Красный лотос

             — Чи-и-и-и-ими-и-и-ин, блять! Вставай! — влетаю в комнату.       — М-м-м-м, — сонно потягивается.       — Вставай, блять!       — Чего ты орёшь как на пожаре? — всё ещё сонно трёт глаза.       — Я проспала! Мы проспали! Юнги сожрёт нас живьём! Вставай, блять!       — Как проспали?!       Чимин вскакивает и начинает бегать по комнате, собирая свои вещи.       — Kasina, ты же вчера специально легла раньше. Почему проспали-то?       — А кто не поставил будильник?       — Какой будильник?! — резко останавливается посреди комнаты с ворохом вещей.       — Я же вчера тебе говорила!       — Не ори на меня! И ты ни хрена ничего не говорила!       — Как не говорила?!       — Вот так! Развернулась и ушла спать!       — А сам не мог догадаться? — ору на него. — Вечно вам всё надо говорить: сделай то, сделай сё. Дети малые, а не мужики. Сами не могут догадаться!       — Я не телепат! Мысли читать на расстоянии не умею! — орёт в ответ. — И не хлопай в моём доме дверью! У себя так хлопай!       Тишина.       — Вот пойми этих женщин: сначала молчат, потом наорут, а ты ещё и виноватым остаёшься!                     Открыв кафе и встретив работников, самый ранний, как обычно, Джин, я предупреждаю, что сегодня первая половина дня пройдёт без меня. В такие моменты раздаются «радостные» стоны: знают, что Джин никому не даст спуску.       — Ну? — интересуется он.       — Что?       — Звонил?       — Думаю, им вчера не до меня было.              Возвращаюсь в квартиру, собираюсь и отправляюсь на свидание с любимыми бюрократами. Кто-то говорил, что «в бюрократической машине заложено это — абсолютная расчеловеченность»: она меня всего разберёт по косточкам, обглодает, перемелет, выплюнет. И пойду я дальше жить припеваючи. До следующей встречи… И так протекает моя жизнь, в принципе, как и у каждого законопослушного гражданина любой страны. Но надеюсь, что день у меня пройдёт спокойнее, чем утро…       Солнце уже полыхает во всю, разливаясь золотым светом. Смотрю на небо — ни облачка, ни намёка на спасительный дождь. А ведь ночью были его предвестники. Но мне не приходится долго жариться, так как приезжает такси. Ну, я отчалил. Удачи мне!                     

* * *

                           — Ты следишь за мной! Признавайся, на кого работаешь?       Толстый серый и с одним чёрным ухом кот, гревший бока на невысоком ограждении, безразлично смотрел на Юнги. Кота никогда не волновало, кто мимо проходил и куда шёл. Так же и сейчас: кто перед ним стоит и что спрашивает — спокойно отвернулся, дёрнув ухом, и задремал.       Юнги, морщась от боли в боку, медленно спустился по ступеням. Осмотревшись вокруг, — высокие здания и не очень (задерживает взгляд на стоящих напротив) — поворачивает направо. Нет цели пойти в определённое место, есть цель — осмотреться. Просидев безвылазно неделю в душной квартире вместе с Намджуном, решается пройтись по улицам. Утром друг-напарник вернулся в Сеул, а ближе к вечеру Юнги отправился знакомиться с городом. Цепкий взгляд останавливается почти на каждом прохожем. Парень ловит себя на мысли, что он напряжён и на подсознательном уровне ждёт нападения — старые привычки так просто не отпускают. Местные равнодушны к бледному мужчине, медленно передвигающему ноги по тротуару. Иногда он ловил на себе косые взгляды. Ещё бы… Тёмно-синий пиджак, застёгнутый на все пуговицы, и чёрные брюки и рубашка. Это называется — не привлекать внимания. Вот только в такую жару получилось с точностью наоборот.       — Наверно, рано я отправился на экскурсию, — думает, усаживаясь на первую попавшуюся скамью, и болезненно выдыхает.       Снимает пиджак, закатывает рукава рубашки и расстёгивает верхние пуговицы. Оттянув сорочку за ворот, дует за пазуху, внимательно оглядывая повязку на теле — не проступила ли кровь. Отдышавшись и восстановив дыхание, осторожно поднимается и продолжает путь. Спросив у прохожего, далеко ли до пляжа и как пройти, направляется в указанном направлении, по дороге забредая в маленький магазинчик за водой.       