Эпоха Петра Великого

      Месяцы текли неспешной, полноводной рекой, унося с собой череду пышных празднеств. За это время дворец успел окунуться в волшебство Нового года, отшуметь на днях рождения близких и торжественно отпраздновать важный политический союз с Османской Империей.       Ханна чувствовала глубокое, умиротворяющее спокойствие. Они с Павлом проделали колоссальную работу: экономика крепла, люди чувствовали уверенность в завтрашнем дне, а отношения в семье были как никогда теплыми. Но главной радостью для всех была Елизавета. Её некогда тонкий стан теперь украшал большой, тяжело опустившийся круглый живот. Око оберегал жену так, словно она была сделана из тончайшего, хрустального стекла. Стоило Елизавете лишь слегка поморщиться, как он тут же оказывался рядом, подкладывая ей под спину пуховые подушки, нежно массируя отекшие ноги и ловя каждое её дыхание. Грай с легкой усмешкой замечал, что гиперопека Око переходит все границы, но Ханна лишь тепло улыбалась в ответ — она видела в этом не навязчивость, а безграничную, трепетную любовь.       Наступило 22 февраля. Утро выдалось морозным и светлым, ничем не предвещающим бури. Ханна сидела в малой гостиной, согревая ладони о горячую фарфоровую чашку с травяным чаем. Рядом вели неспешную беседу Павел, приехавший погостить Франциск и Грай. Атмосфера была пропитана уютом, пахло медом и свежей выпечкой. И вдруг этот покой вдребезги разбил пронзительный, полный невыносимой муки женский крик. Звук был такой силы и отчаяния, что Ханна вздрогнула всем телом. Чашка выскользнула из её ослабевших пальцев, с жалобным звоном разлетевшись по паркету, а горячий чай ошпарил подол платья, но она даже не заметила этого. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Время потеряло свой привычный ход, растянувшись в вязкую бесконечность. Ханна бросилась на крик, путаясь в юбках. Выбежав в коридор, она застала леденящую душу картину: Елизавета корчилась на полу, прижимая руки к огромному животу. Её лицо было искажено гримасой боли, побледневшие губы хватали воздух, а по щекам градом катились слезы. Рядом, прямо на коленях, стоял Око. Его трясло. Он пытался приподнять жену, но его сильные руки дрожали так, что он не мог её удержать. В его расширенных глазах плескался первобытный, животный ужас. На шум сбежались перепуганные служанки, запыхавшийся Меншиков, Брайян и дворцовая стража. Ханне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё сжималось от страха: — Немедленно отнесите Елизавету в свободную южную комнату, быстро, но осторожно! — скомандовала она. — Меншиков, зови лекарей, всех, кто есть! Брайян, беги за священником Оврамом, живо! Стража, аккуратно возьмите её, поддерживайте спину! Пока стражники осторожно поднимали Елизавету, она непрерывно стонала, впиваясь ногтями в рукава их мундиров. Око шел следом, не отпуская её влажную ладонь. По его щекам текли безмолвные слезы: — Я здесь, душа моя, я рядом, дыши, умоляю, всё будет хорошо... — шептал он срывающимся, дрожащим голосом, целуя её побелевшие костяшки пальцев. Убедившись, что Елизавету бережно уложили на широкую кровать, Ханна тут же принялась за дело. Она сбрасывала с себя оцепенение через работу: приказывала нести тазы с горячей водой, чистые холсты, эфирные масла. Воздух в комнате стал тяжелым, пропитанным потом, кровью и запахом паники. Елизавета металась по подушкам, тяжело и хрипло дыша. Вскоре в спальню ворвались двое врачей с повитухой: — Так, Ханна Петровна, благодарствуем за помощь, а теперь прошу вас, покиньте покои, — непререкаемым тоном произнесла старшая акушерка, закатывая рукава. — Позаботьтесь лучше о муже роженицы, он сейчас рухнет.       