Желтая подводная лодка.

Около часа в дороге по закоулкам Петербурга и загородной местности. Филимонов, вероятно, дом свой выбирал по критерию «мусора́ полдня просрут, пока доедут, если не передумают». В редких местах всё ещё можно увидеть кучки нерастаявшего снега, мелькающие за окном автомобиля. На ветках деревьев только начинали распускаться зелёные почки. При движении за окном они рябят стеклышками калейдоскопа, позволяя наконец-то обреченно расслабить и расфокусировать взгляд. Между лопатками начинало сводить, но всё же в какой-то момент Петя просто не выдержал и вырубился. Действительно ли у него получилось заснуть, или же он снова глубоко утонул в своих мыслях — не ясно. Голова раскалывалась, будто трескалась по невидимым швам где-то между висками. — У меня задница онемела. Игорь переводит взгляд на боковое зеркало автомобиля, в котором видно припечатанное щекой к запотевшему окну лицо Пети. Гром оборачивается в кресле и смотрит из-под козырька кепки нечитаемым взглядом, но Хазин читает в нём откровенную усталость. — И? – Гром улавливает как раз тот момент, когда Петя отлипает от стекла с порозовевшей и помятой щекой. Он дёргано ерзает, скрипя кожей сидения, и ведёт плечами. — Мы можем куда-нибудь съехать перекурить? Времени зря терять не хочется, но ему срочно нужно больше свежего воздуха. И нормально покурить в конце концов. Он даже готов включить режим «вредной суки» и подоставать Игоря, которого лучше лишний раз не трогать, а лишний это когда всегда. Гром разворачивается обратно, копошась в карманах своей куртки и, неопределенно хмыкнув, достаёт нечто маленькое и светлое, смутно что-то напоминающее. — Останови на ближайшем съезде, – коротко бросает водителю, быстро глянув на него, и продолжает перебирать в пальцах свою находку. У дороги не стоит барьерного ограждения, из следов цивилизации лишь редкие антенные башни где-то почти у горизонта. Автомобиль съезжает на тропинку, усыпанную серым песком и мелкой галькой, останавливаясь примерно там, где никому в ближайшее время не захочется проехать. Двери хлопают одна за другой, выпуская из чёрного гелендвагена вместе с его пассажирами густой скоп тянущегося напряжения. С полуголых ветвей взлетают вороны цвета аспида, разряжая монохромное облачное небо силуэтами-кляксами. Петя, морщась, разминает затекшие мышцы и в привычном нервозном жесте отряхивает пальто от невидимой грязи. Холод касается разгоряченной кожи, заставляя поёжиться. Прислонившись к капоту автомобиля, Игорь поджигает сигарету, ладонью прикрывая её от пробирающего ветра. Рваными шагами, укутавшись поплотнее, Хазин подходит ближе, доставая свою пачку. Он облокачивается бедром о капот и закуривает. Дым, его долгожданный гость, разлетается по организму, обволакивая лёгкие и оставляя характерный привкус во рту. Сразу после он уносится с потоком ветра. Петя сравнивает это с разлитой краской в реке. Она поддаётся течению, теряя свой цвет. Сейчас он чувствует себя относительно спокойно, если вообще можно говорить об этом в сложившейся ситуации. Человек, напоминающий ему день ото дня о том, что такое ненависть к себе, стоит в метре - руку протяни и коснёшься, если Гром не решит развеяться в воздухе вместе с дымом. Сейчас присутствие Игоря напоминает скорее о том, что дерьмо случается со всеми, и в этом Петя не одинок. Краем глаза он наблюдает, как пальцы рук вместе с сигаретой касаются чужих губ. Гром выглядит расслабленным в этой позе, но его выдают сведенные на переносице брови. Свободной рукой он достаёт из кармана - теперь Хазин видит - 2 игральные кости, прокручивает их, задумчиво осматривая. Молчание не неловкое, оно исчерпывающее, напоминающее принятие. Руки холодит металл автомобиля, кажется, остужая вместе с этим и голову. Водила негромко переговаривает с кем-то по телефону у окраины леса, потирая переносицу, и Петя думает о том, как же сильно он ненавидит телефонные звонки. Из мыслей вырывает Игорь, коротко прочистивший горло и чуть развернувшийся корпусом к Хазину. Он протягивает на ладони одну игральную кость, а Петя понимает примерно нихуя. — Это что? – Петя видит что это, со зрением всё вроде как в порядке. — На