Родственные чувства

«Поджог». Павел слышит это в машине, зажатый в вязкой, изнуряющей пробке на въезде в город. Вокруг никто уже не сигналит — все молча приняли правила этой игры: сегодня доехать до нужной точки быстро уже не получится. Он прижимает телефон к уху, глядя в грязный задний борт «Газели», и слушает сухой доклад лейтенанта. Пацан Проненко говорит без интонаций, будто зачитывает список продуктов в супермаркете, только заикается на согласных чуть сильнее обычного. — Н-на этот раз у торгового центра. П-п-пожарные уже на месте, заливают. Павел не отвечает. Пальцы на руле сжимаются, побелевшие костяшки контрастируют с темной кожей оплетки. — Я и без тебя знаю, что четвёртая, Проненко. По существу есть что? Голос Павла звучит ровно, без явного раздражения, но в нём сквозит та самая свинцовая усталость, которая не проходит после сна. Когда молчание в трубке затягивается, он добавляет уже жёстче: — Адрес скинь, лейтенант. Он отключается, не дожидаясь объяснений. Пробка лениво подается вперед на пару метров, и он снова встает. К торговому центру Павел добирается, когда самое интересное уже заканчивается. Огонь потушен, но на его месте осталось нечто гораздо неприятнее: мокрый асфальт в чёрных разводах, толпа зевак, которым хочется досмотреть зрелище до конца, и запах. Тяжёлый, въедливый запах гари и жжёной резины, который, Павел знает точно, доберется до его дома раньше него самого. Он выходит из машины, не захлопнув дверь. Секунду стоит, глядя на обгоревший остов, и в этом взгляде нет ни азарта, ни удивления — только узнавание. Будто он видел это сегодня утром, вчера, год назад. — Мы п-просили вас д-д-дождаться, Павел Юрьевич, но... — лейтенант Проненко семенит следом, путаясь под ногами. — Проненко, сдрыстни и не отсвечивай, пока я добрый, — бросает Павел на автомате, даже не оборачиваясь. Лейтенант исчезает почти мгновенно. Павел открывает багажник своего авто, заглядывает внутрь, не сразу понимая, что именно хочет найти. Отодвигает в сторону пакет с инструментами, нащупывает пальцами канистру — пустую, обгоревшую, холодную... — Паш, молоко передай. — Сказал же, не отсвечивай! — он с силой захлопывает дверцу холодильника. Белая нутрянка агрегата исчезает, оставляя Павла один на один с тишиной собственной кухни. На секунду он замирает, глядя в пустоту перед собой, будто там, за дверцей, должно было быть что-то ещё, кроме полок и света. Он ставит бутылку молока на стол. На пластике мгновенно выступает конденсат, пальцы скользят. — Я просто попросила... — Ксения лепечет это тихо, растерянно переводя взгляд с Павла на Настю, которая устроилась на углу стола с тетрадками и ворохом разноцветных ручек. — Прости, Ксюнь. Устал очень, в голове каша, я не тебе... — Он делает шаг к девушке, приобнимает за плечи и целует в макушку. Волосы пахнут кондиционером и чем-то домашним, но запах гари в его собственных ноздрях никуда не девается. — А кому, пап? — Настя усмехается, не отрываясь от телефона. Она закидывает ногу на ногу, болтая кроссовком. — Кефиру просроченному? Или яйца опять митинг в холодильнике устроили? Это можно квалифицировать как несанкционированное массовое собрание? Она листает ленту новостей, её лицо подсвечено холодным синим светом экрана. — О, пап, глянь. У этого сыра в нарезке — четыре огнестрельных... — Вот сейчас вообще не смешно, — Павел чеканит слова, глаза становятся холодными. — А кто смеётся? — Настя оценивающе проводит глазами по отцу, потом по Ксении. Те поспешно разрывают объятия. — Ты, я так понимаю, особо опасного преступника сейчас задерживаешь. Это правильно, пап. Она ж готовить не умеет, того и гляди устроит... — Поджог, — сплёвывает себе под ноги Тёмыч, низенький лысый криминалист. Он медленно обходит остов машины, щурясь от дыма собственной сигареты. От Тёмыча всегда пахнет крепким табаком и кислым кофе. — Вот спасибо, Тёмыч, без тебя бы не разобрались. Я-то думал — потоп. — Паш, я тебе так скажу: один в один как прошлые три. Разве что чуть неаккуратнее. — Четвёртая, — Павел говорит это вслух, и в его голосе усталость мешается с какой-то новой, липкой задумчивостью. — За неделю, — кивает криминалист, потирая лысину. Павел проводит ладонью по краю багажника сгоревшего авто и захлопывает его чуть сильнее, чем нужно. Металл отзывается глухим, мертвым звуком. — Хотя на потоп тоже похоже... Он делает шаг в сторону и наступает ботинком