Чем дальше он уходил от своего временного пристанища, тем менее оживлённо становилось на улицах. Встретив несколько человек, по мнению Юнги, идущих с пляжа, ускорился. Перейдя на противоположную сторону улицы, нырнул под ажурную из тёмного дерева арку с высокими воротами — оттуда-то появлялись кучки смеющихся. По правую сторону вдоль высокого разрисованного деревянного забора, над которым нависали курчавые ветки крепких дубов, пестрел ряд торговцев, крикливо зазывающих прохожих и предлагающих всякие побрякушки. Слева в десять этажей здание — отель, скорее всего, так как за узорчатой оградой, оплетённой вьюнами, виднелся полный детей бассейн с лежаками, на которых лениво потягивались в купальниках женщины; играла ненавязчивая музыка. Юнги прошёл ещё под одной аркой и оказался на бамбуковом настиле, исчезающем между песочными барханами. Послышались крики чаек. Он двинулся по проложенной дорожке. Навстречу из-за поворота вприпрыжку выбежали две девочки лет десяти-двенадцати: одна, с каре, была одета в ярко-оранжевый юбочный костюм, другая, с двумя косичками, выглядывающими из-под соломенной шляпы с синей лентой, — в светло-голубой сарафан; льняные подолы раскачивались в такт торопливых шажков. Девчушки смотрели в листок, который обе держали, и весело пели песню, не обращая внимания на то, что перед ними стоял растерянный мужчина. Юнги понимал, что если не уйдёт в сторону, то певицы налетят на него, а это чревато последствиями с его-то раной, и не понимал, куда уходить-то — кругом песок. Быстро оценив ситуацию, выбирает правильное на тот момент решение и сходит с настила. Стоило ему опустить ноги на песок — они тут же проваливаются. Парень почувствовал, как он заполняет его обувь. Неприятно это, зная, что ты в носках и ботинках.       — Аа-а-ах, — недовольно морщится, поочерёдно поднимая ноги и созерцая неприятную картину.       Девочки, припеваючи, проскакали мимо под неодобрительный взгляд Юнги. Песня постепенно стихла. Переложив пиджак в другую руку, вернулся на настил и поплёлся вперёд. Обогнув в человеческий рост песочный бархан, стрелок замер.       Море.       Большое. Бескрайнее. Беспредельное лазурное море. Вода переливалась, ослепляя, серебрилась под клонящимся к закату солнцем. И кишело людьми. Юнги представил себя маленьким никчёмным человечком, которого эта морская громадина может с лёгкостью проглотить, забрать себе.       Пляж был не так многолюден, как днём. Отдыхающие лежали на горячем песке, прогуливались по морскому берегу, играли в пляжный волейбол и, естественно, купались в прохладной солёной воде. Юнги осторожно сел, расстелив пиджак. Вытянув ноги, оперся обеими руками о землю и запрокинул голову назад, подставив лицо закатному солнцу и прикрыв глаза. Давно он не испытывал душевного спокойствия. Как ему этого не хватало! «Всё-таки правильное решение я принял». Сколько времени он так просидел? Это неважно. На руке противно пискнули смарт-часы, но на них уже никто не реагировал.       Стянув обувь, наконец-то высыпал из неё песок, снял носки, подвернул штаны и подошёл к кромке воды. Мужчина в нерешительности ступил в морскую воду. Волны пенились, накатывали, разбиваясь о ноги и обдавая брызгами, и, оставляя на берегу песчинки, мелкие ракушки, призывно убегали назад. Потом снова накатывали с ещё большей силой, пытаясь сбить с ног, но так и ни с чем возвращались в глубокие воды. И так волна за волной. Каждая ласкала кожу, и от приятного чувства по телу бежали мурашки, а Юнги неосознанно улыбался. Давно он не улыбался… Пошевелил пальцами, зарываясь ступнями в песок. Привыкнув к прохладе, побрёл вдоль берега, наблюдая за людьми и за пылающим на небе диском, медленно скатывающимся за горизонт.              