удачу. Всегда ношу с собой. Особенно в моменты, когда ни в чем не могу быть уверен, – Игорь неотрывно смотрит на кубик, даже не думая поднимать глаза на Хазина. — Он помогает вспомнить, кто ты такой и для чего всё ещё здесь. Петя стоит ещё пару мгновений, решаясь, и берет кость с горячей ладони. Дубак на улице такой, как в нём может оставаться столько тепла? Мысль совсем немного неоднозначная. Хазин не может вспомнить, когда в последний раз ему кто-то просто так что-то дарил. Даже такую мелочь, хоть мелочью это язык не поворачивается назвать. Гром никогда его не пугал, лишь пару раз говорил вслух горькую правду, заставляя Петю возвращаться воспоминаниями в недалекое прошлое. Каждый такой трип отзывался стреляющей головной болью, тошнотой и отвращением к себе. Но сейчас Игорь стоит перед ним, делясь чем-то, что для него дорого, и это… это ощущается тепло. — Не думал, что ты суеверный, – Хазин слабо усмехается, рассматривая подарок. Кубик белый, но время его цвет сделало больше похожим на слоновую кость. Других названий светло-бежевых оттенков Петя не знает, поэтому пусть будет так. Грани исцарапаны, на некоторых краска частично стерлась. Для игры он уже явно не был предназначен. — Не суеверный. Скорее, желающий иногда обличить случай во что-то осязаемое. Случайности не так пугающи, когда их можно потрогать, – Гром невесело улыбается, пряча руки в карманы, а лицо в воротник куртки. Пепел забытой сигареты приземляется аккурат у ног Пети. В голове так много мыслей, но ни одна не успевает задержаться в голове. Всё больше и больше внутри растёт вакуум, оставляющий в себе лишь абсолютную пустоту. — Наверное, я должен сказать спасибо, – Хазин потеряно поднимает голову и переводит взгляд на уставившегося вдаль Игоря. Гром пожимает плечами и давит улыбку, а Петя думает, что, возможно, это первая улыбка, от которой не сквозит безразличием и холодом. Не считая ту, что была с самого утра, когда Гром пытался его немного привести в чувства. Петя слишком плохо её запомнил. Может, ему показалось. Но тяжесть ладоней Игоря на своих плечах он помнит хорошо. — Тогда… спасибо, – кубик всё ещё теплее рук Пети, и ему хочется их поскорее спрятать, но он может только бездумно смотреть расфокусированным взглядом на профиль Грома, пытаться увидеть и понять больше. — Но почему? – его уже начинает тихонько грызть изнутри знакомое чувство тревоги. Навязчивые компульсивные мысли скоро одна за одной начнут оккупировать его сознание. Что ж, поблажка была недолгой. Когда твою личность раздробили в мелкую крошку, а потом сказали как-нибудь с этим разобраться – всё на свете может стать триггером. Ну, вот Петя всё ещё пытается как-нибудь с этим разобраться. Гром разворачивается лицом к лицу и смотрит из-под козырька прямо на Хазина. Его губы слегка поджаты, но во взгляде серо-голубых глаз нет никакой стали, только отражение неба и что-то похожее на искренность. — Потому что сегодня я увидел, как выглядят люди с тлеющим пеплом внутри. Огонь потухает, когда ему не хватает кислорода, но даже из искры можно разжечь целый пожар. Если дать ей больше свободы, – Игорь прикрывает веки лишь на мгновение, думая, что будет звучать уместнее. — Это для того, чтобы ты не забывал – даже в периоды, когда, кажется, что от тебя уже ничего не зависит, случайность может развернуть всё в твою же пользу, – в этот момент он выглядит, забывшим на секунду, что нужно иногда дышать. Впрочем, Петя выглядит не лучше. Игорь снова сводит брови и, больше не сказав ни слова, резко огибает противоположную Пете сторону машины. Быстрыми большими шагами он уходит по направлению к водителю, оставив Хазина в состоянии, которое скоро уже можно будет назвать привычным. Кажется, Гром решил опробовать на нём шоковую терапию. Пока работает отлично, потому что Петя успевает забыть обо всём. Он поглаживает большим пальцем шершавый кубик и, запрокинув голову наверх, смотрит в начинающее затягиваться грозовыми тучами небо. Ветвистая молния с треском разрезает плотное серое полотно. Первые редкие капли дождя глухо ударяются о корпус машины, метрономом отсчитывая ритм. Сбитые дыхание и сердцебиение безуспешно пытаются под него