Родственные чувства

Старый футбольный мяч, облезший до серых, как лишай, лохмотьев, с сухим, костяным хрустом ударился о сетку-рабицу и откатился обратно. Звук разошёлся по пустому, поросшему травой, заброшенному стадиону, задел ржавые трибуны и затих. Лёха подобрал испачканный жидкой грязью мяч, вытирая руки о джинсы. Подбросил его в воздух и на колено. Отбил. Раз. Второй. На третьем сбился — мяч ушёл в сторону, пришлось догонять, ловить уже руками. Он выпрямился, будто так и было задумано, но Настя всё равно заметила. Она вообще в последнее время замечала слишком много. Они торчали здесь уже второй час, где ветер гулял свободно и где никому до них не было дела. Пыль, обрывки объявлений, скрип сетки. Старый стадион находился за пару остановок автобуса до их посёлка. Лёхе нравилось это место как нейтральная территория — можно не возвращаться ни домой, ни в школу. Настя стояла, поёживаясь, в тонкой синей джинсовке. Холод уже пробрался под кожу, но она упрямо держала руки в карманах и отказывалась надевать Лёхину куртку чисто из принципа. — Чего зависла? Пас давай, — сказал Лёха. Она пнула мяч — лениво, почти без участия. — Тебя не бесит, что у нас сегодня опять ОБЖ было, — сказала она, всё так же глядя куда-то мимо, в сторону гаражей. — Вместо алгебры. — Неа, как по мне, лучше всю жизнь просидеть на ОБЖ, чем ещё хоть раз услышать скрипучий голос математички, — он передёрнул плечами от отвращения. — Уже третий раз, — продолжила она. — Нет, четвёртый… если ту лекцию считать. — Которая в актовом зале была? Когда ещё из полиции этот лысый приходил? Он машинально прижал мяч подошвой, но не рассчитал — тот выскользнул и медленно покатился в сторону. Лёха не сразу его остановил. — Ага, — кивнула она, — он, когда про поджоги начал... Лёха поставил ногу на мяч. Чуть сильнее, чем нужно. — …я видела, как ты дёрнулся. Лёха повёл мяч в обводку к дальним воротам, на ходу бросая подруге: — Тебе показалось. Настя тихо и невесело усмехнулась. — Угу. Ветер прошёлся по стадиону, Настя чуть сильнее сжалась плечами. — Сначала все ржали, — добавила она. — Потом он фотки показал, помнишь? Лёха поднял на неё глаза. — И? Настя пожала плечами. — И всё. Тишина. Заткнулись все, испугались, наверное. А я не испугалась, у отца дома весь кабинет в этих фотках. Она замолчала, и на секунду действительно стало тихо — только ветер. — Заебали они своими машинами горящими, — Лёха запустил мячом в ворота, но тот ударился от штанги и снова вернулся к нему. — У нас теперь все про это, — сказала она. — В классе, в чатах… даже тихони какие-то начали обсуждать: «А зачем они поджигают?», «А какой бензин используют?» и бла-бла-бла. Как будто больше ничего важного нет. Говорят, там трупы внутри машин. Лёха ответил слишком быстро: — Пиздят. Он снова пнул мяч — слабо, почти бездумно. Тот покатился к Насте и остановился у её ноги. Она не стала его трогать. Спокойно посмотрела на парня. — А про телегу тоже пиздят? Он усмехнулся, но криво. — Какая телега. — Закрытая, — сказала она. — В которой ты, конечно же, «не сидишь». Лёха не отвечал долго. Он отвёл взгляд, желание продолжать разговор исчезло. — Насть, ты себя накрутила. Она сделала шаг ближе. — Тогда скажи, почему ты сейчас так посмотрел. Он резко пнул мяч, тот улетел в сторону полуразрушенных пластиковых трибун, ударился о стенку и вернулся обратно. Лёха не стал его ловить. — Да потому что ты лезешь не туда, — сказал он раздражённо. — Серьёзно. Забей. Пошли лучше ко мне. Он сделал шаг, положил руку ей на талию, притянул к себе, ткнулся губами в шею — быстро, привычно, как будто можно было этим поставить точку в неловком разговоре, который сворачивал в опасную сторону. — Ты замёрзла, а у меня дома никого, — пробормотал он. — Серёга с Ваней уехали к Захарычу по делам, до утра их не будет… спокойно посидим. Настя замерла на секунду и мягко убрала его руку. — Блин, у тебя руки в грязи все, Лёха, — сказала она так же спокойно. — И ты темнишь. Он отпрянул и пошёл в сторону разбитой калитки. Настя опустила плечи, заметив перемену в настроении парня. — Я домой не хочу пока, там пиздец, — крикнула она ему, и он, ожидаемо, остановился. — Папа сегодня вообще как отмороженный был, — хрипло сказала она, глядя, как Лёха устраивается на ещё целом сиденье и хмуро смотрит на неё. — Кофе на столе бросил, даже на Ксению не зыркнул. А он на неё всегда так смотрит, ну знаешь... — Как «так»? — улыбнулся наконец-то парень. — Да не важно... А сегодня просто свалил. Поджоги... Он скоро в этой своей конторе пропишется. Я иногда думаю, он помнит, как я выгляжу? Лёха сплюнул на сухую траву, пробившуюся сквозь асфальт. Он поднял на неё глаза. В них была странная смесь нежности и раздражения. — Слышь, харе ныть, Насть. Реально. Он не специально, — сказал он глухо. — Да ну? — Серьёзно, — он