* * *

                    — Чимин, привет, — раздаётся за моей спиной.       — О, Хо, проходи.       Парень входит и нервно осматривается в поисках чего-то или, скорее всего, кого-то.       — Какой-то ты неуверенный, — подшучиваю.       Время близится к закрытию, поэтому в зале всего несколько человек. Бариста я отпустил пораньше и за барной стойкой, усевшись на высокий кожаный табурет, пил кофе и разбирался с сегодняшними документами, которые не понравились бюрократам. Из недр кухни донёсся возмущённый голос Джина. Парень в джинсовом комбинезоне и с бейсболкой в руках подскочил ко мне и негромко затараторил:       — Ты скажи ему, я не специально. Это всё Мён Сук, скотина, подсунул мне. Я всегда с ним. А он, сука, видишь, подставил. Я даже и не глянул. Я доверял, а он во что! — судорожно сглотнув и бросив быстрый взгляд на кухонные двери, из-за которых в любой момент мог появиться обладатель возмущённого голоса, продолжил: — Ты, главное, ему объясни! Это не я. Нет, конечно, моя вина есть. Но я не специально! А он зол, — машет головой в сторону дверей. — Ты знаешь, как он сегодня на меня смотрел? Чимин, я вчера думал, что до дома не доберусь! Знаешь, где я только не останавливался?! — опять перевёл дыхание. — Я, наверное, засветился во всех туалетах Муана! Ты понимаешь? Я проклял всех парковых садовников, пока искал кусты. А утром он опять мне всучил эти свои эклеры. Ты же знаешь, как я люблю его выпечку. И даже ведь и не подозревал, что сегодня опять. Он мне мстит, Чимин. Ты понимаешь?       Доставщик продуктов всё рассказывал и рассказывал о своих приключениях, а я хохотал и хохотал. Он подошёл ко мне, наклонился и, сбоку прикрыв ладонью лицо, нараспев сказал:       — Я никогда не думал, что в человеческом организме столько дерьма! Чимин, да я же за день столько не съедаю, сколько вчера…       — А-а-а-а, Хосок, — раздался приторный голос кондитера за спиной, — а я уж подумал, что ты и не приедешь сегодня.       Хосок дёрнулся, сжав кепку и то, что сжимать нельзя, медленно выпрямился и повернулся на голос. Джин демонстративно сложил руки на груди и приветливо улыбнулся. Но я-то знаю эту елейную улыбку…       — Как настроение? Как самочувствие?       — С таким питанием живу плохо и чувствую, что долго не протяну, — не подумав, ляпнул.       — Ах, ты, — неизвестно откуда в руках Джина появилось полотенце, и он начал им лупить по плечам парня. Я уже смеялся в голос, скрючившись за стойкой. Посетители сначала испуганно замолчали, уставившись на развернувшуюся баталию, но потом послышались смешки. Джин схватил парня за ухо, и тот с громкими стонами потащился за ним на кухню. Недолго ещё раздавались возмущения и оправдания, но наконец-то стихли.       В наступившей тишине открылась дверь и вошел молодой человек. Я сначала и не обратил на него внимания, но когда понял, что он всё ещё стоит в дверях и не двигается, присмотрелся.       — Мы уже закры… — но остановился.       Мужчина, около тридцати лет или чуть больше, в чёрных брюках и рубашке, поверх которой был надет тёмно-синий пиджак, и красив, определённо красив — смоляные волосы, аристократическая бледность лица, гладкая кожа, строгий изгиб рта, чёткая линия скул и изящная длинная шея. Я скользнул взглядом по рукаву вниз — тонкие длинные пальцы — и нахмурился, так как одна рука пряталась под пиджаком, обхватив тело. Снова возвращаюсь к лицу посетителя.       Молодой человек огляделся, неуверенно прошёл к дальнему столику и чуть ли не упал на диванчик. Он облегчённо вздохнул, откинув голову на спинку.       — Простите, но мы уже закрываемся, — объясняю ему, подойдя к столику.       — Один кофе, — тихая просьба, — только один. И я уйду. Эспрессо, пожалуйста.       Голос звучал вымученно, да и сам он не выглядел здоровым.       — Очень уж бледен, — подумал, направляясь готовить кофе. Пока делаю заказ, то и дело поглядываю на странного мужчину. Тот продолжал сидеть без движений, откинувшись на спинку.       — Ваш кофе.       Парень перевёл затуманенный взгляд на меня, а потом на стол. Он медленно выпрямился. Перед ним на чёрном блюдце стояла чашка кофе.       — Обычно кофе подают в белых чашках, — и усмехнулся, — а у вас черно-золотистые.       Протянул руку, взял чашку. Я следил за движением руки — его пальцы не давали мне покоя. На запястье из-под рукава блеснули смарт-часы.       — А кофе отличный, — отхлебнув, благодарит. Кивнув в ответ, возвращаюсь к своему остывшему кофе и погружаюсь в документы. Как долго я возился с ними, уже и не знаю, но отвлёкся, почувствовав руку на своём плече. Я удивлённо смотрю на Джина, а тот — на единственного посетителя.       — Не нравится он мне, — задумчиво тянет, — сидит и не двигается.       Я перевожу взгляд — и правда: сидит, поникнув головой, и не шевелится. Вскакиваю и быстрым шагом направляюсь к нему. Почувствовав моё присутствие, незнакомец стал заваливаться боком в мою сторону. Я быстро подпираю его в плечо и пытаюсь удержать — худой, а тяжёлый.       — Помоги, — слышу хриплый шёпот, — только не в больницу, — и обмяк. Из-под пиджака скользнула рука и безвольно легла на ноги в чёрных брюках окровавленной ладонью вверх.              

* * *

                    Что там, в пустоте? Или в темноте? Никто не может дать ответа. Возвращаясь в реальный мир, или приходя в сознание, всегда в памяти остаётся неизменное чувство покоя и лёгкости. А потом тяжким бременем на плечи обрушивается понимание всего произошедшего, например, что случилось или где ты находишься. Только в данной ситуации Юнги ничего не понимал: где он и что же произошло? Странно это всё. Да и разговор тоже.       — Почему Джин меня не предупредил? — слышится злобный шёпот справа.       — Я тебя пытался остановить! — тоже злобный шёпот, но слева.       — Ничего ты не пытался!       — А ты попробуй пойти наперекор Джину!       — …       — Вот то-то же! А эти эклеры он твоему упаковал! А ты, небось, назло ему всё в одну харю сожрал?       — Я не знал!       — Много зла из тебя вышло? — слышится смешок.       Постель затряслась — один толкал другого.       Снова блаженная тишина и покой.       — Я люблю тишину и покой, — думает Юнги.       — А он кто?       — Не знаю. Он как раз перед вами пришёл. И вот что получилось, — вздох.       — Почему не отправил в больницу?       — Он просил.       — А если он убьёт тебя? — снова злобный шёпот.       — Кто? Он?! — слышится неподдельное удивление. — Да ты глянь на его пальцы!       — А что с его пальцами?       — Они музыкальные! Этими пальцами нажимали только на клавиши фортепиано, поверь мне.       — Ну-ну. И ранение он получил, играя на арфе. Ты не знаешь его, Чимин!       — Я не играю на арфе, — хрипло отвечает парень, пришедший в сознание.       Юнги медленно проморгался и открыл глаза — на него смотрели два парня: кудрявый — злобно-недоверчиво, блондин — радостно.       — Где я?       — В моей квартире, — спохватился блондин. — Просил обойтись без больницы, вот ты и здесь. Под нами кафе. Ты помнишь кафе?       — Нет, но кофе помню. Отличный. И почему-то в чёрной чашке.       — Говорил же я тебе, что правильный выбор сделал, остановившись на чёрных чашках, а не на белых, — восклицает хозяин квартиры. В ответ кудрявый только закатывает глаза.       — Ты как умудрился «арфой» пораниться? — выгибает бровь и пристально смотрит на бледного парня.       — Несчастный случай.       — Отстань от него с расспросами, Тэ.       Словно услышав слова Чимина, в квартиру вихрем влетает довольный Чонгук.       — Чимин, это всё, что нашёл! — передаёт пакет. — Как он? Пришёл в себя?       — Ты обо мне так не беспокоишься, как об этом, — недовольно бурчит Тэ.       — Неправда, и за тебя я тоже переживаю. Пока ты вчера полночи восседал на троне, я, как преданный своему хозяину сторожевой пёс, сидел под дверью и терпеливо ждал. Не бросил же, — смеётся.       — Да пошёл ты! — вскакивает с кровати и несётся к выходу.       — Ну, прекрати, малыш, — слышится жалобный удаляющийся голос Чонгука.       — А они что?! Того? — раненый шокировано смотрит на блондина.       — Что того? — непонимающе уставился в ответ.       — Педики что ли? — хрипит.       В ответ только звуки целующейся пары.       — Вот так подстава! — приподнимается на локтях. — Куда, на хрен, меня занесло?       — Между прочим, эти самые педики спасли твою шкуру! — взвился кудрявый брюнет, подлетев к кровати. — Если бы не он, — кивает в сторону своего парня, — тебя бы через весь зал и улицу тащили волоком на второй этаж, или, на худой конец, ты бы валялся под столом с охрененным кофе в чёрной чашке. Но педики тебя не кинули, — раздражённо тыкал пальцем в Юнги.       Больной молчал.       — Прекрати, — вступился Чимин. — Его надо перебинтовать.       Он подходит к Юнги и подозрительно оглядывает.       — Гук, помоги мне. Бери его с той стороны, а ты, — машет Тэ, — снимай с него пиджак.       — О! О! О! — только и слышатся короткие возмущения.       — Не тронем мы тебя, — начинает успокаивать блондин.       Юнги недоверчиво смотрит на него.       — Или ты хочешь в больницу? — подхватил Чонгук.       Юнги уже опасливо смотрит на другого.       — Всё! Он мне надоел! — с ненавистью выпалил Техён и запрыгнул пострадавшему на бёдра.       — Какого… — только и успел испуганно выдавить из себя шокированный Юнги.       Техён, запрыгнув на его бёдра, схватился обеими руками за чёрную рубашку и рванул в стороны. Пуговицы разлетелись.       — Поднимайте его! — рявкнул он.       Парни усадили возмущавшегося пациента в постели. Техён дёрнул за один рукав пиджака. В ответ на его грубые действия слышится болезненный стон.       — Терпи! — снова прикрикнул на того. Потом дёрнул второй рукав. Отшвырнув пиджак, принялся за рубашку и также бесцеремонно её стянул. Юнги стоически перенёс жизненные… унижения. Он растерянно смотрел на своего мучителя и молчал. Когда же Чимин прикоснулся к повязке, тот резко перехватил его руку и отрицательно покачал головой, давая понять, что не стоит этого делать.       — Если ты не позволишь ему обработать рану и заново перебинтовать тебя, то клянусь, заткну твой поганый рот кляпом, а руки будут скованы наручниками. И никакие мольбы и просьбы уже не остановят меня, ибо я сам залью тебя спиртом и затяну твоё тщедушное тельце так, что и дышать не сможешь.       Снятие старой окровавленной повязки, обработка раны и нанесение новой повязки — всё прошло в полной тишине, не считая ахов и вздохов пациента. Техён, сложив руки на груди, грозно возвышался над кроватью. Он и Юнги всё это время не сводили друг с друга глаз. Чонгук, улыбаясь, переглядывался с Чимином, помогая ему.       — Вот и умница! — мило улыбнулся Тэ. — Что там ещё, Чимин? Какие-то лекарства принять ему надо? Успокоительное, может быть? Или снотворное? Или яд?       — Прекрати, — пытался успокоить Чимин друга и поправил одеяло на больном.       Юнги пробежался взглядом по накаченному телу Чонгука, потом задержался на его гадком дружке и только потом посмотрел в глаза доброму пареньку.       — Спасибо, — сглатывает и громче добавляет: — Спасибо вам всем! Я ваш должник.       — Ну, надо же! А он может быть благодарным! — сарказм так и прёт из Техёна. — Мне тут сорока на хвосте принесла, что ты обладаешь музыкальными пальцами, так что серенада под моим окном в твоём исполнении будет принята. Идём, Гук.                      Душное утро сменялось жарким днём, а на смену дню приходила спасительная прохлада. Чимин так же первым открывал кафе и встречал Джина, вместе с Хо разгружал продукты и составлял заявки на необходимые продукты, вместе с Хуном принимал заказы и обслуживал посетителей и потом убирался перед закрытием в кафе, и так же уходил последним вместе с Джином. Вот и пронеслась ещё одна неделя в жизни Чимина.       Юнги первые сутки проспал. Чимин уже начал переживать, подозревая, что всё-таки без помощи людей в белых халатах не обойтись, но на вторые сутки гость заактивничал и засобирался домой. Рубашка разодрана, брюк лишили, даже телефон отобран — пришлось погостить ещё.                     — Чем ты меня постоянно поишь? — с подозрением изучает чашку с желтовато-прозрачной жидкостью.       — Это отвар лотоса, — успокаивает Чимин.       — И в чём же его польза? — всё ещё скептически смотрит на напиток.       — Это «напиток забвения». Он напрочь стирает память человека. Ты забываешь всё: кто ты, свои истинные намерения, даже воспоминания о родине, — устрашающе тихо говорит Чимин. — Даже Одиссей чуть не потерял свою команду из-за напитка этого мистического цветка. И чтобы вернуться на родину, он был вынужден привязать к скамейкам корабля всех своих людей, так как они отказывались.       — Ты хочешь, чтобы я остался? — спрашивает Юнги, словно и правда поверил в услышанную историю.       Чимин смеётся, глядя на мнущегося парня:       — Бабушка всегда меня им поила, когда я болел. Как видишь, ничего не забыл. Пей, не бойся. Он поможет тебе быстрее встать на ноги и вернуться на родину.       — Я бы и не прочь забыть половину своей жизни, — залпом выпивает горьковатый отвар.                     Как по утрам собирался хозяин квартиры на работу, Юнги не слышал. Но радовало другое: каждое утро его неизменно ждала золотисто-чёрная чашка эспрессо в придачу с булочками, или эклерами, или песочными корзиночками, украшенными кремом, или яблочным штруделем, или, или, или… И всегда горячий кофе, словно светловолосый парень знал, когда просыпается обладатель музыкальных пальцев, и к этому времени всё готовил. На обед Чимин всегда прибегал с супом (а Джин, оказывается, не только эклеры умеет печь), на ужин заказывали что-нибудь поинтереснее.       Настороженность сменилась первой неловкостью, на смену ей пришло любопытство, любопытство уступило обыденному человеческому общению. Юнги даже ни разу и не вспомнил, что Чимин по мальчикам, как он считал. Все границы стёрлись, не успев и обозначиться. Вот так легко и просто всё сложилось.              — Почему кафе дал название «Красный лотос»?       — Это бабушка. Оно досталось мне от неё. После её смерти ничего не стал менять в нём, кроме персонала и оборудования, а вот интерьер не тронул.       — Странное название.       — Ничего странного. Моя бабка была помешена на этом цветке.       — Это заметно, — Юнги скривил губы в подобии улыбки.       — Что? Что ты имеешь против? — пинает рядом лежащую ногу собеседника.       — Ничего, совсем ничего, — улыбается и трёт место ушиба.       — Хочешь, я могу научить тебя медитировать в позе лотоса. Проведём лотосотерапию.       