Желтая подводная лодка.

Питер снова плачет. Проезжающие машины и проходящие люди уносят его слёзы за собой. Чёрные мощные ботинки звонко шлёпают по лужам, распахнутое бежевое пальто разлетается во все стороны, от чего его хозяин выглядит весьма устрашающе. Не говоря уже о сведённых на переносице темных густых бровях и взгляде «если тебе жизнь дорога - лучше не попадайся мне на глаза». В одной руке чёрный кожаный портфель, в другой стакан такого же чёрного пахучего флэт-уайта. Запах дорогого парфюма шлейфом уносится вслед за пальто, смешиваясь с запахом кофе и сырого города.        Дверь в здание управления занятыми руками не открыть, поэтому приходится придерживать её коленом, чтобы можно было наконец-то спрятаться от лишнего шума улицы в другом шуме, ставшем уже чуть более родным. Обычно светлое и необъятное управление сегодня кажется темнее и гораздо меньше из-за накрывших город тяжёлым одеялом грозовых туч. Людей в отделе не так уж много, что даёт Хазину пару секунд на отдышаться и прийти в себя. Обычно он приезжает задолго до начала своей смены или же опаздывает настолько, что можно было бы уже и не ехать. Среднего не дано, и сегодняшний день лишь исключение из правил. Редкие пунктуальные зеваки усаживаются за свои рабочие места и включают настольные лампы. Опенспейс начинает постепенно загораться оранжеватым светом из самого своего нутра. Петя немного подвисает на этом моменте, а затем идёт дальше по проходу меж столов, стараясь вернуть своей походке прежнюю уверенность.        За его столом лежит стопка папок с зачитанными до дыр делами и одна новая на самом углу. Тень Хазина падает на тёмное прохладное дерево столешницы, вместе с ней он опускается на скрипучий стул. И начинает гипнотизировать новый неопознанный объект. Если ему подбросили эту вещицу ещё до его прихода, значит, дело срочное и ознакомиться с ним ему нужно как можно скорее. А потом сбегать к генерал-полковнику и разузнать, какого черта тут происходит.        Петя переехал в Питер 3 с копейками месяца назад, перевёлся из ГУНКа в оперативный отдел, не имея больше и малейшего желания вариться в том, что в переносном и самом буквальном смысле его убивало. Он просто пытался начать новую жизнь. Было страшно, и страшно до сих пор, но он начинает привыкать. Ещё несколько месяцев назад могло казаться, что никакой другой жизни не существует. Могло казаться, что Петя закольцовывается вместе со своим прошлым, затягиваясь в крутую спираль, каждая попытка вылезти из которой приводит лишь к большему затягиванию. Удав, обвивая своими кольцами жертву стремится не столько перекрыть доступ кислорода, сколько остановить поток крови, циркулирующей по организму. Петя всё ещё чувствует, как ему стараются перекрыть течение крови, но дышать от чего-то стало легче. Адреналин вырабатывается одновременно с эндорфинами, открывая второе дыхание. Вероятно, Петя просто ебаный мазохист. А ещё обладатель громкой фамилии, первое время выискивающий снисходительные и презрительные взгляды на каждом шагу. Парочка находилась, но большинству будто было кристаллически поебать, что за новый фуфел перевёлся к ним из самой Москвы. Не смотря на это, Петя ещё долго не мог расслабиться и огрызался с коллегами чуть чаще, чем дышал. На него смотрели с толикой сочувствия и иногда даже миротворно похлопывали по плечу. Это вгоняло Хазина в смятение и злило только больше. Казалось, будто все знают слишком много, видят Петю насквозь, и он ни в коем случае не хотел, чтобы его считали жалким. Жалость была ещё хуже презрения, но отыгрывать зажравшегося фраерка больше не получалось. Пришлось мириться с тем, что здесь его не хотят закатать в цемент и испоганить каждое мгновение жизни. Здесь от него не стремятся избавиться лишь потому, что глаза мозолит, а Петя был уверен, что он-то уж точно много чего мозолит своей вечно хмурой миной. Всем будто… всё равно? Каждый занимается своим делом или не занимается, но старается никому не мешать. Этих людей не интересуют подковерные игры, глубокие драмы и крутые сюжетные повороты - им хватает того, что ежедневно происходит на улицах и написано в бумажках, крепко перевязанных лентой.        