил, что мазохист, имелось в виду совершенно другое, блять!.. Внутри все похолодело, когда чувствую крепкую, почти болезненную, хватку на своей лодыжке. - Отъеби!.. Но не договариваю. Меня тянут за лодыжку, предварительно заставляя пересчитать затылком все камешки под собой, и после снова отправляют в полет до другого домишки, который так же рухнул от столь мощного удара. Во всем этом диком хаосе, в голове промелькнула мысль: как я еще в сознании-то? Хотя, если честно, сейчас был близок к отключке… Мне кажется, что не сломанных костей у меня в теле не осталось. “Скрести… пальцы!” Но я не могу… Не могу даже шевельнуться, потому, что сразу же хочется орать от боли, отдающая по всему телу, если начинаю двигать хоть какой-то его частью. И пусть у меня бешеная регенерация, но на данный момент мне чертовски больно! И думаете мои тридцать три удовольствия закончились?? Хрена с два! Картинка перед глазами становилась все менее четкая, но эту морду я прекрасно увидел. Стоял и пялился с этой вечной улыбкой психанутого, да ещё топтался на моей кровавой руке, вдавливая её. - Да… пошел ты… Мой голос больше походил на хрип подыхающего… а, впрочем, не вижу разницы. Моя фраза либо ему не понравилась, либо он сам мудло редкостное - больше, чем я, да - но от острой боли в плече дергаюсь всем телом, захлебнувшись хрипом. Ублюдок проткнул мне плечо с таким наслаждением, что я два года назад, отрезающий пальцы пиратам направо и налево ради развлекухи, детский сад - трусы на лямках. Чувствую сразу же, что спина становится мокрой и липкой, а любая попытка дернуться хотя бы на сантиметр, вызывала дикую боль от которой темнело в глазах. Хочу что-нибудь сказать, но вместо слов харкаю приличным количеством кровищи в сторону. А этому засранцу только по кайфу, его мерзкая морда перед моей, и с довольной улыбкой от уха до уха. "Я ТАК НЕ СДОХНУ!" - ору самому себе в голове и сцепив зубы, собираю всю силу, которая ещё осталась. Не смотря на физические качества моего тела, данные матушкой-природой, крови я терял дохрена, если уже не литр вылилось! Чувствую лужу под собой. Я не врач, но на моем корабле он был. И всякий раз, когда кто-то из моей команды оказывался в медпункте Бартоклуба, наш доктор с мировым хладнокровием говорил, что ещё немного и все, хана. При этом рассказывал о том, какие симптомы и ощущения испытывает человек, когда теряет огромное количество крови. Все симптомы, которые рассказывал Грин, были сейчас у меня. Неудивительно… То есть, до встречи с Хакубой, меня мало кто мог застать врасплох и довести до такого состояния, что я больше походил на кровавый труп, нежели на человека, который бьется со своим противником. Даже в битве с тем Дикобразом из семейки Дофлы выглядел куда приличнее. Но был еще шанс выйти из этой истории, если не целым, то хотя бы живым, хоть я и буду теперь шугаться всякий раз, когда Пендиш захочет спать. Пока меня тыкали и пока летал по всему жилому периметру, сбивая своей тушей все, что попадалось на пути, ноги - самое целое и более или менее боевое, что сейчас осталось. Я даже где-то свой нож посеял, не заметив сразу, да как-то и не до того было. Зато Херордаль этого придурка, с противным звуком выскользнув из моего плеча и заставляя залебнуться коротким вскриком, с упоением спустился чуть ниже, а именно на тяжело вздымающуюся грудь. “Скрести… пальцы…” Прикончить захотел? А иди ты к черту! Так позорно я подыхать не собирался, да и потом, какова будет реакция Кавендиша, когда он узнает, что натворило его чокнутое альтер-эго? Не думаю, что он будет лить горькие слезы над моим кроваво-хладным