провёл рукой по лицу, — он сейчас вообще на нервах. Серёга говорил — они пересекались. Твой батя всех там гоняет. Спит по три часа, он за тебя переживает, — добавил он тише. Настя долго смотрела на него. — Тогда почему он со мной не разговаривает? Лёха не нашёл, что ответить. Она чуть улыбнулась — криво, без радости. — Удобно, — сказала она. — Переживать и не видеть. Ветер качнул сетку. Настя подняла грязный мяч и села возле Лёхи, положив голову ему на плечо. — Серёга меня вчера чуть не задушил своими расспросами, — сказал он вдруг. — Реально. Посадил на кухне и давай: «ты в этом говне не замешан?», «если узнаю — убью». Прям так и сказал. — Он коротко усмехнулся, но в этом не было ни грамма весёлости. — А чего он? — Они там реально думают, что это подростки. Твой отец ему рассказал, по секрету. Настя поёжилась при упоминании отца и глубоко вздохнула, словно собираясь с силами. А затем подняла голову с плеча парня и поймала его настороженный взгляд. — Короче, я знаю, что ты в курсе, Лёх. Не делай лицо кирпичом. У тебя и сейчас глаза бегают. Колись, кто это. Я слышала, как на перемене с тобой кто-то говорил. Где они будут дальше жечь? Лёха сразу включил режим «дурачка» — его привычная защита. Он начал развязывать и снова завязывать шнурок, лишь бы не пересекаться с ней взглядом. — Да чего колись-то? Насть, я ж сказал, ты загоняешься. Мало ли кто че трындит. Пашка-косой из параллельного чё-то там молол, когда курил в туалете, но он же дебил, ты его знаешь. Типа будет «светлая ночь», бла-бла-бла. Он вчера ещё жвачки под стол клеил, какой из него поджигатель? — Пашка-косой? Тот урод, что туалеты взрывал? Он в этом замешан? — она прищурилась, в голове начали щёлкать шестерёнки. — Насть, забей ты на это, серьёзно, — Лёха начал злиться. — Давай просто забудем. Это опасные игры. У тебя батя следак, а там придурки на голову отбитые. Нафига тебе это? У нас завтра кино, помнишь? Я билеты забронировал. — Лёх! — Она мёртвой хваткой вцепилась в его рукав, сминая ткань куртки. — Я не собираюсь никого сдавать. Мне плевать на Пашку. Мне просто надо там быть. Увидеть. Самой. Ты чего не понимаешь? Она и сама не понимала. Внутри всё ныло, как несмазанная петля на старой двери. Это не было любопытством. Это было чем-то вроде жажды у человека, который наглотался песка. — Серёга телефон мой даже проверял. Его на этом тоже переклинило, и он боится, что я туда полезу. Настя посмотрела на него внимательнее. — А ты полез? Он неопределённо качнул головой. — Я не был там, — сказал он. — Ни разу, — а затем почти неслышно добавил, — Только чат видел. Настя кивнула. Как будто это и так было понятно. — Я просто хочу посмотреть, — сказала она. — На что? Она сжала его тёплую ладонь в своей и подвинулась ближе. — На то, как всё горит. Лёха молчал долго, поглаживая большим пальцем её запястье. — Что в этом интересного? Настя ответила почти шёпотом, рядом с его ухом: — Меня туда тянет, Лёх. Он посмотрел на неё. Она не отводила взгляд. — Прямо физически, — сказала она. — Как будто зудит внутри, — Настя громко сглотнула, — страшно. И интересно, — а пока Лёха всё ещё не спешил отвечать, добавила, — И бесит, что он весь там. — Пашка-косой? — непонимающе переспросил парень. — Папа. Мяч, упавший на землю, отскочил от трещины в асфальте, покатился к воротам и остановился, покачиваемый ветром. Вперёд. Назад. — Там нечего смотреть, — сказал парень, прервав молчание. — Угу. — Там грязь, вонь и долбоёбы. — Угу. — Там даже… — он замолчал. Прошла секунда, другая. — …даже не новая машина будет в этот раз. Настя медленно подняла глаза. — А что? Он отвернулся. — Блядь. Она спокойно кивнула. Затем тихо выдохнула. — Насть, не надо. — Когда? — Я сказал — не надо. — Когда, Лёх. Мяч медленно покачивался на ветру. Туда. Обратно. — Завтра. Как стемнеет, — сказал он и сразу добавил жёстче, сжимая её ладонь, — Но ты туда не пойдёшь. Она с той же силой сжала в ответ. — Пойду. — Сама не попрёшься, — отрезал Лёха, глядя куда-то в сторону забора. — Даже не думай. Если ты там влипнешь или тебя кто увидит, твой отец меня просто закопает. Да и я себе не прощу. Идём вместе. Сядем в кустах у бетонки, глянем — и сразу линяем. Обещай. — Обещаю, — кивнула Настя. Она чувствовала странный, колючий драйв. Ей было плевать на поджоги, на Пашку и на закон. Она просто хотела, чтобы завтра вечером, когда отец вернётся домой, он почувствовал от её волос запах дыма. Она хотела увидеть, как дрогнет его лицо. Лёха притянул её к себе, обнимая крепко, почти до боли. Он уткнулся носом в её волосы, пытаясь запомнить этот момент. — Дура ты, Насть, — прошептал он. — Какая же ты дура. Настя не ответила. Она смотрела мимо него. Туда, где за гаражами темнело, где мяч тихо качался от ветра. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад.