Родственные чувства

ГСК «Стрелка» в глубоких сумерках казался декорацией к низкобюджетному фильму ужасов. Воздух здесь был тяжелым, слоистым: едкий запах отработки смешивался с вонью застоявшейся в колеях воды и металлическим привкусом старой ржавчины. В самом тупике, там, где бетонный забор, исписанный выцветшими граффити, упирался в заросший пустырь, медленно врастала в грязь старая «Газель». Её белый кузов в лунном свете выглядел трупно-бледным. Рядом уже копошились тени. Пашка-Косой, суетливый и нервный, и еще пара придурков из местного района обливали фургон из канистр. Звук льющейся жидкости казался в этой тишине оглушительным, как ливень по жестяной крыше. Воздух пропитался парами бензина настолько сильно, что у Лёхи запершило в горле. Ему казалось, что сама атмосфера стала взрывоопасной: одно неосторожное движение, один щелчок зажигалки — и полыхнет не только машина, но и само небо, низкое и давящее. — Всё, Насть, сваливаем, — Лёха мертвой хваткой вцепился в её локоть. Его пальцы дрожали, а в голове набатом стучала одна и та же мысль: «Зачем мы здесь?». — Они облили её. Сейчас начнется. Уходим, слышишь! Он потянул её на себя, пытаясь увести в спасительную темноту между гаражами. Перед глазами Лёхи всплывали лица: маленький Ваня, который ждал его дома, Серёга, который обещал помочь с подработкой. Риск был неоправданным, глупым, смертельным. — У меня Ваня, Насть, у меня Серёга! — его голос сорвался на хриплый шепот. — Мне нельзя под протокол, ты понимаешь?! Нас закроют, всех закроют! Настя даже не шелохнулась. Она застыла, превратившись в изваяние. В её глазах, расширенных от адреналина и ставших почти черными, отражался этот грязный пустырь и Пашка, который, пошатываясь, доставал из кармана зажигалку. — Беги сам, — бросила она сухо, даже не глядя на него. Она попыталась вырвать руку, но Лёха держал крепко. — Ты сдурела?! Пошли! — он дернул её так резко, что она едва не потеряла равновесие, заскользив подошвами по склизкой жиже. — Отвали от меня! — Настя развернулась с такой яростью, что Лёха на секунду опешил. Она ударила его обеими ладонями в грудь, вкладывая в этот толчок всю накопившуюся внутри обиду на мир, на отца, на саму себя. Завязалась короткая, злая потасовка. Они повалились на землю, катаясь по битому стеклу и мусору. Лёха пытался буквально волоком утащить её за выступы гаражей, закрыть собой, спрятать. Настя отбивалась как раненый зверь: царапалась, кусалась, била его по предплечьям. Злые, горячие слезы обжигали ей щеки, смешиваясь с мазутом. — Пусти! Пусти меня, ты ничего не понимаешь! — прошипела она, задыхаясь от усилий. — Мне здесь надо быть! Мне надо, Лёх! Извернувшись, она нанесла резкий, точный удар по его колену. Лёха охнул, боль на мгновение ослепила его, и он рефлекторно ослабил хватку. Этого мгновения Насте хватило. Она вскочила и, не разбирая дороги, бросилась прямиком к «Газели», в самую гущу густого бензинового марева, туда, где смерть уже протягивала свои оранжевые руки. — Настя, стой! — крикнул он ей вдогонку, пытаясь подняться, но мир вокруг взорвался. Низкий, утробный хлопок разорвал тишину, отозвавшись вибрацией где-то в солнечном сплетении. Из окон фургона, выбивая остатки стекол, вырвалось яростное пламя. Оно ударило в небо на три-четыре метра, освещая окрестности призрачным, зловещим светом. Огонь жадно затрещал, пожирая старую обшивку и ржавчину. Настя встала прямо перед ревущим костром. Свет был таким ярким, слепящим, что её тоненькая фигурка в измазанной землей джинсовке теперь казалась черным силуэтом, вырезанным на фоне раскаленного солнца. И тут началось то, чего они боялись больше всего. — Работаем! — рявкнул чей-то