трупом, но ведь так и рехнуться недолго, если осознать, что сотворило твое второе Я, будучи в твоем собственном теле. Уверен, что подобное было неоднократно, но когда валят твоего боевого товарища твоими же руками, ощущение не позитивное. Сам не знаю, какого черта я переживаю сейчас за психологическое состояние Смазливой Блонди, учитывая в какой жопе оказался из-за этой самой Блонди, но почему-то мне кажется, что Кавендишу, мягко говоря, самому не нравится то, в какую ситуацию его окунула жизнь. Лежа на разрушенных частях дома и чувствуя каждой клеточкой тела гребанные камушки, хрипло дышу и не свожу взгляда с клинка Хакубы. Тот уже замахнулся, чтобы сделать последнюю и конечную дырку в моем теле, целясь прямо в сердце. Мне нужно было действовать быстро, быстрее этого жуткого ублюдка, потому, когда острие Дюрандаля находилось лишь наполовине высоты от середины моей груди, я уже тогда отреагировал, резко задрав ногу. Блять, спасибо за крутую гибкость и растяжку всего моего тела! Каблук на идеально вытянутой ноге пришелся хоть и не максимально сильным ударом из-за слабости, но довольно крепким, чтобы отбить роковую атаку. Я, правда, не выдержал и взвыл, когда пришлось привести тело в действие и тем самым отдавая кучей разнообразных болей. Ему это, кажется, не понравилось. От этого выражения на страшной морде невольно расплываюсь в довольном оскале, и плевать, что у меня пол ебла разбито. - Я сказал, пошел ты! - не даю просто опомнится, пока есть возможность, а именно то, что он сейчас стоит близко. Собираю все силы, какие были, заталкивая ее во всю нижнюю часть ноги, и резко пинаю ублюдка в живот так, что его откидывает назад. Не очень далеко от меня, но достаточно для того, чтобы хотя бы попытаться уползти, но… Остаток дома валится сверху… Темнота. - Барт... Ты, что ли? - я это слышу так, словно мне затолкали в уши ваты, при этом прикрыв сверху голову подушкой. Бляяяять…. я еще жив?.. Я еще могу хоть как-то думать?.. Боже, как же все болит… Еще больнее становится, когда кто-то начинается тыкать мое тело, и только спустя несколько секунд я понимаю (и вспоминаю!), что этот кто-то пытается выкопать меня из под груды обломков дома, который так эпично ебнулся мне на башку после того, как Хакуба меня отмудохал. Темнота никуда не ушла, хоть дышать стало немного легче. Но я прекрасно слышал свои тяжелые и хриплые вдохи-выдохи. Мне кажется, у меня отбиты легкие. - Хэй, ты в норме? Что здесь произошло? - и в самом деле. Стоило об этом подумать, как вырывается хриплый кашель, после которого харакаю в сторону кровью. И до меня не сразу дошли вопросы сказанные… ЕБАТЬ, КАК Я РАД БЫЛ СЛЫШАТЬ ЭТОТ ГОЛОС! С трудом разлепив глаза, я с испугом пялюсь на (ОЙ, ДА ЛАДНО!) обеспокоенную физиономию Кавендиша. Смотрел на него молча, и смотрел, как на дурачка. Серьезно? СЕРЬЕЗНО??? - А… кха!.. - да блять! Стараюсь лишний раз не двигаться, лежа просто гребанным трупом, но из-за долбаного кашля всякий раз корчусь от боли, отдающая по всему телу. - Ты… прикалываешься, засранец??.. Я свой голос не узнал. То есть, он всегда был с хрипотцой, но сейчас это было что-то жуткое. Сиплый, низкий и с клокотанием внутри, словно я сейчас выхаркаю нахуй свои легкие. - Дерьмо… Пендиш… Тяжело говорить, потому, что тяжело дышать. Мне бы встать да доползти до корабля, но мне кажется, что я даже с чей-то помощью не дойду. Хотя черт меня разберет, Гладиус тоже мне впаривал, что я сдохну после его взрывной дикобразной атаки. - Твой сранный Хакуба с твоим сраным Херондалем!.. Приходилось делать всякий раз передышку, чтобы хоть на немного повысить