подстроиться. Петя давно утратил нормальное восприятие времени, поэтому точно сказать нельзя, сколько минут прошло до того, как он услышал тяжелые шаги. Чужие голоса эхом гуляют по остаткам сознания, и Хазину приходится сильно поднапрячься, чтобы снова начать понимать происходящее. Только сейчас он замечает, что в его руке всё ещё сигарета, вероятно, погасшая из-за дождя или сильного ветра. Петя разворачивается к лобовому стеклу, когда слышит, как открывается дверь водительского сидения. — Я поеду спереди. Две пары глаз смотрят на него вопросительно, но через секунду Игорь, стоящий сбоку гелендвагена, ведёт плечом и коротко кивает, соглашаясь. Петя выбрасывает окурок и садится в машину, чувствуя, как стекают холодные капли по загривку, покрывая кожу мурашками. *** Следующие полчаса проходят в молчании, нарушаемом лишь стуком дождя и редкими тихими ругательствами водителя из-за адски отвратительной дороги. В эти моменты Петя несказанно рад, что не решился ехать на своей машине. Сопровождаемый хрустом сырой гальки автомобиль останавливается у опечатанного желтой лентой по периметру дома. Рядом стоит ещё несколько машин, вокруг которых оживленно переговариваются криминалисты, прячась от ветра и мороси под яркими зонтами. Хазин смотрит из запотевшего окна на то, что осталось от когда-то помпезного коттеджа. Почерневший фасад здания ужасает и манит трагизмом случившегося. С глухим звуком Петя открывает дверцу, впуская в себя широкую палитру звуков, бьющих по ушам. К его ногам подбегает собака одного из кинологов, обнюхивая влажным носом. От неожиданности он слегка вздрагивает, но после не может сдержать улыбки. Петя всегда мечтал о собаке, но в детстве родители не разрешали заводить домашних животных из-за «слишком большой мороки», а теперь он не может позволить себе этого сам. С его образом жизни и спецификой работы животное не будет получать должного внимания. Кроме того, Хазин был безоговорочно уверен, что он способен лишь разочаровывать и причинять боль всем тем, кто становится для него близким или для кого близким становится он. Петя не хотел, чтобы ещё кто-то из-за него пострадал. Хазин чешет за ухом виляющую хвостом промокшую овчарку, не замечая на себе пристального взгляда серо-голубых глаз. Отряхнувшись от шерсти на брюках и коротко кивнув присутствующим коллегам, он проходит на территорию дома. В целлофановых дождевиках двое экспертов фотографируют сожженное здание. Часть посаженной флоры на веранде осталась не задета огнём, будучи единственным выжившим. Правое крыло фасада обвалилось, закрывая проход в ту сторону дома. Обломки разгребали ещё несколько человек, жестом указав Хазину на открытый безопасный проход внутрь. Запах гари и смерти забирается вместе с пыльным воздухом, раздражая ноздри. Позади себя Петя слышит тихие приближающиеся шаги, а затем глубокий уставший вздох. — Да, нехилое тут гриль-пати устроили, – Гром проходит мимо, осматривая стены, заплывшие копотью. Он идёт к углу, предположительно, гостиной, в котором стоит запечатанный прямоугольный предмет. — Кажется, это именно то, что нам нужно, – пальцы быстро снимают защитный полиэтиленовый слой, освобождая внушительных размеров картину. Хазин подходит ближе к присевшему на корточках Игорю, вглядываясь в мрачные цвета. Держась за остатки обертки, Гром проворачивает холст и через плечо косится на Петю. — По предварительным результатам экспертизы, никаких отпечатков и следов днк не нашли ни на картине, ни где-либо еще. Нужно будет отправить её в лабораторию. — Я тебе тут и без всякой лаборатории могу сказать, что репродукцию эту наш пиротехник написал сам или поручил её не слишком большому профессионалу, – проигнорировав вопросительный взгляд, Петя продолжает, — работа филигранная, конечно. Соблюдены абсолютно все детали, времени на это он много просрал, но из материалов выбрал не самые качественные. Разбодяженная темпера, скорее всего. — Это ты почему так решил? – Игорь хмурится, всматриваясь в мазки, пытаясь разглядеть то, что мог упустить. Хазин тяжело выдыхает со сложенными руками на груди и собирается облокотится о стену, но вовремя себя одергивает. — Видно по начинающим