Nightmares in paradise

Pov Бартоломео - Это был не я, - последнее, что я услышал, перед тем, как отключиться. И казалось бы, ну вырубило тебя по вполне логичной причине, так и в голове ничего не должно быть, кроме темноты, но эти слова Кавендиша застряли в мыслях, как заноза. Я помню интонацию его голоса, и слишком хорошо ее знаю. Ощущение возникло такое, словно он сам себя пытался убедить в том, что это был не он, и, по сути, прав. Как и я был прав, что такая жизнь его, мягко говоря, не устраивает. Если анализировать, что у меня получалось всегда неплохо, нихуево и сам Кавендиш страдает от того, какая зараза засела внутри него, явно мешая жить. Я вдруг задумался: а какая у него личная жизнь? Все так орут при виде него, какой он пиздатый-распиздатый красавчик, но кто-нибудь оставался рядом с ним после того, как столкнулся с Хакубой? Если выживал, конечно. Сдается мне, что у него даже хуже, чем, как у меня, когда поцеловал впервые девчонку. Это хорошо, если просто монстром назовут, а не начнут швыряться в него тем, что потяжелее. А того и вообще чем-нибудь острым тыкать, не слушая никаких объяснений. И тут я вспомнил свою фразу, которую так небрежно и не задумываясь, бросил в сторону Кавендиша. Со злостью и едва ли ни с ненавистью, хотя все это было адресовано гребанному Хакубе. Сколько раз мне Гамбия говорил, что прежде, чем подумать, нужно подумать, а потом уже говорить! И сколько раз я эту мудрую фразу своего старпома проебывал с треском. Вот и сейчас… Неужто мне… совестно?! Это бывает редко, но все-таки бывает… - Блять!.. - когда очухался, внезапно и болезненно, резко подаюсь вперед, пытаясь принять сидячее положение, но тихо проскулил, так и не сделав задуманное. Зато запоздало отметил, что меня кто-то хорошенько так подлатал, даже боль была уже не такая ядреная. И во рту привкус горького. Я сразу узнал чудо-микстуру, которую мне Грин вливал, когда я от боли орал на весь корабль. Тяжело дыша и не двигаясь лишний раз, перевожу взгляд в сторону, видя изрядно потрепанного Кавендиша, который меня продолжает обматывать бинтами. Рядом с ним аптечка, кровавая рубашка и какие-то склянки. Чет не понял… До корабля что ли добежал? Или спиздил из ближайшего дома? Хотя такое сделаю скорее я, Кавендиш обычно выше этого. - Хоть это и не был я, я несу за это ответственность, - от этих слов даже как-то и теряюсь, даже как-то и не знаю, что сказать. Смотрел на него и буквально каждой клеточкой своего расхуяренного тела чувствовал, как сейчас ему паршиво. Хер знает, может даже паршивее, чем мне. - Извини... Я не думал, что так выйдет. Не думал, что он появится. Ему неловко. И признание своей “вины” дается так же сложно. У меня вырывается хриплый тяжелый вздох. А тем временем, затянув на мне последний узел, Кавендиш устало прислонился к разрушенной стене дома, сползая чуть вниз. Его висок едва не коснулся моего плеча. - Мне уйти? Уверен, ребята позаботятся о тебе куда лучше, если их сейчас позвать, - неожиданный вопрос, и сказанный с такой интонацией, словно я сейчас соберу остатки сил и отпинаю его. Или же просто обматерю. Нет, ну давайте рассуждать логически! Как бы я не скидывал на свою охриненную выносливость, как бы я не петушился о том, что меня сотню раз ломали, собирали и я нахер из мертвых воскресал (это я утрирую, конечно), но до своих кораблей я точно не доползу. Насколько помню расстояние от корабля Кавендиша, мой стоял казалось рукой подать, но не в данном случае. В смысле, в данном случае я упаду и не дойду даже такое расстояние. Это первое. Второе, я не хочу выслушивать кудахтанья своего старпома и занудного монотонного диалога с кучей примеров, что со мной могло произойти, от Грина. И это, если я вскользь скажу, что произошло, а зная Гамбию, он может и выпытать подробности, которые, если честно, рассказывать не хочется. Не потому, что я такой крутой барьерный перец не смог остановить долбанутое альтер-эго, а просто потому, что… Хм… Потому, что не хочу лишних негативных слухов в сторону Кавендиша? А какого черта меня вообще должна заботить эта часть его жизни?! Но почему-то заботит. - Ты серьезно? - усмехаюсь… ну, пытаюсь во всяком случае, потому, что снова кашлянул кровью в сторону. - Это… Ты моего старпома знаешь? Тот блондинистый мужик с диким причесоном? Вот у него включится заботливая мамка, которая сожрет весь мой ирокез, я уж