Кстати говоря о бумажках - прожигание взглядом дыры в папке прерывает неожиданное нарушение личного пространства. Гогот Цветкова режет по ушам раньше, чем в поле зрения появляется сам Цветков. Он огибает столы, едва не снося лежащее на некоторых из них и направляется прямиком к Хазину. Петя шумно выдыхает, предвкушая очень увлекательный диалог.        — Доброго утречка, товарищ майор! - вечно громкий взбалмошный Костя притормаживает с плескающейся чёрной жижей в алюминиевой кружке у стола, и остывающее пойло грозится расплескаться прямо на светлое пальто Хазина.        — Здравия желаю, - Петя с опаской окидывает Цветкова мрачным взглядом и еле удерживается от того, чтобы не закатить глаза.        Костя вызывал в Хазине противоречивые чувства. Часть его раздражалась из-за шума и суматохи, царящих всегда вокруг Цветкова, но Петя понимал, что и сам в этом не слишком иногда уступает. Некоторая наивность старшего лейтенанта даже порой забавляла и, когда у Пети было настроение чуть лучше, чем херовое, умиляла. Энтузиазм Кости был похвален. При всей видимости бурной деятельности и продуктивной работы, не много кто мог похвастаться талантом и желанием влипать в неприятности.        — Это я Вам папочку, ещё солнце не встало, подкинул, а Вы её не открыли даже. Не гоже так с трудами младших по званию поступать, Пётр Юрьевич, - Цветков складывает руки на груди и поджимает губы в притворной обиде.        — Я ещё глаза полностью разлепить не успел, как уже вижу твою светящуюся рожу. Ты с ночной смены что ли? - Петя прикинул, что ошиваться здесь ни свет ни заря Цветков мог только в одном случае.        —Так точно, - Костя растягивается в довольной улыбке.        — Тогда я совершенно не понимаю твоей радости, - тонкие пальцы выхватывают серебристую кружку из лап Цветкова, Петя делает глоток горькой жижи и морщится. Со звоном кружка опускается на стол. Костя прослеживает жалобным взглядом каждое действие.        — Меня радует по-настоящему интересное дело. Наконец-то и на нашей улице праздник, - хмыкает Костя, а в его глазах загорается опасная искра, – Но, боюсь, Вас оно не слишком обрадует, Пёрт Юрьевич, когда Вы наконец-то решите открыть несчастную папку, которая-лежит-сейчас-прямо-перед-вами-вся-такая-готовенькая-специально-для-Вас, - что-то Хазину подсказывает, что Костя начинает закипать. Это Петя любит, это Пете нравится.        — Почему меня не обрадует? Если в этом деле будет как-то замешен наркоконтроль, то я твоё лицо в эту папку запечатаю и уеду отсюда первой же попуткой, имей в виду.        — Моё-то за что? - Цветков оскорбленно хмурит брови и забирает свою кружку, – Не я решил Вас в это дело запрячь.        — А это неважно. Важно то, что в Древней Греции гонцам, принёсшим дурную новость, голову отрубали. Считай, ты отделаешься легким испугом, – Петя смотрит на него исподлобья, всё-таки не сдержав легкой улыбки. Цветков устало вздыхает.        — Всё, Пётр Юрьевич, я пошёл отчёты дописывать и уезжать скорее баиньки. Что от меня требовалось, я сделал. Если всё же захотите мне голову отсечь, найдёте меня завтра, – Костя оглядывает стол в поисках чего-то, что он мог оставить, кроме нескольких нервных клеток, и уже разворачивается уходить, но, – А, да, забегите потом к Прокопенычу обязательно, он уже на месте и с нетерпением Вас ждёт, - Цветков криво улыбается и скрывается между рядами сидящих на своих рабочих местах сутулых тружеников. Когда только успело столько народу наплыть?        