Ханна бросила последний тревожный взгляд на подругу, кивнула и выскользнула в коридор. Там, прислонившись к стене, стояли бледные Павел и Франциск. Но страшнее всего было смотреть на Око. Он сидел на низкой кушетке, согнувшись пополам, словно от физической боли. Грай сидел рядом, крепко сжимая его ледяную руку, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. Око закрыл лицо свободными руками, его плечи судорожно вздрагивали. Глаза, когда он на секунду поднимал взгляд, были дикими, расфокусированными от всепоглощающего страха за любимую: — Ханна... почему его еще нет? Когда придет священник? — выдохнул Око на грани истерики, нервно дергая ворот рубашки, который, казалось, душил его. Грай тихо гладил брата по спине, а Ханна осторожно присела с другой стороны. — Скоро, Око, он уже близко, — она мягко положила свою теплую ладонь на его дрожащее колено. Ханна не смела говорить ему дежурное не тревожься. Как женщина, которая сама носила под сердцем дитя, она слишком хорошо понимала этот страх. Роды — это танец со смертью, и сейчас жизнь двух самых дорогих для Око людей висела на волоске. Саму Ханну била мелкая, предательская дрожь. Наконец в конце коридора послышались размеренные шаги. Появился отец Оврам. От его величественной фигуры, облаченной в рясу, веяло благовониями и непоколебимым спокойствием. В народе говорили, что его молитвы творят чудеса: — Я здесь. Я помолюсь Господу за Елизавету и невинное дитя, — его глубокий баритон эхом разнесся по коридору, принося с собой робкую надежду. Оврам подошел к Око, присел перед ним на корточки и сильными, теплыми пальцами взял его за подбородок, заставляя посмотреть себе прямо в глаза: — Я слышу твои мольбы, сын мой. И Бог их слышит. Твоя задача сейчас — не впадать в отчаяние. Усмири свой дух, молись за здоровье своих близких и за себя, и Господь не оставит вас. Око тяжело сглотнул. От властного, но сострадательного тона священника его мертвенно-бледное лицо начало приобретать человеческий оттенок. Но тут из-за закрытых дверей раздался новый, полный боли вскрик Елизаветы, и Око снова перекосило, он судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы: — Ханна, возьмите этот флакон с освященным маслом, — Оврам протянул ей небольшой пузырек. — Если ему станет дурно — дайте вдохнуть и помажьте виски. А я иду к ней. Священник перекрестился и скрылся за массивной дубовой дверью. Началась самая мучительная часть — ожидание. Время словно остановилось. Каждый стон Елизаветы острым ножом врезался в сердца стоящих в коридоре. Ханна невольно положила руки на свой собственный живот, чувствуя, как внутри ворочается её малыш. —Неужели и мне предстоит пройти через эту агонию? — мелькнула пугающая мысль. Она молилась лишь о том, чтобы Лиза и ребёнок выжили. Грай больше не пытался удержать брата на месте. Око вскочил и начал мерить шагами коридор. От стены к стене. Снова и снова. Периодически силы оставляли его, он падал на колени прямо на холодный пол, скрещивал дрожащие пальцы и шептал обрывки молитв, уткнувшись лбом в стену. Его лицо стало серым, как пепел. Павел и Франциск стояли поодаль, замерев, как каменные изваяния, боясь нарушить эту тяжелую тишину.       Внезапно из-за дверей донесся последний, оглушительный, пронзительный женский крик, который резко оборвался. Секунда звенящей, мертвой тишины. А затем… Тонкий, требовательный, полный жизни плач младенца разрезал воздух. Око замер, словно пораженный молнией. Он резко обернулся к дверям, его грудь тяжело вздымалась. И вдруг напряжение, державшее его струной все эти часы, лопнуло. Глаза Око закатились, колени подогнулись, и он начал заваливаться набок: — Брат! — Грай молниеносно бросился вперед, едва успев подхватить тяжелое, обмякшее тело. В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял отец Оврам. Оценив ситуацию, он быстро подошел и решительно взял Око под другую руку. Мужчина был в полуобморочном состоянии, тяжело хватая ртом воздух: — Тихо, дитя, всё уже позади, — властно произнес священник, помогая Граю завести Око в покои. Ханна, забыв обо всех запретах, бросилась следом.       