выцветать участкам, и, вот здесь, например, – Петя обводит в воздухе фрагмент картины, —скоро потрескается краска. Игорь почти вплотную утыкается носом туда, куда показал Хазин, и удивленно вскидывает брови. — А теперь рассказывай, откуда у тебя в этом такие познания, – тон его голоса немного насмешлив, но в нем скользит и неприкрытый интерес. — Я отчитаться сейчас типа должен? – уголки губ дергаются в подобии ухмылки. — Ну вроде того. Было бы полезным узнать, что ещё может мой новоиспеченный напарник, – Гром поднимается, отставив холст туда, откуда его взял и выжидающе смотрит на Петю. — На руках ходить могу. И языком до локтя доставать, – говорит безэмоционально, но в глазах мелькает огонёк азарта. Игорь фыркает, не сдерживая легкой улыбки. — Ну правда. Откуда ты об этом знаешь? Подходящее ли сейчас время для правды? Петя думает, что понятия «подходящего времени или случая» лишь социальный конструкт. Насколько бы сильно Хазина ни воротило от честности когда-то, сейчас он погряз в вязком отчаянии с практически отсутствующим инстинктом сохранения. В конце концов, Гром с ним поделился действительно важным для себя, было бы справедливым хотя бы постараться быть честным. — Я рисую иногда, – он скользит быстрым взглядом по лицу Игоря, и не находит в нем чего-то странного, — Много экспериментировал раньше, изучая материалы. Это раньше помогало перерабатывать эмоции без вреда для себя и окружающих, – руки начинает покалывать, а губы растягиваются в невеселой улыбке. — А сейчас? – голос Грома ровный, сам он смотрит на Петю предельно внимательно. Темно-карие глаза напротив щурятся в немом вопросе. — Сейчас не помогает? – Игорь делает шаг в сторону окна, не сводя взгляда. Личная тема, это понимают оба. Всё тело Хазина напряжено, но он отбрасывает мысли о том, что ему очень хочется сейчас всё послать. Это вызов самому себе, и Пете насрать на чужую реакцию. — Сейчас не помогает ничего. В глазах Игоря невозможно что-либо прочесть, и Хазин этому рад. Видимо, Гром узнал, что хотел, и успокоился. На сегодня и правда хватит. Игорю же тяжело стоять на месте с горящими ладонями. Он ловит себя на желании коснуться петиного плеча или же его запястья. Только так Гром был бы способен донести то, что крутится у него в голове. Ему всегда было сложно выражать поддержку, когда она требовалась, особенно словами. Требовалась ли поддержка сейчас? Слишком сильные сомнения заставляют засунуть поглубже зудящие руки в карманы холодной куртки. Он подходит ближе, закрывая Хазина своей тенью. — Я знаю, как относительно безопасно можно выплеснуть эмоции. Петя вскидывает голову вверх, и только сейчас Игорь замечает впечатляющую разницу в их росте. — И как же? – Хазин не выглядит слишком заинтересованным, но что-то не позволяет ему просто слиться. — Легче будет показать, – Гром выдыхает, и рискует, — сегодня после смены, например? – тон абсолютно серьёзен, но Игорь молится всем существующим и не совсем богам о том, чтобы Хазин не заметил двусмысленностей в его предложении. Петя несколько секунд пристально смотрит на его внешнее спокойствие и поджимает губы. — Соррян, дядь. На сегодняшний вечер у меня уже есть планы. Как-нибудь в другой раз, – он склоняет голову набок и слабо улыбается. Петя никому никогда не скажет о том, что из планов на сегодня у него лишь капитальный самоанализ и, возможно, просмотр чего-нибудь вульгарного и смешного в обнимку с ведром шоколадного мороженого. Кто он такой, чтобы себе отказывать? Отходя на шаг, Игорь кивает и всё ещё думает о том, что надо бы сказать что-то действительно полезное. Кулаки сжимаются в карманах до побелевших костяшек. Желание прикоснуться никуда не пропало. Хазин проходит в дальнюю комнату, в спальню. Стук его тяжелых ботинок заполняет всё пустое пространство вокруг и голову Грома. Дух произошедшего в этом доме забирается под одежду, опаляя тем жаром и колючим холодом начала весны. — Никаких механических повреждений на окнах или дверях. Это или кто-то из своих, кого Филимонов сам мог запустить, или же он взломщик - гений, – не оборачиваясь на Игоря, Хазин присаживается у того, что осталось от дверей. — Странно, что в таком