Всё же Петю заинтриговали, и он тянется обеими руками к нежеланным бумагам. Листы жгут кожу, а буквы плывут перед глазами.        Террорист-поджигатель оставил от дома известного арт-критика Филимонова Вячеслава Анатольевича голимый уголёк и нетронутую репродукцию картины «Последний день Помпеи». Сигнализация не сработала. Филимонов, его жена и сын сгорели заживо в доме без каких-либо попыток выбраться. Они не сдвинулись с места, сгорев в своих кроватях, будто и не просыпались. Ближайшие соседи вызвали пожарных слишком поздно, проснувшись от взрыва в уже догорающем доме. Это всё, что Петя узнал из имеющихся данных. Дело практически сразу перенаправили в их управление и запросили двух местных следаков. И здесь Петя уже конкретно поднапрягся.              Кто?        Безоговорочно, дело стоило хлеба и зрелищ, но прямо сейчас Хазина больше интересовало раскрыть другое дело, касающееся его затоптанной свободы воли.        Кто посмел так нагло покуситься на неприкасаемое?        Сметая всё и каждого на своём пути, Хазин пулей летит к местному святилищу. Массивная деревянная дверь громко хлопает за ним так, что стёкла начинают шататься. На запыханного нарушителя коллективного дзена уставились две пары глаз, одна из которых смотрит с явным осуждением, а вторая нечитаемая, но прожигающая сквозную дыру где-то в районе петиного лба. То ли в кабинете так душно, то ли задница Хазина начинает подгорать.        — Ты, да? Ну, этого стоило ожидать, - выплёвывает Петя и плюхается в ближайшее кресло, со всей дури сжимая папку в руке.        Высокая фигура мужчины, до этого оперевшегося руками о стол, выпрямляется, становясь ещё выше. Хазину кажется, что он физически может почувствовать ту злость, что от него исходит. Он чувствует её запах и давящее нечто прямо на затылок.        — Думаешь, я тут от радости скакал? - хриплый низкий голос отдаётся вибрацией в ушах. —Думаешь, мне приятно здесь сейчас стоять? - каждое слово медленно, но верно бьёт по пульсирующим вискам, как и шаги тёмной фигуры навстречу, пластикой схожие с крадущимся хищником. Петя не заметил, когда над ним успела нависнуть глухая тень.        — Игорёк, не кипишуй, - звук подал третий человек в кабинете, о котором Хазин практически успел забыть. — Вы оба слишком драматизируете, доходяги. Пришло время в кои-то веки подумать не только о себе, - Прокопенко стоял напротив Хазина с Громом и переводил строгий взгляд с одного на второго. — В этом деле нужен каждый из вас. К моему большому сожалению, вы - лучшие следаки отдела, и, уж будьте добры, оправдайте это звание.        Игорь шумно и часто дышал, а Петя намертво пригвоздил свой взгляд в широкую спину, спрятанную за полотном кожаной куртки. Кончики пальцев подрагивали, челюсть сводило от напряжения. Гром пусто смотрел в пол с сжатыми в тонкую линию губами.        Игорь Гром был тем самым человеком, отношения с которым у Пети сразу не заладились и точно не спешили улучшаться в дальнейшем. Абсолютно все в управлении знали, кто такой Гром, слухи долетали даже до московских подразделений. Он был местной звёздочкой или типа того. Самая высокая раскрываемость и самые грубые методы. Эти же достижения распространялись и на стиль его общения. Редким экземплярам, сумевшим достичь приятельских отношений с Игорем, можно было пожать руку. Пете думалось, что друзей у него вообще нет, так что всё было предначертано. Первое время Хазин пытался его всячески подстёгивать, на что сначала получал тотальный игнор, а затем гневное предупреждение - держаться от него подальше. «Я таких мерзких, законченных ублюдков, как ты, в рот ебал, товарищ майор» - презрительно выплюнул в один солнечный, прекрасный день Гром, и этот самый момент Хазин считает началом их холодной войны.        