Юнги уже открыто смеётся над Чимином. Но тот не обращает внимания на его смех и выбегает из комнаты. Вернувшись с чистым листом бумаги, начинает его складывать, сворачивать. Он смешно морщил нос и пыхтел, прикусив язык. Через несколько минут упорного труда на ладони парня лежал бумажный белый цветок лотоса.       — Оригами когда-нибудь занимался?       — Было дело. В школе. И что с ним делать?       — Будем заряжать магической силой.       Юнги смеётся в голос и заваливается на кровать. Чимин тоже закатывается, но стоит на своём.       — Идём! — смеясь, тянет гостя за руку на пол.       Они усаживаются в позе лотоса на пол лицом друг к другу. Чимин разводит руки Юнги в стороны и на одну ладонь кладёт цветок. Просит закрыть глаза и слушать его.       — Закрой глаза, — начинает он.       Юнги снова начинает смеяться, за что получает ладошками по рукам.       — Соберись! — шутя, ругается.       Юнги глубоко вздыхает и пытается настроиться на серьёзность.       — Закрой глаза, — снова слышит он. — Представь прозрачное озеро полное красивых цветов лотоса, — пауза. — Представь себя сидящим на огромном цветке, — пауза. — Чувствуй тепло и светлую энергию, которая исходит снизу вверх и наполняет каждую клеточку твоего тела жизненной энергией, — пауза. — Теперь представь, как энергия переходит в амулет, который ты держишь в ладошке, и он начинает наполняться искрящимся блеском.       Оба молчали. Юнги медленно открыл глаза.       Как не утонуть в этом доверчивом взгляде напротив?       — Это всё? — удивляется он.       — Да.       — И ты в это веришь?       — Медитацию нужно повторять каждое утро в течение восьми дней, и только тогда амулет будет оберегать тебя. Попробуй и узнаешь. Но носи его вот здесь, — берёт цветок из рук Юнги и ласково прижимает ладошкой к его груди, — под сердцем и обретёшь покой.                     Больше не испытывал смущения, пока Чимин, как показалось Юнги, очень уж нежно обрабатывал рану такими же нежными пальчиками и бережно перебинтовывал его тело. Он чувствовал, как парень пыхтел ему в шею, сидя за спиной Юнги и обхватив его руками, пытаясь сделать всё аккуратно и правильно. Первые повязки, сделанные непрофессионалом, то сползали со временем, то, наоборот, сдавливали. Поэтому поэкспериментировав с позами, парни пришли к выводу, что так — самый оптимальный вариант: Чимин, сидя на кровати, с раздвинутыми ногами, между ними с голым торсом Юнги. Он придерживает бинты, а его лекарь отрабатывает навык бинтования порезанных киллеров.                     — Как ты забрёл в кафе? — во время очередной процедуры спросил Чимин.       — Это была моя первая вылазка в незнакомом городе, — и, ухмыляясь, добавляет: — неудачная вылазка, скажу тебе. А твоё кафе невозможно не заметить! Красная вывеска на всю округу горит.       — Ты заблудился? — уточняет, замерев.       — Я заблудился.       — Я тебе помогу. Найдём.       — Намджун скажет адрес.       — Намджун? Друг?       — Наверное.       — М-м-м, — как-то невесело отвечает Чимин.       В народе говорят, что любовь приходит незаметно. Юнги же почему-то вспомнилась другая народная мудрость: беда пришла откуда не ждали.              День сменялся новым днём. Таким же жарким, однообразным, но приятным. Одна неделя незаметно перетекла в другую.       Таким беспомощным Юнги себя никогда не чувствовал и поэтому к концу первой недели пребывания у Чимина стал спускаться в кафе перед его закрытием, надеясь оказаться полезным. Кто бы мог подумать, что Мин Юнги, безжалостно убивавший людей, будет счастлив оттого, что поливает цветы в кафе под неодобрительным взглядом кондитера-диктатора, а в этом он был уверен на все сто процентов. Но любопытный факт: эта властность не распространялась на Чимина.                     — Что в нём такого особенного? — неожиданно задал вопрос Юнги, лёжа на кровати со свежей повязкой и рассматривая сосредоточенное лицо парня, возившегося с бумагами. — Его все боятся. Но не ты.       Чимин повернулся на голос.       — Ты о ком?       — О твоём Джине-тиране. Он же тиранит всех! Только не тебя.       Чимин от души рассмеялся. Отложив документы, подошёл к парню и полулёжа устроился на кровати напротив него. Закинув руки за голову, он, размышляя над ответом, вглядывался в своё отражение на потолке и молчал.       — Мы не лезем в дела друг друга, — наконец ответил Чимин, задумчиво кусая губы. — Я объяснил, чего ожидаю от него, и дал ему свободу действий. Джин не тот, кем можно помыкать.       — Это уж точно, — усмехнулся Юнги.       — Наверное, это главный принцип нашего сотрудничества, — он перевёл серьёзный взгляд на парня, впитывавшего каждое его слово. — Джин добрый, — но ещё подумав, добавил: — Ты его не бойся. Тебя не тронет. Пока ты меня не обижаешь.       — А я и не собирался, — Юнги явно не ожидал от самого себя такого ответа, но тут же засмущался. — Чёрт! — тихо выругался.       Чимин поднялся.       — А почему «Красный лотос»? — он настолько быстро спросил, что Чимин не разобрал ни слова.       А Юнги было приятно сидеть и болтать с этим юношей, пусть даже он младше. Будучи профессиональным стрелком, он не располагал достаточным количеством свободного времени. Достаточным для знакомств. Нет ни друзей, ни девушки. Личной жизни не было и нет. Ни необходимости в новых знакомствах. Да и чего кривить душой: желания тоже не возникало. И, правда, не зря бытует мнение, что снайпер — это человек-одиночка по жизни. А какой-то глупый случай свёл его с этим добрым, готовым помогать всем и всегда парнем. И возникла необходимость в новом знакомстве. И сразу появилось время. И желание.       — Я хочу жить. Я хочу жить здесь и сейчас! — вдруг осознаёт Юнги. — Я хочу жить! А не существовать! Хочу чувствовать! Хочу радоваться! Хочу плакать! Хочу любить и быть любимым! Я устал от подобия жизни. От жалкого, никчёмного обитания на этой огромной планете.       Чимин непонимающе смотрел в чёрные пытливые глаза.       — Ты хочешь поговорить о моём кафе?       — Я хочу поговорить о тебе, — не контролирует мысли Юнги.       А надо ли? Он уже не властен над ними. Это они и сценарист, и режиссёр, и оператор. Это они управляют своим глупым, доверчивым хозяином и направляют его, а тот и не противится, движется по заданному вектору и даже не подозревает, куда нелёгкая его занесёт.       Юнги, оперевшись лопатками о спинку, впитывал каждое движение. Светловолосый парень осторожно присел на край кровати. Он изучал бледное лицо, блуждая по нему оценивающим взглядом, словно считывал сокровенное, неозвученное. Страх, до этого живший где-то внизу живота, поселился в груди бесстрашного стрелка, бездушного убийцы. Почему-то стало больно дышать: сердце стучало набатом.       — Юнги, я тебе нравлюсь, — чувствует кофейное дыхание пойманный с поличным.       — Что будет, если я шагну вперёд? Там пропасть?       — Пока не попробуешь, не узнаешь, но… — замирает, — я буду тем, кто не даст упасть.       Чимин даже и не понял, как Юнги подмял его под себя.                     Луна — бесстыдница. Каждую ночь совершает бег по необъятному небосводу. Но сегодня чертовка замедляет ход, подглядывая в одно-единственное окно. Нашла себе забаву в межзвёздной пустоте: ворует взглядом сокровенные поцелуи, неуверенные и далеко не братские объятия. Тихие вздохи, неразборчивый шёпот — всё заприметила. Но ни одной живой душе не скажет: ещё одна любовь зажглась.