прямо в мутную, радужную от бензиновой пленки лужу. Носок мгновенно промокает, холод пробирается к коже. — Блядь. Развели тут, блин, слякоть. Он смотрит вниз, на свои промокшие ноги. — Аккуратнее, — Ксения говорит это почти шепотом, глядя мимо него. Она сжимает в руках кухонное полотенце так сильно, что костяшки пальцев становятся похожи на мел. — Сорри, пап, это я чай пролила, — буднично сообщает Настя. Она всё так же погружена в телефон, её голос звучит откуда-то издалека. — Тут же только вымыли, — Ксюша произносит это так тихо, словно обращается к самой себе. — Угу. Потом вытру. Павел не поднимает головы. — Конечно, потом, — в голосе Ксении слышится надлом, который она тщетно пытается скрыть за кротким взглядом. — У тебя всё «потом». Павел подходит к раковине и до упора выкручивает кран. Вода бьёт мощной струёй, разбиваясь о нержавейку, брызги летят ему на лицо. — Камеры есть? — спрашивает он в пустоту. — Есть, т-т-товарищ майор, но п-половина не работает, — снова этот заикающийся шепот Проненко над самым ухом. — Да кто бы сомневался, черт тебя дери! — Павел повышает голос, перекрывая шум воды. Он резко крутит ручку, убавляя напор до тонкой струйки. — Не переживай, Паш, я еще раз пол протру, — Ксения делает шаг к нему, но он выставляет руку. — Не надо. Слово падает между ними, как тяжелый камень. В кухне становится очень тихо. Вода продолжает течь — тонко, назойливо. — Настя пролила, пусть сама и вытирает. Не маленькая уже, чтобы ты за ней полы мыла, — он оборачивается к дочери, стараясь смягчить тон, но выходит всё равно как приказ. — Слышишь меня, царевна Несмеяна? Тряпку в руки и вперед. Он снова переводит взгляд на воображаемый силуэт машины. В его памяти он отчетливо видит нагар у заднего колеса — там черное было гуще, темнее, будто пламя держали специально, долго, с какой-то извращенной нежностью. — Пап. Павел выпрямляется, стряхивая морок. — М? Настя стоит в дверном проеме. Она смотрит на него прямо, не мигая, и в её взгляде сквозит совсем не детская проницательность. — Ты вообще дома сегодня будешь? Он не отвечает сразу. Смотрит на мокрый пол, на разводы чая. — Поздно. — Как обычно. Он кивает — прежде всего самому себе. — Как обычно. Настя коротко усмехается, этот звук суше, чем треск углей. Ксения тяжело вздыхает и отворачивается к окну. — Удобно, — бросает Настя и исчезает на лестнице, ведущей на второй этаж. — Вали отсюда, а то пришибу ненароком, — ворчит Павел, но уже не дочери, а Проненко. — И не спешили бы, темно же, — Тёмыч затягивается последний раз и щелчком отправляет бычок в темноту за углом торгового центра. — Дебилы, мать их. Вот не пойму я, Паш, нахера им это? Четыре машины, ни одного тела. Мне эти поджоги уже сниться начали. Вот скажи мне, я третью ночь дома не сплю, Проненко вон заикаться начал в три раза чаще... — Да он всегда заикался, — Павел трет лицо ладонями. Кожа кажется чужой, колючей. — Дело не в том, сколько ты работаешь, — Ксюша внезапно оказывается рядом. Её ладонь, мягкая и теплая, касается его щеки. Она говорит тихо, глядя куда-то в район его воротника. Он стоит у стола, сжимая в руке чашку с остывающим чаем. — А в чём тогда дело? Она едва заметно пожимает плечами, этот жест кажется Павлу невыносимо усталым. — В том, что тебя нет. Наступает пауза, в которой слышно только тиканье настенных часов. Павел ставит чашку на стол. Керамика бьет о дерево чуть громче, чем нужно. — Не сейчас, Ксюш. — А когда? — её голос дрожит. Она поднимает лицо к яркому кухонному свету, пытаясь сдержать слезы. Он смотрит на неё долго, почти мучительно. Как будто пытается расшифровать сложный код или вспомнить слова на иностранном языке. — Потом. Прости, сейчас правда не время. Он целует её — почти нежно, но слишком торопливо. Ксения кивает. — Конечно. Потом. — Адреса мне скинь по первым трём, Проненко! — выкрикивает Павел уже из коридора. — Да они в б-базе есть… — Мне на телефон скинь! Лично! — А когда наступит это «время», Паш? — доносится тихий вопрос из кухни, но Павел уже не слышит. Он садится в машину, захлопывает дверь. В салоне воцаряется глухая, герметичная тишина. Руки сами ложатся на руль в положении «десять и два». — Будет ещё один, — говорит он в темноту лобового стекла. Заводит двигатель. Машина дёргается и трогается с места. В свете фар кружится пыль, и становится непонятно: то ли он уезжает от проблем, то ли мчится им навстречу.