богатом доме не было сторожевой собаки, – он пожимает плечами, надевая со скрипом резиновые перчатки, — хотя бы ради украшения и пафоса, на самом деле они же с этой целью их заводят, – говорит с невеселой ухмылкой, кидая быстрый взгляд через плечо на Грома, и разминает пальцы. Игорь следит за скольжением рук по подпаленному дереву. — Очаг возгорания был прямо в этой комнате. Здесь всё ещё пахнет керосином, – Гром осматривает помещение, остановившись взглядом на подплавившихся металлических карнизах кровати. Хазин кивает его мыслям, думая о чем-то своём. — Его целью было сожжение людей, точно не сам дом. Так что, это не случайность, – тонкие пальцы Пети исследуют замочную скважину и дверные петли, — ему было важно, чтобы они в любом случае погибли, даже если соседи вовремя спохватятся. — Он просто разлил здесь горючее. Хватило бы одной зажженной спички, – Игорь проходит к окну, покрытому сажей. — Какой мотив? — Чрезмерная филимоновская заносчивость заебала, очевидно, – Хазин встаёт, глубоко выдыхая и отряхивая брюки с пальто от пыли и черни, — Возможно, это кто-то им раскритикованный. Нужно поднять все материалы о деятельности Анатольевича за последний год или даже за несколько. — Это мог быть также и кто-то из его коллег. Мог быть и ученик, – отвернувшись от окна и спрятав руки в карманах куртки, Гром принимается мерить комнату медленными широкими шагами. — Вся его родня вместе с ним сгорела. Нет родственников - нет лишних подозреваемых. Ура! – наигранно бодрым голосом вскрикнул Петя. Поймав хмурый взгляд Игоря исподлобья, он пожал плечами с невиновным выражением лица и стянул мешающие перчатки. — Надо проводку глянуть, ещё раз убедиться в том, что это не несчастный случай, и можем ехать заполнять любимые отчеты. Хазин мечтает о том, как приедет в прохладную квартиру, что теперь вроде как зовётся его домом, и уткнётся с разбегу носом в мягкую подушку. Ещё он мечтает о душе и приглушенном голосе, доносящемся из телека до ванной комнаты. В общем, очень хочется ему скорее уехать, закончить этот разъёбывающий день и приготовиться к такому же новому. В том, что пиздец только начинается, Петя не сомневается. Позади гулко отдавался в ушах голос Грома, говорившего по телефону — если кирпич с антенной в его руках можно назвать телефоном. Как Петя понял, по обрывкам услышанных фраз, Игорь запрашивал информацию о людях, попавших под разнос Филимонова. Скорее всего речь шла и об учениках его академии искусств. Если повезёт, к приезду бумаги уже будут на столах. Это тоже звучит, как влажные мечты. Половицы сожжённого паркета скрипели под тяжестью шагов. Ветер свистел, продувая пустое здание. От света уже почти успели отвыкнуть глаза, поэтому, выходя на улицу, Петя недовольно щурится, а Игорь натягивает ниже козырёк кепки. Цветные фигуры в полиэтиленовых дождевиках сливаются во множественные кричащие пятна, ещё больше раздражая зрение. — Какой у нас план действий на ближайшее будущее? – Петя промаргивается, смахивая с уголков глаз выступившие из-за дневного света слёзы. Пара секунд тишины, а затем: — Я на всякий случай сгоняю в управление, тебя тоже подбросят. Но лучше забирай там свою машину и езжай домой, – глухих шагов Грома больше не слышно, он останавливается за Хазиным и смотрит на его напряженную линию плеч и прямую спину. — С хуя ли? – такая реакция ожидаема. Петя разворачивается, сразу вонзаясь режущим пространство взглядом в лицо Игоря. Редкий дождь накрапывает, покрывая бежевое пальто расползающимися темными пятнами. По кожаной куртке Грома капли стекают, изредка останавливаясь посреди своего пути. — Потому что ты выглядишь слишком потерянным для продуктивной работы, – губы невольно поджимаются при мыслительном процессе. Не очень хочется прямо сейчас злить Хазина, — лучше займись своими делами и отоспись. — А может я сам решу, в каком состоянии мне лучше работается и когда мне нужно спать? Может быть, но Грому кажется, что когда-нибудь до добра это не доведёт. До чего-то другого не доведёт тоже. — Иногда самостоятельные решения приводят к неудачам, если человек в последнюю очередь думает о себе и своём здоровье, – он звучит спокойно, голос