Родственные чувства

Чайник закипал долго. С каким-то натужным, болезненным свистом. Павел сидел, упершись локтями в стол, сцепив руки в замок, он наконец-то снял куртку, расстегнул ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха. На столе зримым укором лежал злополучный лист — смятый, мокрый от слёз и перечёркнутых слов. Ксения молча доставала домашние кружки из шкафа. Одна с отколотой ручкой, другая с выцветшими ромашками. От этих простых вещей у Насти вдруг защипало в носу сильнее, чем от всего допроса. — Дай сюда, — хрипло сказал Павел. Настя вздрогнула и машинально подтянула лист к себе. Павел устало прикрыл глаза. — Да не бумагу. Сахарницу. Ксения тихо фыркнула себе под нос и поставила перед ним кружку. — Следователь года, — пробормотала она. — Напугал ребёнка до полусмерти, а теперь сидит с видом... — Ксюша, не надо. — А я только начала. Она села рядом с Настей и подвинула сахарницу к ней. Намекая Павлу, что ему сахар не положен. По крайней мере сегодня. Настя сидела, сжав ладони между коленями. В ярком свете кухни особенно отчётливо проступили следы от пластмассовых стяжек, их уже невозможно было спрятать. Павел посмотрел на её руки — быстро, исподлобья — и тут же отвёл взгляд, тяжело выдохнув. Потом потянулся через стол и неожиданно поправил Насте рукав толстовки — медленно, неловко, будто давно забыл, как это вообще делается. – Больно? — тихо спросил он. Настя помотала головой. Соврала. Павел понял это сразу. Конечно понял. Но ловить на лжи не стал. Ксения молча поднялась из-за стола и подошла к кухонному шкафчику возле холодильника. Открыла верхнюю дверцу, привстала на носки — тонкая, почти прозрачная в этом тёплом домашнем свете — и достала старую белую аптечку с выцветшим красным крестом. Павел сразу дёрнулся с места. — Давай я. — Нет, Паш, — мягко, но уверена произнесла она, и покачала головой. Он нахмурился. — Ксюш, я сам. Она посмотрела на него спокойно и очень внимательно, без раздражения, без упрёка. И тихо сказала: — Ты сейчас не сможешь аккуратно. Он хотел что-то ответить, но осёкся, потому что это было правдой. Затем шумно выдохнул и отступил к окну, сунув руки в карманы, но не сводя взгляда с дочери. Ксения села рядом с Настей и от этого вдруг им обеим стало как-то странно неловко. Настя почувствовала лёгкий запах её духов — что-то тёплое, сладковатое, почти невесомое. — Покажешь? — тихо спросила Ксения. Настя машинально спрятала руки глубже в рукава. — Там ничего… Ксения не стала спорить или настаивать, только чуть наклонила голову, ожидая. Настя неожиданно сдалась без боя, сама медленно вытянула руки на стол. Ксения осторожно завернула рукав толстовки. Красные полосы от стяжек в ярком кухонном свете выглядели грубо, почти чужеродно на тонкой коже. Где-то проступали царапины. Павел коротко выругался у окна. — Твою мать… — он отвернулся сразу, будто ему физически тяжело было смотреть. Ксения достала ватный диск, смочила антисептиком. — Будет щипать немного. Настя кивнула. Но всё равно вздрогнула, когда холодная жидкость коснулась содранной кожи. И в этот момент Ксения вдруг очень осторожно придержала её руку обеими ладонями. Ее тонкие пальцы показались Насте удивительно теплыми. — Всё хорошо, — тихо сказала она. — Сейчас пройдёт. Настя смотрела, как она аккуратно обрабатывает кожу, как сосредоточенно хмурится, когда замечает особенно глубокую ссадину. И вдруг поймала себя на странной мысли: Ксения сейчас не похожа на ту красивую, чуть далёкую женщину, которая всегда будто скользила по дому бесшумной тенью. Павел стоял у окна, упершись ладонью в подоконник, и молча дышал в темноту за стеклом. — Идиоты, — тихо, с усталым раздражением, выдохнул он, — Ну кто так затягивает-то… — пробормотал сквозь зубы. — Дебилы, господи. — Паша… — Что «Паша»? — устало бросил он, а затем еще тише добавил, — Маленькие совсем ещё руки. — И сразу замолчал, будто сам испугался этой фразы. Ксения подняла на него глаза. Настя тоже. Павел отвёл взгляд первым. Он сказал это с такой внезапной отеческой досадой, что, у Насти предательски защипало в носу, она старалась глотать подступавшие к глазам слезы, потому что внутри вдруг стало очень тепло и очень стыдно одновременно. Ксения осторожно придерживала её запястье, нанося мазь. Её прикосновения были лёгкими, почти незаметными. И при этом — удивительно уверенными. Настя вдруг поняла, что совсем не хочет отодвигаться. По какой-то неведомой причине, ей не хотелось, чтобы Ксюша отпускала её руки. Павел задумчиво изучал, разворачивающуюся перед ним картину. Настино лицо, заплаканное, почти детское, руки