молчу про своего корабельного врача. Секунду подумав, добавляю: - Я парням не говорил, насколько и куда конкретно ухожу, сказал, что по ден-ден-муши свяжусь, в случае чего. Надо будет только Флот предупредить, что не можем это задание выполнить. Пусть сами делают. Если, конечно, моя ден-ден-муши не превратилась в хлам с моими недавними полетами. Это я вслух не сказал. Не надо. И так лишнего ляпнул. - Мне бы просто отлежаться спокойно, желательно на мягком. И потом, давно хотел на твое корыто поглядеть внутри, - я попытался гадко посмеяться, но у меня получился какой-то кашель подыхающего старикана. - Так, что черта с два ты куда уйдешь, раз несешь ответственность, вот и неси! Чуть повернув в его сторону голову, показываю язык. Напросился в гости, называется. Надеялся только, что нести придется ему лишь ответственность, а не меня. Он сейчас был сам не в лучшей форме, судя по уставшему выражению лица, да еще и куда менее крепче меня… Ну, увидел, кстати, только сейчас, потому, что щеголял он с голым торсом. Нашел, конечно, время отмечать про это, но если я заводил роман с мужиком, то выбирал что-то похожее, как эта проблемная Блонди - в меру накаченная, длинная и изящная жердь. Почему? Да потому, что мне так нравится. - Так… давай-ка попробуем поднять задницу… Говорю это скорее сам себе, пытаясь встать на свои двое - единственное, что осталось более или менее целое - и при этом не применяя рук. До них сейчас невозможно было дотронуться, поэтому, когда я сделал попытку (гребанный самоувренный кретин!) опереться на них, обматерил все на свете трехэтажным матом - и развалюху, которую разбил своей тушей недавно, и землю, и Хакубу (про себя), и себя самого заодно. Надо отдать должное Кудряхе. Был риск, что я грохнусь во весь рост, покалечив себя еще больше, но Кавендиш во время меня придержал. Я с нескрываемым облегчением выдохнул. Зато, как только встал во все свои двести двадцать, моментально закружилась голова и затошнило. “- Капитан, у тебя сотрясение. - Да ладно? - Ты сам сказал, что тебя тошнит и голова кружится. Тебя ведь огрели в битве чем-то тяжелым? - Эээ… ну, подумаешь в дом башкой впечатали, первый раз что ли? - Ты когда-нибудь выбьешь себе последние мозги… хотя, кажется, уже.” Так кстати вспомнился разговор в медпункте с Грином. Блять, какое счастье, что я отказался идти к себе на корабль! Представляю, что с моим корабельным врачом было бы, притащи меня парни в таком состоянии к нему. Да и Олли с Гамбией те еще зануды заботливые. К моему удивлению, Блонди согласился доползти до своего корабля. Я думал, побрезгует, гостиницу там выберет. Хотя никто не отменял того факта, что меня уложат на половичке где-нибудь в трюме или вообще в гальюне. Естественно, что я не смог не съязвить, и криво скалясь, интересуюсь: - А простыни свои шелковые не жалко? Pov Кавендиш Готовность к тому, что сейчас прогонят, приходит с возрастом и опытом - сама. Её не нужно приглашать, не нужно форсировать, но каждый раз это больно точно так же, как и в первый. Каждый раз ледяной безумный смех разлетается по голове с непременным последующим: "Вот видишь? Ты никому не сдался кроме меня!", пригвождающим к земле особенно болезненно. Куда больнее, чем очередной побег очередного случайного прохожего, знакомого и особенно - товарища или друга. Потому и приходится действовать на опережение. Манипулировать, по сути, чужими эмоциями - часто подобные сегодняшнему предложения уйти люди видят как попытку надавить на жалость - просто чтобы уберечь свои. Ну и пусть. И плевать. Ещё одного марафона издевательств от Хакубы я сейчас просто-напросто не вынесу, да и оскорблять этого остолопа зелёноволосого, в конце-то концов - моя работа. Не моего искажённого двойника. Так что и оставлять шанса для подобного забега по словесным гадостям намерений нет, под трусливые жалкие надежды, что товарищ сейчас просто сдастся, отпустит, оставит так же, как делают все. Так привычней. Так проще. И всегда - правильнее. Но у Бартоломео, похоже, напрочь отсутствуют инстинкты самосохранения и здравый смысл. Иначе объяснить то, что он говорит, попросту не получается. Это чудовище клыкастое не только не отпускает, но и через хрипы полуподыхающего организма, через смешки, место которым в театральных хоррор-постановках, напрашивается прямиком в логово зверя. И делает это всё так непринуждённо, так