хриплый, а в глазах отражается лишь невозмутимость. — А ты резко возомнил себя Матерью Терезой, я не пойму? – Хазин подходит ближе, больно тыкая указательным пальцем куда-то в район солнечного сплетения Игоря. — Мне не нужно это не понятно откуда взявшееся подобие заботы, Гром. Оставь это для уличных котов, бедных сироток, беременных женщин и всех похожих. Коротко осматривая искаженное раздражением лицо Пети, Игорь перехватывает у своей грудной клетки его запястье, отодвигая в сторону, медленно втягивает носом воздух и думает о том, что руки у Хазина ледяные. — Делай, что хочешь, – взгляд глаза в глаза и всё такой же непоколебимый тон. Гром обходит фигуру Пети, уходя к служебным автомобилям с характерным звуком трещащей декоративной гальки под ногами. — Вот уж спасибо за разрешение, – Хазин бросает в удаляющуюся спину. С мокрой от дождя челки стекает по лицу, заливая в глаза и смачивая сухие искусанные губы. За рёбрами никак не утихает колкое негодование, и только сейчас Петя замечает у себя совсем сбившееся дыхание. Сердце тоже отстукивает только одному ему известный ритм. Злости нет, есть лишь нечеловеческая усталость и привычная реакция тела на любой раздражитель. Где-то из недр организма подкатывает веселье. Хазин прыскает, растягивая губы в белозубой улыбке, и плечи начинают трястись в беззвучном смехе. Перехватив одной рукой себя через напряженный содрогающийся живот, он поднимает голову к что-то оплакивающему небу и подставляет лицо безжалостным холодным каплям. Звук прорезается в горле, сдавленных смех становится громче и отрывистее. Небо оплакивает последние остатки самообладания Пети, пока тот громко смеётся ему в лицо. Щеки и мышцы живота сводит, и он жмурит глаза, смешивая свои слёзы с дождевой водой. Хазин глубоко вдыхает сырой воздух, застывая с улыбкой на губах. В десяти метрах за тонированным стеклом автомобиля за ним наблюдала пара глаз цветом схожим с питерским грозовым небом. *** Дверной замок поддаётся не сразу, Петя чертыхается про себя и загоняет ключ снова, облокотившись всем весом о холодный металл двери. Зайдя в квартиру и, наконец, защёлкнув щеколду, Хазин шумно выдыхает. Лоб упирается в кирпичную кладку стены. Ботинки летят во все стороны, но почти сразу, поморщившись, Петя поднимает их и расставляет на обувной полке. Из открытых нараспашку окон сквозит по полу, заставляя в срочном порядке заняться поиском тапков. Потеряшки находятся под кухонным столом. Пряча стопы в коричневом меху, Хазин перебирает пальцами ног в попытке согреться. Стянув с себя чёрный бадлон, Петя садится на остывшую простынь с ним же в руках. По коже бегут мурашки, и подрагивающие руки обнимают свои плечи. Просидев так около минуты, глядя в неизвестном направлении, Хазин достаёт из шкафа домашние вещи и скрывается за дверью ванной. Вся комната выложена некрупной белой плиткой. Шкаф, пара полок и выдвижные ящики под раковиной выполнены из темного дерева. Сама раковина выглядит треснутой во множественных местах, но не от того, что Петя бьётся об неё головой или чем-нибудь ещё. Раньше Хазин думал, что это гениальное дизайнерское решение. Матовая душевая кабина занимала треть комнаты. Петя скидывает брюки с нижним бельём и заходит в кабину, чувствуя голыми стопами прохладный акриловый поддон. Пальцы одной руки обхватывают рукоять душевой насадки, второй поднимают рычаг смесителя. Сначала вода льётся совсем не тёплая, поэтому Хазин отставляет лейку от себя, покрываясь мелкими брызгами бьющейся о стену воды. За рваным выдохом следует горячее прикосновение, проникающее под кожу и согревающее всё нутро. Кран медленно проворачивает влево, делая воду всё теплее. Теплее. Петя запрокидывает голову наверх, вставая под горячий поток. Несколько часов назад он так же ловил дождевые капли. Сейчас же его лицо постепенно начинает приобретать розоватый румянец от температуры воды и пара, оседающего на зеркалах, стёклах и в легких. Дышать становится труднее. Промыв голову несколько раз и смыв с себя остатки пены, он выходит из кабины, промаргивая раздражённые и немного покрасневшие глаза. С крючка снимается коричневое махровое полотенце, и после того, как Петя промакивает