Ксении, бережно обрабатывающие царапины. Он закрывал глаза, открывал снова, но никак не мог сфокусироваться, будто что-то ускользало из виду. — Господи… Насть… Он сказал это так, как будто только сейчас до конца понял, что видел её сегодня арестованной. Что кто-то вообще посмел надеть на неё стяжки, посадить в машину, повезти в отдел. И от этого ему становилось почти физически плохо. — Я сегодня перегнул. Настя подняла глаза. Но он уже не смотрел на нее, опять стоял отвернувшись к окну. — Не должен был так на тебя давить. Она сглотнула. Она вдруг с ужасом поняла, что у него дрожит голос. Совсем чуть-чуть, но дрожит. — Я испугался, Насть, — глухо сказал Павел. — Очень сильно. И начал делать то, что умею лучше всего. Выбивать правду. Ксения тихо перебирала что-то в аптечке, будто специально оставляя между ними пространство. А затем Павел сказал то, чего от него не ожидала ни одна из них: — Прости меня. Настя сначала даже не поняла. Слова прозвучали так тихо, что почти растворились в шуме работающего холодильника. Павел всё так же смотрел в окно. Отец никогда… никогда не просил прощения вот так. Не признавал, что был неправ. Максимум — покупал мороженое после ссоры или вдруг разрешал что-то, о чём раньше даже говорить нельзя было. Но словами — никогда. Павел резко кашлянул в кулак, словно сам почувствовал как дрожит голос и разозлился на себя за слабость. Ксения неожиданно чуть крепче сжала детскую ладонь в своей. Настя осторожно шевельнулась на стуле. — Пап… Он коротко мотнул головой, будто просил не надо, не сейчас. Потом глубоко вдохнул. Постоял ещё немного и медленно повернулся к ней. — Скажи мне честно, — тихо спросил он. — Зачем ты там была? Вопрос прозвучал спокойно, без нажима. И именно поэтому Насте вдруг стало трудно отвечать. Она отвела взгляд. — Я не знаю. — Знаешь, — он сказал это спокойно, как человек, который слишком хорошо умеет слышать ложь. Она нервно сжала пальцы, ощущая теплую ладонь Ксении. — Я просто… — Голос застрял. Настя нахмурилась, пытаясь поймать мысль, которая всё время ускользала. — Там всё как-то… быстро было, — тихо сказала она наконец. — Мы хотели просто посмотреть, я обещала, что не пойду, а потом... Ксения осторожно водила пальцами по её запястью, распределяя мазь, и от этого простого движения почему-то становилось легче говорить. — Я подумала, нет, точнее, не думала, просто поняла, что если я буду там... Ты узнаешь. Я хотела, чтобы ты знал, что я там была. — Настя сглотнула. — Когда ты меня увидел, я испугалась, но, если честно, я еще подумала, что все так как надо. Хорошо, что так. Слова прозвучали совсем тихо. Почти стыдно. Будто она сама только сейчас услышала их смысл. Павел замер. Настя быстро продолжила, нервно, сбиваясь: — Не потому что я хотела этого специально, нет… Я не думала: «о, попаду в участок тебе на зло». Это же бред. Просто… не знаю. Ты был такой... Настоящий. Она окончательно смешалась и замолчала, уткнувшись взглядом в кружку. Несколько секунд на кухне было тихо. Только холодильник гудел где-то за спиной да Ксения осторожно перебирала в аптечке ватные диски. А потом Павел медленно выдохнул и устало провёл ладонью по лицу. — Нет, я тебе всё-таки по шее дам когда-нибудь. Настя растерянно моргнула. — Паша, — сразу одёрнула Ксения, вскинув на него взгляд. Но он уже оттолкнулся от подоконника и наконец подошёл к столу. Тяжело сел напротив Насти, сцепил руки в замок и несколько секунд просто смотрел перед собой. Настя неожиданно дёрнула уголком рта. Совсем чуть-чуть. От этого почти нормального, почти домашнего ворчания после всего, что было. Павел заметил. Ее улыбка тут же исчезла. — Не улыбайся. Я серьёзно. У меня сегодня половина седых волос появилась. — У тебя их и так много, — тихо пробормотала Настя. — Понимаешь, ребенок, проблема в том, что последствия у таких историй тоже настоящие. Сгоревшие гаражи — настоящие. Отдел — настоящий. И вот эти следы на руках тоже настоящие. Настя машинально спрятала ладони глубже в рукава. Павел заметил это движение и тяжело выдохнул. — И самое паршивое… — он запнулся, будто сам не хотел договаривать мысль до конца. — Я ведь понимаю, почему ты это сказала. Ксения едва заметно подняла на него глаза. Он криво усмехнулся себе под нос. — Я просто… — Настя сглотнула. — Я не хотела, чтобы всё вот так… — Да я знаю, — глухо сказал он. — В том и проблема, что знаю. Было бы проще, если бы ты назло это делала. Или из глупости. А ты ведь правда… — он осёкся и отвёл взгляд. Потом устало провёл ладонью по лицу и тихо, почти обречённо спросил: — И что мне с тобой делать теперь? Настя шмыгнула