Ненавидел ли он Игоря Грома? Точно нет. Не было у него больше на такое сил и времени. Время есть всегда только для того, чтобы ненавидеть себя, и такие люди как Гром не имели права отвлекать его от столь важного занятия. Эмоции, вызываемые хмурой рожей высоченного майора, варьировались от животной ярости до немого восхищения. Каким бы мудаком ни был Игорь, в своём деле он всё же оставался несравненным профессионалом. Бывало, что Хазин пересекался с Громом в спортзале недалеко от своего дома. Иногда он мог зависнуть, наблюдая за поставленными ударами Грома о боксерскую грушу или о соперника на ринге. Футболка Игоря промокала насквозь, облепляя его торс и жилистые руки. В определённый момент она летела на ближайшую скамейку, обнажая его тело и, Пете порой казалось, совсем немного душу. Гром мог пребывать лишь в двух состояниях - методично-сосредоточенном, плавном и выискивающем или же пышущем злобой, сверкая рассекающими воздух резкими, грубыми движениями. Оба эти состояния Хазин находил по-своему уязвимыми. Он хотел видеть Игоря уязвимым.        Каждая такая встреча заканчивалась убивающим себя Хазиным на беговых дорожках и том самом ринге. Когда разбивают нос, можно почувствовать, как освобождается злость. Вместе с липкой тёплой кровью она выплескивается, оставляя после себя говорящие следы. Адреналин всё ещё бьёт в голову, перед глазами плывёт, не позволяя зациклиться на чём-то одном. Это Петя называет исцелением. Но Игоря Грома с его сухим телом, точеными мышцами и профилем назвать исцелением он не может. Игорь - зараза, засевшая глубоко в лёгких. Её не выплюнуть, и не забыть о ней. Остаётся только хрипеть, прожигая глотку, но продолжать говорить, потому что важно оставаться чувствующим. Игорь продолжал напоминать о том, что он всё ещё это умеет.        Это не отменяло того, что все части Пети рвались от того, что больше никто не смеет смотреть на него так. Он бежал из места, что раньше звалось Домом, потому что всё вокруг там было этим взглядом. В какой-то момент Хазин начал думать, что этот взгляд и есть его Дом.        Пришлось переждать и вытерпеть слишком многое, чтобы понять - это не так.        Петя не умеет обижаться. Он может злиться, разочаровываться, винить кого-либо или самого себя, но никогда не обижаться. Злость экологичнее обиды, её всегда можно во что-то выместить, её можно переработать. Обиду же приходится проглатывать, зажмурив глаза до искрящихся, рябящих мушек. Петя пробовал, ему не понравилось. Пришло время теперь попробовать понять, какого это - ценить себя. Хазин смаковал эти слова, перекатывая на языке, невесело смеясь. Это казалось таким далеким и почти невозможным. Но он ведь попробует, правда?       Ещё один раз, да, Петь?       Теперь всё должно получиться.       И начать стоит с обещания. Петя должен пообещать себе, что как бы ни было больно, он не будет больше верить чужим словам. Есть только он и его множащиеся отражение в зеркальном лабиринте, которые помогут ему разобраться, что есть на самом деле правда.       Он будет собой и никем иным.       Он обещает.        Закрыть глаза. 2 секунды, глубокий медленный вздох, такой же выдох. Открыть глаза и очень сильно попытаться сфокусироваться. Да, вот так. Потихоньку возвращаемся в реальность. Кажется, Фёдор Иванович ждёт ответа или хотя бы какой-то реакции. Даже Игорь смотрит выжидающим взглядом, чуть приподняв брови.        — Ну вы что хотите от меня услышать? Ещё раз о том, как сильно я недоволен сложившимися обстоятельствами? Ещё успеете, если мы доживём до раскрытия этого дела, - Петя насмешливо щурится, смотря куда-то между двух фигур. — У нас ведь совсем нет выбора и каких-либо альтернативных вариантов, как я понимаю, поэтому, если позволите, я просто пока здесь посижу и негодующе вас послушаю.        — Это замечательное решение, Пётр Юрьевич. Всегда бы так. И всем, - Прокопенко переводит взгляд исполобья на Грома, сложившего на груди руки. — Так как никакие возражения больше не принимаются, начнём быстрый разбор полетов. Мы отправили уже криминалистов на место преступления, удалось выяснить совсем немногое. Следы взлома не обнаружили, так что, это или кто-то из своих, или кто-то, знающий, как обмануть сигналку. Свидетелей нет, только пара очевидцев пожара, их ещё не опрашивали. Камеры тоже были вырублены. Ну, тут должно быть уже понятно, что придётся хорошо попотеть.        — А что по вскрытию? Уже есть какие-либо данные? - Игорь повёл плечом. Всё в нём так и кричало: «некомфортно». Петя печально усмехнулся.        — Этим ребята сейчас занимаются, но маловероятно, что они найдут что-то полезное. От тел практически ничего не осталось, все ткани слишком сильно повреждены, - Фёдор Иванович нервно постукивал пальцами по деревянной столешнице, —А что? Появилась какая-то мысль?        Хазин опережает Игоря, подавшись на скрипучем кресле вперёд: — Это ведь, вероятнее всего, отравление. Или мощное снотворное. Или что-либо ещё, - он махнул рукой в недоуменном жесте и откинулся обратно в объятия кожаного кресла.        — И это может дать, если не главную, то неплохую наводку, - продолжил мысль Игорь чуть тише. И весело, и грустно, что они с Громом одновременно обращают внимание на одни детали.        — Так что, да, было бы очень кстати, если они что-то накопают, - Петя сложил руки в замке на коленях, потирая большим пальцем остальные.        Фёдор Иванович задумчиво смотрел в одну точку где-то между лежащих на столе бумаг и лениво крутился на стуле, так и не сделав ни одного полного оборота. Что-то решив для себя, он коротко кивает своим мыслям. — А теперь, не теряя командного настроя, поезжайте-ка на место преступления. Прошерстите там всё, может, что-то да придумается. Две головы лучше одной, хоть и мозговая извилина у вас будто одна на двоих, - довольный своей шуткой, хихикающий Прокопенко закопался в своих бумажках, переключаясь уже на что-то другое, — и постарайтесь друг друга не прибить хотя бы сегодня, я вас прошу.        — Ничего не обещаю, - Игорь сдвинул козырёк кепки ниже, пересёк кабинет в два резких шага и вышел за дверь, так же хлопнув ею, как и Хазин каких-то несколько минут назад. Такими темпами отдел скоро не выдержит накала страстей и сложится, словно карточный домик. Петя хмыкнул, предвкушая чудный день.        Фёдор Иванович оторвался от документов и окинул Хазина взглядом, похожим на… сочувствующий? — Петь, постарайся не обращать внимания на некоторые его выходки, он это не со зла на самом деле, - от подобного обращения по имени Хазин чуть вздрогнул, практически пропуская мимо ушей всё, что сказал Фёдор Иванович. Кажется, он говорил про Игоря, который делал что-то не со зла? Интересно звучит, потому что Хазин думал, что Игорь только со зла что-то и делает. Снисходительная улыбка касается губ Пети. Фёдор Иванович, игнорируя это, упрямо продолжает. — Игорёк действительно непростой человек, но к нему можно найти подход, - генерал-полковник пожимает плечами и тяжело вздыхает, — нужно проявить лишь немного терпения. Он просто слишком сильно боится кому-либо доверять.        — Вы ему про меня то же самое сказали? - Петя уже давно прознал о проницательности Прокопенко, но подобного наставления он не ожидал.        Фёдор Иванович поджимает губы и внимательно смотрит прямо Пете в глаза. — Вы похожи намного сильнее, чем ты думаешь. И он это знает, - Иванович не отводит взгляда, облокотившись на край столешницы. — Ему страшно, и он защищается от всего, что может представлять угрозу. А ты можешь, потому что на него похож. В первую очередь он боится себя.        Петя изо всех сил старается не выкатить свои глаза из орбит и не потерять брови где-то выше стратосферы. Сегодня всё пошло в диаметрально противоположную сторону от намеченного плана. Проще говоря, сегодня всё пошло нахуй и Петю туда же отправило. А он ведь просто надеялся на очередной унылый денёк.        — Ты отличный сотрудник, Петь. И я благодарен за то, что тебя к нам занесло. Вы с Игорем, возможно, единственные, кто способен это разгрести, и я на вас рассчитываю, - он мягко улыбается. Хазин обязательно подумает над всем, что сегодня увидел и услышал, и будет думать долго, но для начала ему нужно снова собрать себя во что-то более-менее функционирующее.        — Спасибо, - всё, что способен выдавить из себя Петя, — я постараюсь сделать всё возможное, - Фёдор Иванович кивает и жестом указывает на дверь.        — У входа в управление через минут 15 будет стоять служебная машина. С вами поедет ещё пара криминалистов.        Петя поднимается, с трудом выталкивая себя из кресла. Ворот чёрной водолазки царапает горло и душит. Хочется простого человеческого провалиться сквозь этот потёртый паркет и не вылезать оттуда примерно лет сто. Да, ста лет должно хватить, чтобы планету снесло с лица земли.        На ватных ногах он выходит из кабинета. Игорь стоит у лестницы и говорит с Димой Дубиным, до этого дня, кажется, единственным, кто работал с Громом в паре. Петя думает о том, что ему стоит взять у Дубина парочку уроков громологии. Заметив Хазина, Игорь выпрямляется и кивком головы в сторону массивной двери предлагает проветриться и, вероятно, обговорить некоторые моменты. Обкашлять несколько вопросиков. Этот жест заставляет Петю замереть и ещё раз подумать о том, что он здесь вообще забыл. Часть его была уверена в том, что Гром до конца расследования будет в упор не замечать его существования, и, возможно, другая его часть на это надеялась. Игорь здесь, всё такой же хмурый, как грозовая питерская туча, явно не расположенный на дружелюбное общение, но предлагающий разговор. Может, они всё-таки смогут о чём-то договориться без потерь.        Хазин спускается по каменным ступеням за удаляющимся силуэтом. Игорь завернул к курилке, и Петя уже с готовностью достаёт из кармана пальто полупустую пачку Кэмэла, будто именно этого момента всю жизнь ждал. Гром останавливается под козырьком здания, стоя боком к приближающемуся Пете, и поджигает сигарету. Пламя зажигалки на секунду освещает его профиль, и Петя находит это зрелище живописным. Такой Гром похож на непризнанное творение пикториализма, и Хазин не смеет осквернять искусство.        Они стоят несколько секунд в тишине, нарушаемой лишь проезжающими пестрыми автомобилями. Дождь больше не льёт как из ведра, но продолжает накрапывать. Игорь выдыхает очередной клуб дыма, стряхивает пепел и на мгновение прикрывает глаза.        — Давай сразу всё обозначим. Я не мешаю тебе, ты не мешаешь мне, и мы не мешаем друг другу, - Гром делает глубокую затяжку, — не путайся лишний раз под ногами, и я всё разгребу.        — Это ты так типа всё одеяло на себя перетянуть хочешь, дядь? Не, такие расклады меня не устраивают, - Петя так и стоит с неподожженной сигаретой, сил на этот разговор нет никаких, но он должен.        — А какой же расклад тебя устроит? - Игорь давит улыбку, закусывая внутреннюю сторону щёк, от чего его скулы становятся острее. Тон его голоса насмешлив, но брови всё ещё сведены в напряжении. Петя суёт начинающие подмерзать руки в карманы, шумно выдыхает и смотрит снизу вверх на стоящего боком Грома.        — Слушай, не в моих интересах ставить нам палки в колёса. Я просто хочу спокойно делать то, что умею. Я готов сотрудничать, понимаешь? И я действительно буду несказанно в этом деле полезен. Меня не ебёт никакая слава и больше не ебёт даже гордость. Я просто хочу, чтобы хотя бы мой новоиспеченный напарник мне ещё мозг не ебал на и без того пиздецовой работе.        — Мы с тобой не напарники, - голос хриплый и безэмоциональный. Игорь тушит сигарету о металлическую крышку урны.        — Да как скажешь, родной. Называй, как душе твоей угодно, - Хазин почти срывается на крик. Необоснованная упёртость Грома вымораживает, Петя хочет поскорее всё это закончить, — ты вроде взрослый мальчик, Игорь. Значит, должен совершать уже взрослые поступки, иногда пренебрегая своими принципами. Засунь-ка ты в жопу себе эти принципы, Игорёк. В жопу, блять, - лицо начинает покрываться алыми пятнами от закипающей злости, — раз так хочешь работать свою работу, то валяй. Разделим обязанности и будем гнуть свои линии, до последнего не зная, к чему придём. Так ты хочешь, чтобы было? Хочется, чтобы мы ни один рапорт не написали нормально и запутались нахуй во всём, чем только можно?- он зарывается ладонью в волосы, зачесывая их рваным движением назад. — Или всё же дело во мне? - Петя подходит к Грому вплотную, смотря невидящим взглядом куда-то сквозь голову Игоря. — Так сильно бесит моё ебало, да? Мерзко тебе? Знаешь мою историю и думаешь, что знаешь меня? Хуй там плавал, товарищ майор. Вы все вообще ничего, блять, не знаете, - Хазин слышит свой всхлип где-то вдали, в ушах шумит, и он совсем не помнит момента, когда Гром хватает его за плечи. Взгляд медленно фокусируется на лице Игоря, и Петя ловит на дне его глаз догорающую искру страха.        — Тише, тише, - слышит Петя где-то на задворках сознания голос Грома. Его руки крепко сжимают плечи Хазина, невесомо поглаживая их большими пальцами. Тело потряхивает, желудок сводит неприятным спазмом, во рту кисло и горько. Глаза Пети печёт от подступающих слёз, которым не суждено вырваться наружу. Всё ведь до сих пор под контролем, правда? Нихуя уже не под контролем. Он снова облажался. Петя хватается обеими руками за предплечья Игоря, тяжело дыша и то ли отталкивая его, то ли удерживая на месте.        — Всё в порядке, всё нормально, - непонятно, кого из них больше успокаивает Гром, и непонятно почему, — мы разберёмся с этим как-нибудь, - его глаза закрыты, руки напряжены, но Игорь не отходит. — Будем решать проблемы по мере их поступления, да? - Петя чувствует, как дыхание Грома касается его растрёпанных русых волос. В голове гудит, и где-то под слоем одежды нарастает противный зуд.        — Не слишком многообещающе звучит, - Хазин не смотрит на Грома, у него всё ещё плывёт перед глазами, и земля уходит из-под ног.        Это всего лишь короткий момент слабости. Ничего не случилось. Он просто отвлёкся. Просто забылся в бурлящих эмоциях.        — Как есть, работа такая, - Игорь отстраняется и небрежно поправляет воротник пальто Хазина, одёргивая его. На самого Петю он не смотрит.        Он и правда в тот момент испугался его такого? Или испугался за него? От мысли о любом из вариантов к горлу подкатывает тошнота.        — Машина уже должна была подъехать, кажется, - говорить нужно обо всём, чём угодно, лишь бы не об этом. Не сейчас. Холод кожаной куртки Грома всё ещё чувствуется на пальцах, а тепло его дыхания над ухом, но Игорь замер в метре от него, что ощущается, как непреодолимое расстояние.        — Да, она уже минуты как 2 стоит, - губ Грома касается невесомая улыбка, совершенно не очевидная, если не присматриваться. — Выдвигаемся? - Петя на это неопределенно хмыкает и, развернувшись на несгибаемых ногах, с грацией черепахи плетётся к служебному чёрному «гелику».        Взгляд Грома, буравящий спину, Хазин чувствует всем своим существом. Мурашки галопом бегают по коже, а челюсть сводит от того, как сильно он стискивает зубы.        Чувствует ли он себя неловко? Совсем нет. Ему стыдно? Тоже мимо. Стыдно должно быть Грому, возможно, а Петя чувствует себя ничтожно. Снова и снова.        Они подходят к дверцам автомобиля, Петя дергает ручку и останавливается взглядом через тонированное стекло на силуэте Игоря. В этом положении ему видно всё, а его никто не видит. Из открытой машины веет тёплым спёртым воздухом, климат-контроль выкручен почти на максимум. Петя продолжает смотреть. Никакого внезапного ощущения замедленной съёмки, лишь голодное выхватывание мгновений. Он ловит эти несколько секунд, впитывая всеми своими фибрами лучи солнца, скользящие в волосах Грома и по его лицу. Цвета гораздо тусклее сквозь тонированную плёнку, Игорь в этой гамме выглядит как сбежавший со старой выцветшей фотографии. Его фигура угольным пятном выделяется на мутном серо-желтом небе. Гром одним слитным движением садится в машину на переднее пассажирское сидение, закрывая дверцу с глухим хлопком. Этот звук выводит из короткого сомнамбулического транса, и Хазин тоже залезает в душный салон. Окно всё же открывает — слишком долго невозможно смотреть на тонированный мир, нужно больше света, цвета и свежего воздуха. Криминалисты едут следующим рейсом, так что в машине только он, Игорь, мутный водила и нескончаемый рой давящих мыслей.        Петя запрокидывает голову назад, теперь затылок приятно холодит чёрная кожаная обивка салона. Он смотрит на потолок, обшитый автомобильным велюром, вспоминает о так и не выкуренной сигарете и вслушивается в шуршание Грома на переднем сидении, пытающегося усесться со своими невозможно длинными ногами удобнее.        Нет, с Игорем они не похожи. Ошибся старик. «Каким бы мудаком ни был Гром, в своём деле он всё же оставался несравненным профессионалом.» Он груб, прямолинеен и эгоистичен, но он не держится из последних сил, чтобы не потерять контроль над собственным сознанием. Его личность не рассыпется в порошок при одном неверном вздохе. В белый такой порошок, выжигающий из человека любые признаки человечности. Игорь может не бояться темноты, потому что она следит за другим человеком.        Всё же стоит признать, что на Игоря Хазин походит сейчас гораздо больше, чем на себя из прошлого. Что даёт этот факт? Да абсолютно ничего, но Петя не может перестать думать о словах Фёдора Ивановича. Будем решать проблемы по мере их поступления, значит. В голове каша из неразборчивых и несвязных мыслей обо всём, что только может подкинуть воспалённый мозг в стрессе и после подобия нервного срыва. И Петя понятия не имеет, как решать эту проблему.        — Можем трогаться, Игорь Константинович? - спрашивает водитель, откинувшийся в своём сидении.        Гром берет подготовленную папку с делом на панели под лобовым стеклом. Папку, идентичную той, что сегодня лежала у Пети на рабочем столе. Хазин открыл её чуть больше часа назад, но с тех пор, кажется, прошла уже маленькая вечность. Пальцы начинают отогреваться, что ощущается легким покалыванием. Магнитола запускается, настраиваясь на какую-то волну с репертуаром 60-х годов. Заведённый мотор мягко урчит, посылая по всему корпусу автомобиля вибрации.        — Да. Двигаем.