им лицо, влажные волосы начинают быстро превращаться в взлохмаченный хаос. Хазин поднимает голову, сталкиваясь взглядом со своим отражением в мутном зеркале. Пару прядей спали на глаза, ограничивая обзор, но он видит больше, чем достаточно. Смотреть дольше не хочется. Выйдя из утонувшей в клубах пара ванной комнаты, Петя натягивает на себя домашнюю чёрную футболку с желтой надписью «written and directed by Quentin Tarantino» и темно-синие штаны в тонкую голубую полоску. Сверху накидывает вязаный синий кардиган и ковыляет обратно на кухню, по пути доставая из пальто пачку сигарет. Кухня и гостиная в квартире смежны и отгорожены друг от друга барной стойкой, сделанной под чёрный мрамор. Стены серые, иногда прерывающиеся элементами кирпичных вставок, во всех комнатах. Плетёный ковёр у серого, графитного дивана, перед диваном стеклянный невысокий журнальный столик. Телевизор висит на стене напротив — практически домашний кинотеатр. Хазин искренне любил вечера за то, что можно включать напольные лампы с большими абажурами, светящие желтым теплом. Казалось, в такие моменты серые стены становятся живее и, что крайне важно, гостеприимнее. Петя всё ещё ощущал себя в этом месте гостем, так что это было всегда кстати. Балкон имелся, но Пете он не нравился. Выходя на него, ты ещё не на улице, но уже не дома, стены тебя не защищают. Комфортнее было курить в окно. Так Петя чувствовал себя безопаснее. Раньше Хазин думал, что ему нравится привлекать внимание, что он талантлив в этом — сейчас Петя понимает, что ему гораздо больше нравится наблюдать. Полупрозрачная кремовая штора развивается от ветра, и Петя заныривает под неё, подходя вплотную к окну. Сигарета зажата между зубами, но он не спешит её поджигать. По улице бегут люди по своим людским делам и проезжают разноцветные автомобили. Придумывать, что именно представляют собой эти люди и по каким делам они бегут — одно из нелюбимых занятий Хазина, но он продолжает каждый раз заниматься этим, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей. В один из подобных периодов в квартире появился желтый тостер. Ещё желтый банный халат, желтый фарфоровый чайный заварник и две желтые пепельницы. Почему две? Однозначно Петя ответить не сможет. Просто решил, что одна желтая пепельница - это круто, но две - вдвое круче. Его временную одержимость конкретным цветом можно назвать и обсессией, и компульсией одновременно. Навязчивые мысли и образы рождают тревогу и вызывают потребность в действиях. Чтобы снять напряжение, он окружает себя вещами, схожими по какому-либо признаку. Чаще всего это цвет. Хазин перерабатывает свои грызущие мозг изнутри мысли в навязчивую идею, имеющую гораздо более безобидный характер. Хотеть иметь вокруг себя как можно больше желтых предметов ведь лучше, чем бесконтрольно думать о том, что ты опасен для общества? Петя не никчемный и совсем не хрустальный. Потерявший пару-тройку килограмм за последние месяцы, правда, но это не имело особого значения. Дерьмовые дни случаются, а дерьмовыми днями Хазин считал именно те, в которые он выходил из себя. Ни одно дело не могло выбить его из колеи своей жестокостью или же сложностью в раскрытии, но простые люди… некоторые люди могли это сделать, задев глубоко внутри него заржавевшие, хорошо припрятанные, хрупкие душевные струны. Зажигалка щёлкает, сигарета потрескивает, сгорая. Петя морщится, втягивая обжигающий горло дым. Люди продолжают проходить мимо, но время останавливается. И Петя думает. Думает о том, как сильно ему не хочется, чтобы его новой обсессией становился Игорь Гром. В холодных пальцах перебирается игральная кость. Хазин забрал свою машину у управления, удостоверившись в том, что никакой новой информации не поступало. Игорь остался в отделе просиживать свои потертые джинсы и перекапывать всё о последних передвижениях Филлимонова. Как бы ни хотелось пораздражать Грома и остаться, видеть его не хотелось ещё больше. Петя решил, что всё же займётся отчетами дома. А Игорь Гром идёт нахуй. И его подачки тоже. Как называют людей, считающих, что они понимают всё лучше других и знают тоже больше? Хазин называет их мудаками. Весь день