командный голос из темноты. Ослепительные лучи тактических фонарей разрезали дым. Лёха, забившись в тень за бетонным выступом, видел всё, как в замедленной съемке. Черные фигуры в бронежилетах вынырнули из ниоткуда. Опера быстро и профессионально смяли Пашку-Косого, повалили остальных в грязь. Настя не бежала. Она не пыталась скрыться. Она стояла неподвижно, закинув голову и подставив лицо жару пожара, пока двое полицейских не сбили её с ног, впечатывая лицом в холодную мазутную жижу. — Командир, тут девчонка! Совсем молодая! — крикнул один из них, наваливаясь на неё всем весом и затягивая на её тонких запястьях пластиковые стяжки. Настя даже не вскрикнула. Она обмякла, позволяя им делать всё, что нужно. Её волоком притащили к центру площадки, туда, где под светом фар служебных машин стоял Павел Юрьевич. Он был без формы, в своей привычной черной куртке, его лицо казалось серым от копоти и усталости. В руке он сжимал рацию, которая беспрерывно хрипела какими-то позывными и кодами. Двое оперов, которые вели Настю, начали замедлять шаг, осознавая, кто перед ними. Один из них, лейтенант Самойлов, знавший Настю еще школьницей, когда та заходила к отцу в отдел за ключами, вдруг побледнел. — Товарищ майор… — начал он, и его голос, обычно уверенный, сорвался. — Мы… мы задержали. Она прямо у фургона стояла. Руки в бензине, вся в копоти. Что делать? Оформляем? Павел медленно, словно через силу, повернул голову. Он посмотрел на дочь. Настя стояла перед ним — растерзанная, с лицом, залитым грязью и слезами, в куртке, которая теперь выглядела как половая тряпка. Она не опускала глаз. В её взгляде не было страха или раскаяния — там была безумная, выжигающая решимость. Она смотрела на него с вызовом, почти с торжеством: «Ну? Посмотри на меня! Теперь я — твоя главная улика, папа?» Тишина, установившаяся в ГСК, была такой тяжелой, что Лёха, наблюдавший из своего укрытия, перестал дышать. Он ждал, что Павел сейчас закричит, бросится к ней, сорвет эти проклятые стяжки и спрячет её в своей машине.Но Павел не шелохнулся. Его лицо за секунду превратилось в каменную маску, лишенную эмоций. Это было лицо следователя, который видел тысячи таких «героев». В его глазах не осталось ни капли тепла — только ледяная, выжигающая всё живое ярость человека, чью последнюю святыню втоптали в грязь. И эта ярость была направлена на неё. — В отделение её везите, — голос отца прозвучал сухо и безжизненно, как хруст сухих костей под подошвой. — Оформляйте соучастие. Групповое, по предварительному сговору. По всей строгости. Как всех. — Пап?.. — выдохнула Настя. Весь её драйв, вся её «игра» в один миг рассыпались в пыль. Она ждала гнева, ждала боли, но не этого ледяного безразличия закона. Это был не тот взгляд, который она искала. Это был взгляд палача, который только что затянул петлю. Отец не ответил. Он даже не посмотрел на неё больше. Развернувшись на каблуках, он дошел до своей служебной машины и рывком открыл дверь. Сев за руль, он с такой силой хлопнул дверью, что звук перекрыл треск догорающей «Газели». Двигатель взревел, и машина, взрывая колесами грязь, рванула прочь, исчезая в темноте промзоны. Настя осталась стоять в кольце фонарей, маленькая и потерянная. Она смотрела вслед удаляющимся красным огням его машины, пока они не превратились в крошечные точки. Лёха, прижавшись щекой к холодному бетону, смотрел, как его подругу уводят к автозаку. Он хотел крикнуть, хотел броситься на помощь, но голос застрял в горле, а ноги стали ватными. Павел поймал тех, кого искал. Его план сработал идеально. Но в эту ночь в ГСК «Стрелка» сгорело гораздо больше, чем старая газель и надежды группы подростков.