В комнате пахло травами, кровью и чем-то неуловимо чистым — запахом новой жизни. Елизавета, невероятно бледная, с прилипшими ко лбу мокрыми прядями волос, лежала на подушках. Заметив полуживого мужа, она испуганно приподнялась, но Ханна тут же подбежала к ней, ласково гладя по плечу: — Лежи, милая, умоляю, береги силы, с ним всё будет хорошо, это просто эмоции. Грай и Оврам опустили Око на край кровати, прямо рядом с женой. На руках Елизаветы лежал крошечный, спеленатый комочек, который смешно морщил красный носик и тихо кряхтел. В этот самый момент ночную тишину за окном разорвал густой, бархатистый звон храмовых колоколов. Звук был настолько мощным, что, казалось, вибрировал в груди у каждого: — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь, — торжественно произнес Оврам. Он открыл елей, пальцем начертил крест на влажном лбу Око и поднес к его губам распятие. Око, всё ещё слабо соображая, поцеловал крест. Оврам вложил ему в рот небольшой кусочек освященного хлеба и дал сделать глоток из кубка с вином. Глаза мужчины начали проясняться, краска медленно возвращалась на щеки. Ханна же затаила дыхание, вслушиваясь в колокольный звон. Один удар... второй... третий... четвертый... И тишина.Она с облегчением выдохнула: — Господь дал знак, — с благоговением произнес Оврам, глядя на младенца. — Один звон — дитя не выжило. Два — родилось в болезни. Три — ребенок здоров. А четыре удара значат, что дитя рождено в полном здравии и благословлено самим Сыном Божьим! Услышав это, Око наконец перевел взгляд с лица жены на сверток в её руках. Его нижняя губа задрожала, по щекам безудержным потоком хлынули горячие слезы облегчения: — Спасибо... Господи, спасибо вам, — прошептал он, задыхаясь от нахлынувших чувств. — Любимый мой... — Елизавета слабо, но бесконечно счастливо улыбнулась. Она свободной рукой потянулась к мужу и нежно погладила его по растрепанным волосам. — Я так рада, что ты рядом. У нас девочка. Ханна наклонилась ближе, чтобы рассмотреть малышку. Из пеленок на мир смотрели огромные, уже сейчас поразительно похожие на материнские, глаза. Девочка смешно чмокала губками, изучая склоненное над ней лицо отца. Ханна не выдержала — горячая слеза счастья скатилась по её щеке. Око, не веря своему счастью, дрожащими, благоговеющими руками принял у жены легкий сверток. Он прижал малышку к груди так бережно, словно она была из чистого золота, и уткнулся носом в её крошечную макушку, вдыхая сладкий молочный запах: — Ева... — его голос сорвался на счастливый всхлип. — Моя маленькая куколка. Ева… Он плакал, не стесняясь никого, а Елизавета смотрела на своих самых дорогих людей, и её лицо светилось неземной, материнской красотой. Понимая, что этой семье сейчас нужны только они сами, Ханна, Грай и остальные тихо покинули покои, плотно прикрыв за собой дверь. Оставив голубков наслаждаться своим чудом. Выйдя в коридор, Ханна прижала руки к груди. Внутри разливалось удивительное тепло — их семья стала больше.       Вдруг в конце коридора послышался быстрый топот легких ножек. Это бежала юная Анна, её подол развевался, а глаза сияли как две яркие звезды: — Ханна! Ханночка! — она с разбегу бросилась к ней, горячо хватая её за руки. Её голос дрожал от восторга. — Это правда? У меня и вправду теперь есть племянница?! — Правда, милая, самая настоящая правда, — Ханна мягко рассмеялась, обнимая её в ответ. — Но сейчас малышке и её уставшим родителям нужен покой. Пойдем, сестра, я как раз давно хотела с тобой поиграть. Анна вдруг замерла, хитро улыбнулась и, присев, нежно прижалась ухом к большому животу Ханны. Она затаила дыхание, прислушиваясь: — Я так хочу еще племянников... От тебя! Я буду ждать с таким нетерпением, — прошептала Анна, поглаживая ткань платья сестры. Ханна почувствовала, как малыш внутри неё в ответ легонько толкнулся. Она счастливо улыбнулась и ласково погладила Анну по мягким волосам. Жизнь в замке продолжалась, полная любви, надежд и ожидания нового чуда.