он проходил в абсолютной растерянности из-за поведения Грома, потому что это было слишком непредсказуемо для уже сформировавшейся в голове Пети картинки отношения Игоря к нему. Сейчас же внутри Хазина бурлит откровенное раздражение. Сначала Гром плюётся оскорблениями, ни разу не поговорив с Петей нормально, а потом, увидев его минутную потерю контроля, думает, что ему позволено смотреть на Хазина так, будто бы он действительно хочет помочь? Пете хочется выплюнуть свой желудок и что-нибудь ударить. Желательно Игоря. Желательно сильно. Про мотивы такого поведения Грома Хазину вообще думать не хочется, но приходится. Единственным нормальным объяснением всему Петя считает чрезмерную заносчивость и псевдоальтруизм, направленный на то, чтобы потешить своё собственное эго. Никто не может помочь тому, кому помочь нельзя. Особенно, когда не знаешь, за что вообще берёшься, но думаешь, что знаешь хорошо. Без лишнего драматизма, просто Петя уже наелся этой помощи. Помогать нужно было раньше — когда его избивали до полусмерти в подворотне, или когда его шантажировали, или когда, как казалось на тот момент, любимая девушка решилась на аборт, или 9 лет назад, когда он только подсел на наркоту по дурости. Когда он потерялся в том, чего на самом деле хочет, и чего хотят от него другие. Или ещё раньше — когда ему было 5, и он не мог найти места в своей квартире безопаснее, чем глубоко под кроватью. Петя и тогда не просил помощи, а теперь это слово не вызывает ничего, кроме тошноты. И вся беда в том, что Хазин начинает становиться одержим мыслью об Игоре Громе, проявляющем к нему подобное внимание. Зубы скрипят, челюсти сжаты и напряжены до двигающихся желвак. Петя невысоко подкидывает на ладони белый пошарпанный кубик, а затем замахивается и швыряет его, попадая куда-то за диван. Запахивая вязаный кардиган, Хазин идёт к электрическому чайнику. Важным атрибутом его кухни является не большая, но всё же ощутимая коллекция чаёв почти под все виды настроения. Петя пытается позаботиться о себе хоть каким-нибудь образом. Коллекция чаёв звучала подходяще. Раньше на это не хватало времени и сил, поэтому Хазин глушил внутриутробную горечь горечью кофе, сваренного для него кем-то безымянным с фальшивой улыбкой. А после пережитой клинической смерти времени отчего-то стало хватать. Заваривая облепиховый чай, Петя цепляется взглядом за блистер с невыпитыми таблетками, морщит нос, шумно ставит кипящий чайник на подставку и пытается хоть как-то распланировать следующий день. Большую пузатую кружку с чаем Хазин отставляет в сторону и берет в руки другую, оставшуюся с утра. Остатки остывшего чая он разбавляет холодной отфильтрованной водой. Так Петя делает практически всегда. Поджав губы, он изучает редкое содержимое холодильника. Аппетита нет, сил запихивать в себя что-либо — тоже, дверца шумно захлопывается. На часах время перевалило за 7 вечера, начинает смеркаться. Задёрнув шторы и отпив пару глотков, Хазин включает торшер с тёплым, желтым светом и практически падает на серый диван, чудом не расплескав чай. Скинув тапки и поджав под себя ноги, Петя жмёт кнопку включения телевизора на чёрном пульте и откидывается на плюшевые подушки. Бесцельно перелистывая каналы, он останавливается на знакомых кадрах «1+1». Кружка чая с тихим звоном ставится на стол, Хазин сползает по спинке дивана ниже, принимая лежачее положение. На экране тёмная комната, подсвеченная лунным голубым светом. У главного героя-инвалида приступ фантомных болей, справиться с которыми ему помогает человек, рискующий стать для него настоящим другом. «Спокойно, Филипп.» «Дышите ровнее.» «Я рядом.» Веки тяжелеют, слипаясь. В голове всё ещё много мыслей, касательно этого дня, на обдумывание которых уже не остаётся сил, поэтому они проносятся сплошным потоком, не задерживаясь. Шоколадное мороженое, о котором Петя весь день мечтал, но за вечер ни разу не вспомнил, так и осталось в морозилке. Сознание улавливает мелодию из цикла концертов Вивальди, доносящуюся из телевизора, но вскоре темнота проглатывает всё без остатка. Пете Хазину снятся тёплые руки, пылающий трескучий огонь, хриплый голос и тонущая желтая лодка.