голос, потому, что иначе я начинал просто задыхаться. - Ты серьезно?!.. Ты меня, считай, прикончил!.. Мне кажется, что я перегнул с эмоциями… Или все-таки с последним выпадом в сторону Хакубы? Перед глазами стала появляться темнота, а голос Кавендша делался все тише, как и картинка перед глазами все размытее. Pov Кавендиш Смотреть на Бартоломео - физически больно. Кажется, он теряет слишком много крови каждую проходящую сейчас секунду, но даже вопреки этому умудряется быть живым в своей мимике, пялится вон как сумасшедший, что и в лучшие-то его дни может выглядеть довольно жутко, а сейчас, сквозь кровь и месиво припухшего словно от ударов обо что-то твёрдое лица - и подавно смотрится ужасающе. Аж мурашки пробирают. Но приходится выдержать этот взгляд, попутно подавив невнятное желание вытянуть руку, прощупать тут и там на предмет переломов, даже если это означает услышать в ответ шипение и отборнейшую ругань, от которой вянут не только любимые розы, но и уши. Но на этот раз уши вянут и без ругани, будто бы пытаются сбежать от неудобной, всё ещё пугающей правды, буквально требуют закрыть их руками и как в раннем детстве забубнить бодрое: "Ла-ла-ла-ла-ла!", за которым дискомфортную информацию можно будет попросту пропустить мимо. Но увы, мне давно уже не пять, и даже не десять лет, и приходится смотреть в лицо как фактам, так и Барту, упрямо старающемуся выплюнуть из себя не только кровь, но и какие-то внятные слова. "Твой сраный Хакуба с твоим сраным Херондалем" - в общем-то, на этих словах все попытки говорить зелёноволосый мог бы и бросить. Этой информации более чем достаточно, чтобы в грудной клетке всё сковало ледяным холодом, и лишь больше от того, как где-то на задворках сознания раздаётся нечто схожее с сытым и довольным, животным урчанием дикого зверя, совсем недавно выдравшего из жертвы кусок мяса покрупнее и до сих пор наслаждающегося вкусом. Чувствую малодушное желание закричать во всё горло, но вместо этого пальцы едва заметно сгребают рубашку на груди, у самого солнечного сплетения, пытаясь удержаться за реальность, за гладкий, сейчас непривычно пыльный материл, приятно шуршащий под пальцами. "А он крепкий. Крепче, чем мы думали", - почти что издевательский низкий рокот в голове просто до приступа лёгкой тошноты, до зажмуренных на мгновение глаз, до участившегося на мгновение дыхания. Ну же. Соберись. Я знаю, что нужно собраться, только ледяные нотки маниакального смеха в черепной коробке - точно разряд тока, встряхивают, заставляют сесть ровнее, уставиться на Бартоломео интенсивнее. Взглядом цепляясь за черты его лица. Слухом - за просевший хрипяще-булькающий сейчас голос. Пальцами свободной руки - за край его плаща, незаметно, чуть в стороне, пользуясь вот так отвратительно его ограниченной мобильностью сейчас, лишь бы удержаться. Успокоиться. Остаться. Не допустить повторения всего, что здесь произошло в моё невольное отсутствие. Лишь бы Барт сейчас не сказал ничего больше, ничего такого, что заставило бы его встрепенуться, не сделало бы ситуацию хуже, не... - Ты серьезно?!.. Ты меня, считай, прикончил!.. Да твою ж. - Это был не я, - слова звучат деревянно, словно чужие, то ли отрепетированные, то ли из памяти выцепленные, и воспоминания уже затапливают с головою, накрывают волной удушливо и хлёстко, заставляя задохнуться. Те же слова звучали долгие годы назад, ещё в родном Буржуазном королевстве. - Это был не я, - бормотал тогда я, глядя на отца отчего-то виновато глазами, полными слёз, ведь было так невыносимо обидно от обвинений, и бесконечно больно стоять перед королём вот