***

      Прошли ровно сутки с того момента, как замок огласил первый крик маленькой Евы. Жизнь, казалось, должна была вернуться в свое привычное русло. С самого утра Ханна и Павел с головой ушли в государственные дела: на их массивном дубовом столе высились стопки политических донесений, пахло сургучом, чернилами и свежим пергаментом. Однако мысли Ханны постоянно возвращались к южному крылу дворца, где теперь обитала молодая семья. Несмотря на глубокую радость, Ханна видела, что с Око творится что-то неладное. Животный страх потерять любимую жену и новорожденную дочь, пережитый им накануне, не отпустил его, а переродился в удушающую, болезненную гиперопеку. Могучий, бесстрашный казак превратился в параноидально настороженную тень. Он категорически отказывался подпускать служанок к колыбели. Когда растерянные няньки с чистыми кружевными пеленками пытались подойти к ребенку, Око преграждал им путь, буквально шипя на них, как разъяренный дикий кот, защищающий свое логово. Его глаза, под которыми залегли глубокие темные тени от бессонницы, горели лихорадочным блеском. Он всё делал сам: своими огромными, грубыми от оружия руками неловко, но с замиранием сердца менял крошечные пеленки, баюкал Еву часами, не смыкая глаз. Единственное, что он позволял другим — это греть молоко на кухне, да и то, забирал бутылочку из рук кухарки прямо в коридоре, придирчиво проверяя температуру капельками на своем запястье. Для Елизаветы эти сутки стали испытанием иного рода. Лежа в постели, всё ещё слабая после родов, она с нежностью и щемящей болью в сердце наблюдала за мужем. С одной стороны, её душа пела от того, с каким благоговением Око относится к их дитяти. Но с другой — его забота стала сжиматься вокруг них тесным кольцом, не оставляя воздуха. Стоило Елизавете протянуть руки к собственной дочери, как Око отдавал её с видимой неохотой и тут же нависал над женой огромной горой, контролируя каждое её движение, каждое дыхание, боясь, что она сделает что-то не так. Во время обеденного перерыва Ханна и Грай, не в силах больше смотреть на это добровольное сумасшествие, попытались поговорить с Око. Они перехватили его в коридоре, когда он осторожно нес в комнату чистую воду: — Брат, ты должен поспать. У тебя руки дрожат от усталости, — Грай мягко, но настойчиво тронул Око за плечо. — Позволь кормилице или хотя бы Лизе побыть с девочкой наедине. Но Око резко дернул плечом, сбрасывая руку брата. Его лицо исказилось от паники, он прижал кувшин к груди, словно это была сама Ева: — Нет!— его голос сорвался на хрип. — А если моя малышка поранится? А если ей вдруг станет плохо, если она подавится, а меня не будет рядом?! Я не могу... Я чуть не потерял их вчера, Грай! Я должен, я обязан заботиться о ней каждую секунду!       Поняв, что уговоры и здравый смысл здесь бессильны, Ханна решила действовать иначе. Шурша тяжелыми юбками, она направилась в дворцовую часовню, где пахло умиротворяющим ладаном, растопленным воском и старыми книгами. Там она нашла отца Оврама. Священник стоял у алтаря, перебирая четки: — Святой отец... — Ханна с облегчением выдохнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает её в этом тихом месте. — Я не знаю, что делать с Око. Его опека сводит с ума и его самого, и Елизавету. Он не отходит от Евы ни на один шаг, словно ждет удара в спину от самой судьбы. Оврам медленно повернулся. В его мудрых, глубоких глазах светилось понимание. Он тепло улыбнулся, и мелкие морщинки лучиками разбежались от уголков его глаз: — Не беспокойтесь так, Ханна Петровна. Страх за тех, кого мы любим, — самое тяжелое бремя. Я обязательно навещу его сегодня же. Я поговорю с ним и постараюсь дать понять, что Господь дарует каждому своё время и свою судьбу. Око должен осознать, что нужно дать ребенку хотя бы немного свободы для роста, а Господь и Ангел-хранитель защитят невинное дитя там, где человеческие руки бессильны. Ханна благодарно кивнула, чувствуя, как тяжелый камень падает с души. Знание того, что Оврам — единственный человек, чей авторитет Око сейчас мог воспринять — вмешается в ситуацию, дарило надежду на покой. Покинув часовню, Ханна остановилась в прохладном, залитом светом коридоре. Она осталась одна. Закрыв глаза, она медленно и трепетно положила обе ладони на свой собственный, уже такой большой живот. Под слоями шелка и бархата она отчетливо почувствовала сильный, уверенный толчок — её собственный малыш напоминал о себе. Внутри Ханны смешались страх перед надвигающейся болью, свежие воспоминания о криках Елизаветы и невероятная, всеобъемлющая материнская нежность. Она погладила живот, чувствуя биение новой жизни под пальцами, и прошептала: — Совсем скоро наступит и наш с тобой день...