естественно, так, мать его, почти-что-очаровательно и бесцеремонно, что челюсть в ответ на это сама собою слегка отвисает, а в глазах наверняка читается вселенское удивление на грани изумления и истерики. Нет, ну серьёзно? Ему настолько жизнь не мила, чтобы доверить себя в руки и компанию того, кто без пяти минут как угробил? - Ты ненормальный, - резюмировать происходящее выходит только так, но в голосе нет ни агрессии, ни недовольства вопреки обычному подтону каждого нашего разговора с этим клоуном. Голос звенит поражённым поражением, голос звучит устало и болезненно настолько же, насколько начинает раскалываться и голова - после смены рулевого в теле так случается практически каждый раз, да и сейчас, судя по синякам и ссадинам тут и там (чёрт бы побрал эту чувствительную кожу), ощущений добавляют полёты головою прямиком во что-то твёрдое, встретиться с которым довелось явно не одному только соратнику. Сейчас показывающему язык. Похоже, горбатого даже могила не исправит. Настолько Барт оказывается неисправим и вечно чрезмерно оптимистичен не к месту, что даже пытается подняться самостоятельно. Не просит помочь - справедливо, в целом, моё тело первое же и поспособствовало его нынешним состояниям - и опрометчиво упирается в землю руками, будто те не кровят до сих пор сквозь намотанные мною неловко, пусть и со знанием дела, бинты. Придурошный. Вздыхаю устало, но оказываюсь рядом вовремя, чтобы предотвратить очередное, на сей раз уж точно способно оказаться летальным падение - собственная голова не в восторге от такого рывка и тоже пытается закружиться, но мне всё же в разы легче, чем этому несчастному, утыканному Дюрандалем во все места до состояния решета. А потому придерживаю парня крепко за талию как за единственное более-менее живое место, а не потому что я такой джентльмен или решил распустить руки по удобному случаю (больно надо). - Давай без резких движений? Не хватало ещё, чтобы ты рухнул на меня сверху. Тогда уже не поднимемся, - голосу не хватает привычной яркости и живости, обычно он звучит раздражённей, или яростней, или требовательней, но сейчас остатки сил уходят на то, чтобы поддерживать этого увальня, и занятно ж мы, должно быть, смотримся со стороны, одна перемотанная мумия и полуголая замученная модель, тащащая этот груз на себе, придерживая кровавыми руками. Та ещё сцена для драматичной пьесы. К слову о руках. Свободная вспоминает о том, что хорошо бы нырнуть в карман брюк наконец, выуживая из него небольшой улиткофон. Дэн дэн мущи просыпается с характерным звуком, а на другом конце отзывается привычный знакомый голос. Сулейман. Который, разумеется, попытается в привычной сдержанной манере отчитать, если только дать ему такую возможность, поэтому приходится встрять ещё до того, как он успеет вставить хотя бы слово. - Это Кавендиш. Я возвращаюсь на корабль, оповести, пожалуйста, Пайна, что потребуется его помощь. Что? Нет, я в порядке, в отличие о Бартоломео... Да, они тоже здесь. Нет, оповещать его команду не нужно, мы это сделаем позже, просто дай Пайну знать, идёт? И вышли ребят нам навстречу, а то не уверен, что затащу этого увальня на корабль самостоятельно. Договорились. "Га-чча" улитки вызывает больше раздражения чем чего-либо ещё, ведь голос у Сулеймана недовольный, напряжённый. Слишком хорошо всё чувствует, слишком хорошо всё понимает... на свою голову. А значит, рано или поздно придётся поговорить о произошедшем и заверить, что всё в порядке. Что всё под контролем. Настолько хотя бы, насколько оно может быть. Достаточно, чтобы не опускаться до их тайной договорённости, скреплённой чашами саке ещё в первый день их совместного путешествия - обещание быстрой и лёгкой смерти, если дело дойдёт до худшего. Ребята встречают нас недалеко от корабля, и я с облегчением сгружаю в их руки шатающегося и еле ногам перебирающего Бартоломео, не возмущаясь вслух о том, какой кто-то тяжёлый со всей этой грёбаной мышцой только от осознания, что во всём происходящем сейчас виноват, по сути, сам. Если бы не этот маленький факт, о, он бы сейчас наслушался нелестных "комплиментов" и комментариев о том, что никто не Луффи кроме Луффи, а потому имеет смысл не жрать в три горла, подражая своему любимому лидеру. Но приходится молчать: и когда ребята тащат пострадальца на борт корабля, и когда я киваю в сторону своих покоев, где будет