так, когда на мне почти не было одежды так же, как почти не было и ни единого живого места на коже. Руки, ноги, грудь, живот, даже спина каким-то чудом, всё было изрезано мелкими стежками, не смертельно, но так, чтобы жгло и болело особенно ярко и отчаянно, чтобы каждое движение отдавалось нестерпимым тянущим ощущением, до желания содрать с себя кожу, лишь бы всё это мучение наконец прекратилось. - Ваше Величество, - панический голос служанки заставил подпрыгнуть, пугливо озираясь на неё и преисполненное ужасом, и без того некрасивое лицо. - Зеркало юного принца... Смотреть, что же там, было бесконечно страшно, но ноги тем не менее несли меня следом за отцом, всё ближе к неизбежному, а огромное "С Л А Б А К!" на стекле разрезало тогда собственное отражение на крупные фрагменты, делая его непривычно уродливым, противоестественным, неправильным. - Это был не я, - звучало словно моё собственное эхо, но руки отца уже трясли меня за запястье, крича что-то про кровавые подушечки пальцев, про больное поведение, про смирительную рубашку и многие другие гадости, от которых у пятилетнего меня лишь слёзы текли по щекам, кусая явные следы от собственных ногтей на щеках. То, что я просто ушёл спать и не знаю, что случилось, никто, разумеется, не захотел слушать. К дверям просто приставили охрану под угрозой переместить её внутрь комнаты в случае повторения истории, посчитав подобное поведение страшной детской выходкой для привлечения ещё большего внимания. В ту ночь уснуть так и не удалось. Пугало непонимание произошедшего. Мысль, что это и правда сделал я сам, ведь свидетельства были на лицо, от кровавых пальцев до собственной кожи, забившейся под ногти, идеально повторяющие следы на щеках. Пугало и полное отсутствие воспоминаний. И это "слабак" на зеркале. Почему? К чему? Я ведь каждый день тренировался с подаренной отцом рапирой, ходил на длительные прогулки, даже иногда тяжести таскал, так почему же я был слаб?.. Уснуть удалось только на третий день, и вопреки ужасу пробуждения, всё было спокойно какое-то время, до почти полного заживления ран. А потом история повторилась. Ночная охрана переместилась внутрь комнаты, чтобы пресечь новые попытки, но их так и не последовало. Не ночью. Потому что в следующий раз я просто отключился посреди дня, очухавшись от крика всё той же служанки почти что над самым ухом, с рапирой в ноге - на икре до сих пор виден шрам - и огромной надписью кровью на белоснежной стене замка. "Мы должны стать сильнее". В полном ужасе и непонимании, с желанием кричать во всё горло, я тогда повернулся к смотрящей на меня в отвратительной смеси страха и отвращения женщине, чтобы попытаться объясниться, что-то спросить, что-то сказать. Но всё, что смог из себя выдавить - это: - Это был не я. ... Бартоломео, кажется, уже этого не слышит. Даже у этого ненормального есть свои пределы и лимиты, и болевой шок наконец добирается и до его тела, отключая то в целях сохранности энергии. Вокруг всё ещё ни души, и что-то мне подсказывает, после подобного представления, с разрушенными домами и кровью, заливающей будто бы весь райончик, к нашим скромным персонам едва ли кто-то решится сунуться. Что ж, возможно, это и к лучшему, по крайней мере, точно играет мне на руку. Потому что одно я знаю наверняка: тащить эту тушу, к тому же вот так активно истекающую кровью, через весь город на данный момент нереально. А значит, вариант остаётся всего лишь один: латать его прямо на месте до тех пор, пока не станет возможным переместить Бартоломео обратно на корабль, где за ним смогут присмотреть корабельные