носом, пытаясь хоть немного разрядить эту давящую тяжесть, полушутя произнесла: — Оформлять по всей строгости закона, наверное. И сразу стало тихо, потому что слово «оформлять» всё ещё слишком живо пахло отделом, протоколами и пожаром. Ксения едва заметно напряглась рядом. Павел посмотрел на Настю и в глазах у него мелькнуло что-то такое, от чего ей самой резко расхотелось шутить. — Не шути так больше, — сказал он очень спокойно и откинулся на спинку стула. Несколько секунд молчал, будто собираясь с мыслями. Потом вдруг нахмурился. — Ладно, — произнес он, постукивая пальцами по подоконнику. — С тобой мы разобрались. Твой домашний арест в деталях обсудим завтра. А теперь давай про твоего подельника. Про Лёху. Настя замерла. Кружка, которую она грела в ладонях, едва не выскользнула. Внутри всё похолодело. Она уставилась на отца округлившимися от ужаса и растерянности глазами. — Откуда… — голос сорвался, и она судорожно сглотнула. — Откуда ты знаешь про Лёху? Она ведь ни разу не назвала его имени. Ни полицейским в машине, ни во время допроса дома. Она зубами держалась за то, чтобы не выдать друга, свято веря, что его либо не заметили в темноте, либо оформили как-то иначе, отдельно от неё. Павел хмуро и устало усмехнулся — без торжества, скорее с профессиональной горечью и горьким отцовским вздохом одновременно. — Насть, я следователь, — тихо сказал он. — Ты серьезно думала, что я не догадаюсь? Если до это и не был уверен, то теперь точно знаю. — он прервал взглядом ее попытки возразить и продолжил, — Вот тебе плохая новость — наши айтишники уже потрошат телефоны тех парней, которых мы на месте свинтили. И они вскрыли один очень нехороший закрытый чат в телеграме. С инструкциями, временем и точными координатами поджога. А теперь скажи мне, почему я уверен, что его мобильный там найдётся? Ксения подняла на мужа внимательный, укоризненный взгляд. — Паш, опять допрос? — грустно произнесла она, — Ну мы же только что обо всем поговорили. Павел осекся на полуслове, встретившись с ней взглядом, шумно выдохнул и откинулся на спинку стула, будто признавая, что его снова заносит в привычную рабочую колею. — Да не допрос это, Ксюш… — глухо пробормотал он. — Я просто понять хочу. Ладно сам в этот чат залез, дурак, но тебя-то зачем с собой потащил? Зачем девчонку на поджог вести, под статью... — Он не тащил меня, — тихо, со всхлипом произнесла она, глядя на свои руки. Слёзы снова покатились по щекам, просто от бессилия и обиды за друга. — Пап, ну ты всё перекручиваешь… по-своему. — Погоди, ну что ты, — проговорил Павел, уставившись на дочь. — Ксюш, завари еще ромашки, — а затем примирительно добавил, — Может, и правда, не понимаю, объясни тогда. — Он отговаривал меня, — Настя шмыгнула носом, судорожно выдыхая и пряча лицо в ладонях. — Всю дорогу твердил, что это добром не кончится, что туда нельзя ходить. Мы из-за этого поссорились сильно. Мы… мы даже подрались там, за углом, в темноте. Он за мной не успел, остался. Он меня защитить хотел. Он там только из-за меня был… Павел не знал как реагировать. Его взгляд, ещё минуту назад строгий, теперь стал растерянным. Он медленно перевёл глаза на жену. Она едва заметно, очень нежно улыбнулась в ответ. — Ты сам понимаешь, Паш...— Она одними губами прошептала «любовь», и подмигнув ему, продолжила заваривать чай. Павел проводил взглядом Ксению, чувствуя, как внутри окончательно успокаивается. Против этого её взгляда у него никогда не было оружия. Он шумно выдохнул через нос, подтянул к себе кружку и покрутил её в пальцах, глядя на темные чаинки. Полностью сдавать позиции перед дочерью, конечно, не хотелось — статус обязывал хоть как-то обозначить рамки. — Ладно, — буркнул он, косо взглянув на Настю. Та замерла, ловя каждое его движение и всё ещё испуганно шмыгая носом. — Допустим. Но к Серёже я завтра с утра всё равно зайду. Пусть Лёхе мозги на место вправит, полезно будет. Чтобы по закрытым чатам меньше лазил и головой думал, в какие группы вступает. Настя тут же вскинулась, мгновенно забыв про слёзы: — Пап, ну пожалуйста, не надо! Он правда ни в чём не виноват, он меня вытащить пытался! Если ты Серёже расскажешь, он его вообще под замком закроет! Лёха же только ради меня... Павел сурово свёл брови, останавливая её поток оправданий тяжёлым взглядом. Хотя в глубине души он уже скорее симулировал строгость, чем реально злился. — Так, цыц. Будешь тут за него заступаться — я и тебе мозги вправлю, если нужно, — пообещал он, выразительно постучав указательным пальцем по столу. — Мало не покажется. Сиди тихо и чай пей, пока я не передумал.