удобнее всего присматривать за этим недоразумением, а сам задерживаюсь на палубе, утыкаясь лбом в лоб радостно тащащего мне розу Фарула, наглаживая бархатистую гриву пару мгновений прежде чем заорать: - Какой идиот опять воспользовался апельсиновым мылом для гривы?! Я же просил использовать мятную розу, его любимое! Ребята как один подбираются и извиняются хором - старые привычки умирают сложнее всего, а они так и не привыкнут к смене ролей с банальной прислуги в членов команды, равноправных во всём кроме моментов, когда кто-то что-то делает не так и приходится включить тот самый "голос капитана" и "гонор принца". Вот как сейчас. Вздыхаю и, мягко погладив Фарула по благодарной, явно всё понимающей морде да забрав у того принесённую розу, наш символ приветствия и доверия, отправляюсь в свои покои, где парни уже уложили Барта на мою огромную постель, оставляя Пайна крутиться вокруг. - А простыни свои шелковые не жалко? - Жалко, - сморщенный нос должен служить достаточным ответом, но под бесцветным взглядом корабельного доктора и без того уже неуютно, знает же всё, видит знакомую картину под окровавленными бинтами чужого тела, оставляя стоять в углу точно провинившегося школьника, едва успевшего ткнуть розу во всегда готовую вазочку на прикроватной тумбочке. - Какие прогнозы, док? - Раны неприятные, но ничего такого, что не зажило бы по итогу, я не обнаружил. Ему крупно повезло, - точно зачитывая скучнейшую сказку бормочет Пайн, зашивая самые глубокие из ран методичными механическими движениями, как другие зашивают дыру в одежде. - Я бы посоветовал отлежаться как минимум неделю и ещё неделю обойтись без излишних нагрузок, но вы ж так и так не послушаетесь, - добавляет он своё излюбленное, в ответ на которое невозможно не улыбнуться. Разумеется. Знает слишком хорошо своенравный дух пиратов, а потому и не лезет лишний раз с указаниями, обходясь абстрактными советами, выполнять которые вроде бы как и не обязательно, но по одному утомлённому тону голоса ясно: крайне, к р а й н е желательно для своего же блага. - Спасибо, Пайн, - бросаю ему в прямую точно палка спину, наблюдая за абстрактным маханием паучьих пальцев прежде чем обернуться в выглядящему всё ещё чертовски паршиво, но уже хотя бы не как при смерти Барту. - Только немного оправишься, заставлю тебя эти простыни отстирать, так и знай, - в угрозе слишком явно читается облегчение, но сейчас можно. Если и есть момент для откровенности, то, должно быть, он здесь и сейчас. - А пока тебе надо отдыхать. А мне надо подумать, как лучше разобраться с этим островом, пока ты приходишь в норму, а я... Словом, не уверен, что меня стоит выпускать туда вновь. Слишком много неизвестности и затаённых угроз. Слишком много шансов просто стереть город с лица земли до того, как получится с кем-либо о чём-либо договориться. В уюте и покое знакомой обстановки говорить становится тяжелее. Боль в висках становится отчётливее, начинает пульсировать в странном ритме, напоминая о себе. Вот же чёрт, следовало попросить Пайна... Оборачиваюсь в сторону двери тоскливо только чтобы заметить знакомый пузырёк на маленькой подвесной полке возле входа в комнату. Пайн, чёрт бы тебя побрал. Спаситель с рукой палача и лицом кирпичом. Усмехаюсь и, не без пошатываний добираясь до двери, опрокидываю в себя микстуру, передёргивая плечами. Какая же гадость. Зато действенная. - Я отправлю своих ребят на разведку. Твоим что-нибудь нужно сообщить? - возвращаюсь к постели, кажется, каплю более бодрым шагом, что не мешает опуститься на её край всё так же устало, чувствуя, как непонятное напряжение подкрадывается со спины, обнимает за плечи, шепчет на ухо что-то о том, что все эти разговоры не о том, не о важном, не о нужном. - Могу принести тебе улиткофон, ну или просто отправить Сулеймана, уверен, он будет рад повидаться с твоими, - пальцы невнятной тревоги ласково обхватывают горло, сжимают ритмично, мол, друг, ну же, в самом деле, это уже даже нам не смешно, завязывай ходить вокруг да около, когда следует обсуждать совсем не это. Ты ведь так и не извинился как полагается, не объяснил ни в прошлую встречу Барта с Хакубой, ни сейчас. Разве же это справедливо? - Как ты себя чувствуешь?.. Пайн не очень ласков, но делает своё дело хорошо. Уверен, ты встанешь на ноги в два счёта. Если, конечно, этот не сочтёт тебя вновь за угрозу.