доктора. Доктора... Мысль вести к ним Барта в таких состояниях, ещё и жаждущим рассказать, кто это его так разукрасил, жалит больно. Неплохо бы сначала всё обговорить, наверное, и расставить все точки над "ё", а уже только потом возвращаться к командам, разве нет?.. Ну, что ж. В таком случае, решено. Стащить с себя рубашку - да, пыльную, но выбирать сейчас не приходится - и перевязать ею самые кровоточащие места покрепче занимает пару минут просто потому что кто-то тут не хрупкий, со всей этой своей дурацкой мышцой и телосложением шкафа с талией, а после вылазки Хакубы сил всегда меньше, ещё и голова изрядно трещит по швам, но уж мне-то не до жалоб. Не я здесь потерял кучу крови и не откинулся только с божьей помощью, не иначе, а значит и не мне возмущаться. Не сейчас. Сперва неплохо бы спасти, а уже потом - по обстоятельствам. Путь до корабля занимает ещё пару минут, и это всё драгоценное время, терять которое откровенно страшно. А что, если Бартоломео не выживет?.. Подобные мысли приходится затолкать куда подальше, поднимаясь на борт Спящего в лесу белого жеребца в обход всех вопросов команды. - Капитан, вы в порядке? - Капитан, что случилось? - Капитан, у вас руки в крови. - Капитан, а почему вы без рубашки? Недовольный рык в ответ не сильно удовлетворяет команду, но они знают лучше, чем лезть и дальше с расспросами. "Потом" иногда на полном серьёзе означает "не сейчас", и они это знают, а потому не стоят по пути, позволяя спокойно ворваться в мед.отсек, сгребая и сумку первой помощи, и побольше бинтов да склянок со всякими обеззараживающими и кровеостанавливающими жидкостями. - Не забудьте пополнить запас, - только и комментирует док, меланхолично наблюдая за происходящим, словно ему не хочется вмешаться. Знаю, что хочется. Как знаю и то, что он не станет, пока его не попросят. - Не простудитесь, - добавляет он, а я и не думаю останавливаться, чтобы переодеться. Не до того. К моменту возвращения Барт, хвала вселенной, всё ещё дышит, и это изрядно утешает. Не боясь пораниться об острым клыки (как он только с ними живёт?), вливаю в его рот обезболивающее и горькую смесь трав для ускорения восстановления, слишком уж заботливо придерживая голову. Даже если он и пришёл в себя от горького вкуса, вырываться или комментировать заботливый жест не спешит - знает, что не побоюсь приложить затылком о каменную крошку просто потому что с отключившимся им будет проще сейчас работать. - Хоть это и не был я, я несу за это ответственность, - признание даётся тяжело, ещё тяжелее, чем приходится рукам, разматывающим пропитавшуюся кровью насквозь рубашку, чтобы обработать раны на сей раз как полагается. Некоторые из них кажутся очень глубокими, но нужны ли швы позже скажут медики. Моя же задача - убедиться, что любая лишняя зараза, которых Бартоломео и без того хватает в его дурном организме, не успеет просочиться в кровь, и что я замотаю его как мумию тут и там широкими бинтами до состояния, когда, немного отлежавшись, он будет хотя бы транспортабельным до корабля. Даже если для этой операции уже придётся подключить всю команду. Набрав в лёгкие побольше воздуха и затянув очередной узел марлевых лент, всё же набираюсь храбрости посмотреть в такое измученное и довольно справедливо недовольное лицо, чтобы пробормотать окончательно неловко. - Извини... Я не думал, что так выйдет. Не думал, что он появится, - силы на этом будто бы покидают окончательно, и приходится чуть съехать вниз, почти что под бок зелёноволосого, опуская голову вниз устало. - Мне уйти? Уверен, ребята позаботятся о тебе куда лучше, если их сейчас позвать.