***

      Покои, где находилась молодая семья, были залиты мягким, золотистым светом уходящего солнца. В воздухе витал теплый, сладковатый запах грудного молока и едва уловимый аромат ладана, который принес с собой отец Оврам. Священник стоял напротив Око, чей изможденный вид говорил сам за себя: воспаленные от бессонницы глаза, ссутуленные плечи и руки, которые мертвой хваткой, но при этом пугающе осторожно, прижимали к широкой груди маленький сверток. Оврам заговорил. Его голос звучал глубоко, бархатно и обволакивающе, словно теплое одеяло: — Око, сын мой, я всем сердцем понимаю твои переживания. Твоя любовь к ним безмерна. Но ты должен осознать: у каждого из нас свое время. Господь даровал каждому миссию прожить на этой земле, выбирая путь для своей души. Твоя гиперопека сейчас — это голос твоего страха, а не веры. Бог защитит твое дитя. Он даст жизнь и заберет её лишь тогда, когда пробьет предначертанный час. А сейчас... — Оврам мягко, но уверенно положил свою теплую, тяжелую ладонь на напряженное плечо казака. — Позволь хотя бы Елизавете познать свое дитя. Позволь ей стать матерью не только в муках, но и в радости. Слова священника, казалось, пробили ту невидимую броню, которой Око отгородился от всего мира. Его нижняя губа предательски задрожала. Могучий мужчина, не раз смотревший в лицо смерти на поле боя, сейчас выглядел как потерянный, испуганный мальчишка: — Я... Святой Оврам, я просто... — голос Око сорвался, превратившись в сдавленный шепот. Из его покрасневших глаз брызнули горячие, горькие слезы, оставляя влажные дорожки на бледных щеках. — Я так боюсь. Я до безумия боюсь за Елизавету. Боюсь проснуться и понять, что потерял их обеих... мою Лизу и мою Еву. Он прижал крошечный сверток к лицу, вдыхая запах своей дочери, и его плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Все те эмоции, весь тот первобытный ужас, который он сдерживал во время родов, сейчас вырвались наружу: — Не бойся, — ласково, с безграничным состраданием произнес Оврам, погладив Око по спине. — Сделай шаг назустречу своей вере. Попробуй довериться. Отдай дитя той, кого ты любишь больше жизни. Око медленно, сквозь пелену слез, поднял взгляд на кровать. Елизавета смотрела на него. В её глазах не было ни упрека, ни обиды за его поведение — только бездонный океан нежности, понимания и любви. Она слабо похлопала ладонью по месту рядом с собой на постели и тепло, ободряюще улыбнулась. Око судорожно сглотнул. Он сделал один неуверенный шаг, затем другой. Его била крупная дрожь — от физического истощения и от страха разжать руки. Казалось, он несет не младенца, а хрупкий хрустальный сосуд, наполненный самой жизнью. Подойдя к кровати, он опустился на колени. Его большие, мозолистые руки тряслись так сильно, что Елизавете пришлось самой протянуть свои тонкие, бледные кисти, чтобы перехватить ребенка. Момент, когда вес малышки перешел в руки матери, стал для Око переломным. Он наконец-то отпустил её. Разжал пальцы: — Вот так, душа моя, всё хорошо, — прошептала Елизавета. Одной рукой она бережно прижала к себе тихо посапывающую Еву, а другой — зарылась в густые, спутанные волосы мужа, нежно массируя его напряженный затылок. — Мы здесь. Мы живы. А теперь ты должен поспать, мой любимый. Иди ко мне, ложись. Я сама позабочусь о нашей Еве.       Елизавета мягко потянула его на себя. Силы окончательно покинули Око. Он покорно поднялся с колен и тяжело опустился на широкую кровать, укладывая голову рядом с бедром жены, поближе к ней и ребенку. Стоило его лицу коснуться прохладной, мягкой подушки, как тело обмякло. Глаза, полные слез, закрылись, и буквально через несколько мгновений его грудную клетку поднял глубокий, ровный вдох. Око тихо засопел. Наконец-то, впервые за эти бесконечно долгие и страшные сутки, он позволил себе провалиться в глубокий, исцеляющий сон. Отец Оврам постоял еще несколько долгих мгновений, с теплой, отеческой улыбкой наблюдая