Родственные чувства

Они вошли в квартиру в гробовой тишине. Павел не стал снимать куртку — тяжелая кожаная демисезонка поскрипывала при каждом движении, напоминая звук натягиваемой удавки. Он завел Настю на кухню и коротким, рубящим жестом указал на стул. Свет включать не стал. Кухня была залита мертвенным, синюшным светом уличного фонаря. Сквозь узкие щели жалюзи лучи прорезали пространство, расчерчивая лицо отца ровными черными полосами. Он казался не человеком, а негативом на старой пленке. Подошёл к столу, положил на него папку, которую принёс из отдела, открыл её, даже не глядя, как будто это движение было нужно не для чтения, а для того, чтобы задать формат происходящего. Положил на стол идеально ровный, ослепительно белый лист бумаги и дешевую шариковую ручку. — Садись, — голос был тихим, лишенным интонаций. Так звучит упавшая на гроб земля. Настя стояла у стола. Не садилась. — Я постою. Он не стал настаивать. Безжизненным голосом добавил: — Тогда стоять будешь долго. Настя все-таки опустилась на край стула. Холод от пола пробирался под колготки, но самым ледяным в этой комнате был взгляд отца. — Чистосердечное признание, — сказал он, не глядя на неё. Он методично, с какой-то пугающей аккуратностью, поправил манжеты рубашки. — В правом верхнем углу: «Начальнику ОВД, подполковнику Семенову, От гражданки Березиной Анастасии Павловны». — Пап, пожалуйста... — голос Насти сорвался на хрип. — Хватит. Мне страшно. Павел медленно наклонился к ней. Полоса тени от жалюзи легла точно на его губы, превращая их в неподвижную черную щель. — Мне тоже страшно, Насть. Очень страшно. Но сейчас перед тобой майор полиции. И если ты сейчас не начнешь писать, я отвезу тебя обратно в отдел. Он не кричал. Если бы он кричал, ей было бы легче — гнев это эмоция, это связь. — Пиши, — он подтолкнул ручку кончиками пальцев. Пластик мерзко проскрипел по столешнице. — «Я, Березина А. П., принимала участие в поджоге...». Кто с тобой был еще? Троих мы взяли, но это не все. — Я сама... — всхлипнула она, закрывая лицо руками. Кожа пахла гарью и отделом полиции. Павел резко, с оттяжкой, ударил ладонью по столу. Лист бумаги подпрыгнул, словно живой. Настя вскрикнула, вжимаясь в спинку стула. — Не смей мне лгать! Не после того как я вытащил тебя под свою ответственность, — прошелестел он. — Мы смотрели по камерам, ты подошла со стороны гаражей. С тобой был парень, спортивного телосложения, рост выше среднего. Кто это был? Кого ты покрываешь, Настя? Ты понимаешь, что это «группа лиц по предварительному сговору»? Это реальный срок. Ты хочешь в колонию? Хочешь, чтобы я лично закрыл за тобой дверь в камеру? Он подался еще ближе, так что Настя почувствовала запах его парфюма, смешанный с запахом табака и морозного воздуха. В темноте его глаза казались пустыми глазницами черепа. — Ты думала, это игра? Думала, раз я работаю в полиции, то ты легко отделаешься? — он издал короткий, сухой смешок, от которого у Насти по спине поползли мурашки. — Время. Место. Участники, — произнёс он, как будто читая, но на самом деле раскладывая ситуацию на части. — Ты там была. — Была. Папа, пожалуйста ... — она потянулась к его руке, но он быстро отпрянул, словно она была измазана в мазуте. — Подошла сама? Убегать не стала? Кинулась в самое пекло! — Да. — Зачем? Она молчала секунду дольше, чем нужно. — Просто. — «Просто» — это не ответ, — Лунный свет лёг на его лицо, высветив резче, чем нужно, все линии, которые днём сглаживаются. — Я знала, что они будут жечь. — И всё равно пошла. — Да. Он закрыл папку. Медленно. Без хлопка. — Пиши! — рявкнул и этот внезапный переход на крик подействовал как удар током. — Каждое слово! Почему оказалась на месте преступления, где брали горючее, кто поджигал. Кто тебя привел? Десять минут. Время пошло. Луна сдвинулась, и свет лёг иначе, разрезав кухню на две части. Настя схватила ручку. Пальцы не слушались, костяшки побелели. Она смотрела на чистый лист. За стеной, в тишине соседнего дома, Лёха, вероятно, сжимал в руках телефон, ожидая её звонка. Там был маленький Ванёк. Если она напишет «Алексей», жизнь за стеной навсегда изменится. Она видела, как отец смотрит на часы на стене — секундная стрелка громко, оглушительно щелкала в тишине кухни. Тик. Тик. Тик. Каждым щелчком они отсекали что-то очень важное. — Пятнадцать секунд, Настя. Статья сто шестьдесят семь, часть вторая. — Пап, пожалуйста, не смотри так… — она зажмурилась, но лунный свет всё равно пробивался сквозь веки. Теперь отец уже не сидел напротив, он стоял над ней, огромный, черный, чужой. Настя начала писать, размазывая слезы по бумаге, и буквы выходили кривыми, ломаными, похожими на предсмертную кардиограмму. Она поняла: он не шутит. — Я не поджигала. — Я не спрашивал, поджигала ли ты. Я спрашивал, зачем ты туда пошла. Пиши подробно. Если я найду хоть одну нестыковку с показаниями, которые я выбью из твоих дружков завтра утром — я лично защелкну на тебе наручники. Прямо здесь, на этой кухне. Он не смотрел ей в глаза, потому что знал: если посмотрит, его холодная броня рухнет, и он просто зарыдает от бессилия. Он сделал шаг ближе. Не резко. Но расстояние сократилось так, что теперь его силуэт почти перекрывал лунный свет. С лестницы второго этажа послышались шаги Ксении, на пол упала полоса теплого желтого света. — Паша? Что происходит? Почему вы в темноте? Павел даже не повернул головы. — Выйди, Ксения, — бросил он ледяным тоном, стоило женщине появиться на лестнице. — Мы еще не закончили. — Хватит, Паша. Замолчи, — голос Ксении прозвучал из дверного проема мягко, но так властно, что Павел замер на полуслове. Она стояла в дверях кухни в длинном домашнем халате, скрестив руки на груди. Её лицо, обычно спокойное и чуть отстраненное, сейчас было жестким. Щелчок выключателя прозвучал как выстрел, обрывающий пытку. Резкий, теплый желтый свет мгновенно залил кухню, и кошмарная геометрия комнаты — эти мертвенные синие полосы, превращавшие пространство в клетку — исчезла. Исчезла допросная камера, исчезла «следственная зона». Осталась просто старая кухня со свежей скатертью и недопитым чаем. Павел зажмурился, словно свет причинял ему физическую боль. Его фигура, только что казавшаяся монолитной и угрожающей, вдруг как-то надломилась. Он медленно опустил голову, и Настя увидела то, чего не замечала в темноте: его плечи, обтянутые тяжелой кожей куртки, мелко дрожали от предельного напряжения, а лицо было мертвенно бледным и невероятно уставшим. — Ксения, иди спать, — как-то неуверенно и тихо сказал Павел. — У нас следственные действия. — У вас — бред, Паша, — она сделала шаг в кухню, словно не замечая напряжения между ними, подошла к плите и включила чайник. Затем вернулась и остановилась возле Насти, положив руку ей на плечо. Настя почувствовала, как эта ладонь едва заметно дрожит. — Посмотри на неё. Просто посмотри. Ты же профессионал, ты видишь улики? Взгляд следователя — цепкий, препарирующий — наткнулся на фигуру девочки и вдруг разбился. Настя смотрела на него снизу вверх. Её лицо, перемазанное сажей и разводами слез, в ярком свете люстры казалось совсем детским, как тогда, на подоконнике, глаза, полные первобытного, детского ужаса перед ним. На щеке — дорожки от слез, на запястьях — резкие багровые полосы от пластиковых стяжек. Его взгляд — сухой, выжженный — изменился. На Настю смотрел смертельно уставший мужчина с покрасневшими от недосыпа глазами и глубокой, безнадежной растерянностью в складках у рта. Это был взгляд человека, который только что осознал: он бил наотмашь по самому больному месту. В этом молчаливом столкновении глаз не было ни допроса, ни оправданий. Была только голая, вывернутая наизнанку правда: они оба пахли гарью, оба были напуганы и оба бесконечно виноваты друг перед другом. — Настя... — сорвалось с его губ вместе с тяжелым, ломаным выдохом. — Хочешь знать зачем она туда пошла? — продолжила Ксения, увидев перемену во взгляде мужа. – Ищешь «соучастников»? Ты нашел одного, поздравляю. Достаточно просто посмотреть в зеркало. Это ты. Ты сам её туда привел. — Настя, — выдохнул он, и в этом единственном слове было больше признания своего поражения, чем во всех скомканных листах бумаги.