за этой картиной. В комнате воцарилась невероятная, почти осязаемая благодать. Тяжелое, прерывистое дыхание Око выровнялось — измученный страхом мужчина спал так крепко, как не спал уже много дней. Елизавета, умиротворенная и счастливая, нежно гладила мужа по спутанным волосам, пока на ее груди мирно сопела крошечная Ева. Убедившись, что буря миновала и в семью вернулся покой, священник бесшумно попятился к выходу и осторожно, стараясь не издать ни единого звука, притворил за собой тяжелую дубовую дверь. В прохладном, освещенном мягким светом настенных свечей коридоре его с замиранием сердца ждали Ханна и Грай. Как только дверь закрылась, Грай порывисто шагнул навстречу священнику. Плечи сурового казака, до этого напряженные как натянутая тетива, вдруг бессильно опустились. Он шумно, с надрывом выдохнул, словно сбросил с себя неподъемный каменный груз. Грай протянул свои сильные руки и крепко, с безмерной благодарностью сжал ладони отца Оврама. В его глазах блестели непрошеные слезы искренней братской любви: — Спасибо вам... — голос Грая дрогнул, пропитанный глубоким облегчением. — Вы не просто успокоили его. Вы спасли моего брата от смерти. Это безумие, этот животный страх... он высасывал из него жизнь по капле. Если бы не вы, он бы сошел с ума от горя и тревоги. Оврам мягко высвободил одну руку и по-отечески накрыл ею холодные, дрожащие пальцы Грая, передавая ему свое успокаивающее тепло. Мудрые глаза священника лучились добротой. — Всегда пожалуйста, сын мой, — бархатисто и тихо ответил Оврам. — Но не мне возноси хвалу. Говорите спасибо Господу нашему. Это Он направляет наши сердца, это Он дает силы пережить самые темные часы. Бог помог Елизавете в муках, помог Око обрести веру и покой… Священник плавно перевел свой глубокий, всепонимающий взгляд на Ханну. Женщина стояла чуть поодаль, обхватив руками свой большой, тяжелый живот, словно пытаясь защитить то сокровище, что зрело внутри неё. На её лице читалась сложная гамма чувств: безмерная радость за друзей тесно переплеталась со жгучим, липким страхом перед собственным будущим: — ...как поможет и вам, Ханна, когда придет ваш час, — ласково добавил Оврам, глядя ей прямо в глаза, словно читая её самые потаенные страхи. Ханна слабо улыбнулась, хотя её губы едва заметно дрожали. Она опустила взгляд на свой живот и рефлекторно погладила его через плотную ткань платья. Под её ладонью малыш легонько пошевелился, словно откликаясь на голоса. — Да... — прошептала она с придыханием, и в её голосе зазвучала вся уязвимость материнского сердца. — Я только надеюсь... Господи, я так надеюсь, что мое дитя будет здоровым. Что у меня хватит сил выдержать это испытание, и мы оба останемся живы. Она подняла на священника глаза, полные слез и робкой надежды. Оврам сделал шаг к ней и плавно, широко перекрестил её в воздухе: — Бог даст ответ на твои молитвы, дитя. Не пускай страх в свое сердце, ибо там, где живет любовь, нет места отчаянию, — торжественно и мягко произнес он. — А теперь мне пора возвращаться к своим обязанностям. Желаю тебе счастья, Ханна. Пусть Ангел-хранитель не отходит от тебя ни на шаг. Отец Оврам почтительно поклонился им обоим, развернулся и медленно зашагал по длинному коридору. Тихое шуршание его рясы и размеренные шаги постепенно растворялись в тишине дворца. Грай, окончательно успокоившись, тоже вскоре ушел, чтобы дать указания страже и позволить брату спать в полной тишине. Ханна осталась одна. Она подошла к высокому стрельчатому окну, за которым медленно догорал зимний закат, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Женщина прислонилась лбом к прохладному стеклу, всё так же нежно обнимая свой живот. Тревога, так долго мучившая её, после слов священника начала отступать, уступая место светлому предвкушению. Слушая биение собственного сердца и легкие толчки новой жизни внутри себя, Ханна стала терпеливо и смиренно ожидать своего, самого главного в жизни дня.