Party & Parents

      Даже под очень горячими струями ду́ша Тима колотило, будто от холода. Ссадины на коленях щипало, но крови не было — спасли пижамные штаны, которые смягчили удар при падении. Ванная уже наполнилась горячим паром, как турецкая баня, а Тиму всё никак было не отогреться — вылезать очень не хотелось.       Да и что его ждало по ту сторону двери? Семейный скандал, который мог бы оттянуть час расплаты, уже состоялся. Ну как скандал — так, скандальчик: мама сперва отругала за то, что он ушел без спроса, да ещё в пижамных штанах, а потом сказала, что сама виновата, слишком разрекламировала подростковые глупости. Тим сказал «Прости», и был тут же мамой прощен — она-то думала, что он всего лишь сбежал из своей спальни на скучную вечеринку. Папа молчал, потому что разговор с ним уже состоялся — наскоро, ещё в патрульной машине.       — Ты в порядке? — спросил он для начала, отъезжая по Мейн-стрит подальше.       — В порядке, — еле выговорил Тим, так сильно стучали зубы.       Папа недоверчиво его оглядел, но развивать тему не стал.       — Тебя заметили? — спросил он.       — Нет.       — Уверен?       — Да.       — Улики? — и на удивленный взгляд Тима пояснил: — не мог ты что-нибудь из своих вещей там обронить? Телефон при тебе?       Тим похлопал по карманам: мобильник был на месте, а больше у него при себе ничего не было.       — Бумагу выронил, — признался он. — Туалетную.       Папа задумчиво пожевал губу.       — Будем надеяться, что она у них без фамильных гербов. Если что, скажете, что играли, бесились и закинули ее к нему как мячик. Глупость, конечно, но глупости случаются сплошь и рядом. Особенно в вашем возрасте…       Тим думал, что папа станет ругаться, но тот говорил спокойно и по-деловому. Посмотреть со стороны — так беседа двух прожженных преступников, а не копа и его непутевого сына.       Смит притормозил не доезжая пару ярдов до дома, и они ещё долго сидели в машине и молчали. Тим трясся как заяц, Джим вздыхал. Потом он положил руку сыну на голову и стал ласково перебирать волосы на его загривке:       — Испугался? — спросил он.       — Да. — Трясучка отпускала, зато вдруг побежали по спине мурашки. — Как ты узнал, где я?       — Элементарно, Ватсон, твои друзья сказали. Я догадался, что из дома ты улизнешь — больно уж воинственный был у тебя вид — и приехал за тобой ровно в десять. Тут и выяснилось, что стандартной культурной программы тебе не хватило. Рик и Сэм так паниковали, что я не сразу добился от них конкретики. Потом, пока я объезжал квартал, раздумывая, как тебя оттуда вытащить, ты уже справился сам.       Родная улица уже погрузилась во тьму, только фонари освещали мокрый от росы асфальт и светились уютным жёлтым светом окна домов. Высоко в небе высыпали звёзды, и маленький американский городок принял тот робкий и милый вид, который так любят рисовать для разминки современные художники: аккуратные газоны залиты лунным светом, домики на одну счастливую семью выстроились в линию вдоль тихой улицы, как готовые ко сну дети, которые пришли обнять любящих родителей.       В венах Тима ещё плескалось полно адреналина, и все ему казалось сейчас немного нереальным. Дома чудились меньше, а улица больше, и страшно захотелось домой, в свою постель, под родное одеяло.       Папа опять надолго замолчал, только пальцы массировали Тиму затылок. От этого становилось легче и спокойней — уже не так колотило, — но папина рука на шее почему-то показалось теперь очень тяжёлой и навевала мысли о неизбежной расплате. Расплаты не хотелось, и Тим сперва собрал в кулак мужество, а потом выпустил на волю остатки хитрости:       — Я ужасно испугался, пап! Я был буквально в шаге от смерти! Меня едва не разорвала на куски чудовищно злая собака, а потом они, кажется, стали в меня стрелять…       — Да… — задумчиво потянул папа, — вечер у тебя вышел насыщенным. Надеюсь, это послужит тебе хорошим уроком.       — Конечно, послужит! Обязательно! Разве можно такое забыть? Тебе меня совсем не жалко? — пропищал Тим, шмыгнув носом.       — Жалко, конечно! Что ты, сынок, очень жалко. Но по заднице ты все равно получишь, тут без вариантов! — Папа завел движок и покатил по улице к дому. Уже паркуясь на подъездной дорожке, он добавил: — пожалуй, не стоит говорить маме о твоих приключениях, а? Зачем ее волновать?       С этим Тим был полностью согласен, и теперь, вытираясь после душа мягким домашним полотенцем и натягивая свежие пижамные штаны (с единорогами), он с тоской думал о том, что у Джереми Смита, в качестве отца, есть масса неоспоримых достоинств — он добрый и умный, с ним интересно, он безусловно любит его, Тима, но есть и большой недостаток — ремень. И это чертовски неприятный недостаток, учитывая, что каждый раз папа словно брал новую высоту, увеличивая количество ударов пропорционально возрасту и соразмерно масштабу проступков.       Что-то подсказывало Тиму, что в этот раз его ждет нешуточная трепка, а ради такого можно было и не торопиться.       Он тщательно, два раза вычистил зубы, убрал серу из ушей ватными палочками, постриг ногти на руках, а потом и на ногах, словом — провел время с пользой. И только когда стало совершенно ясно, что больше в ванной делать решительно нечего, скрепя сердце решился выйти.       Дома было удивительно тихо. Тим пошел в свою спальню и сел на краешек кровати, решив, что возможности присаживаться на что-либо он скоро будет лишён, а значит, надо использовать ее по полной, пока она есть.       Папа зашёл очень скоро, словно сторожил под дверью ванной, и присел рядом.       — Ну, что же, — спрятал он за спину простроченный серой ниткой черный форменный ремень, — давай сперва поговорим.       — О чем? — буркнул недовольно Тим.       — О мотивах. Я даже не буду спрашивать про вечеринку, тут и так все ясно. Я не стал бы тебя за это наказывать. — Папа потрепал удивленного Тима по влажным после душа волосам. — Знаешь, в Германии, если заключённый сбегает из тюрьмы, это не преступление, и срок ему не добавляют, потому что каждый имеет право на свободу. Таков закон. Так что про вечеринку забудем. Меня интересует твое приключение на крыше директора школы. Я хочу понять, что это было?       Тим готовился мысленно к порке, и это вовсе не настраивало на искренность, но тут само собой нашлось, что сказать:       — Я не знаю, что со мной происходит. Словно бы что-то нападает, какая-то скука, и ужасно хочется доказать другим, что я круче — сильнее, умнее, смелее… Может быть, это такая болезнь? — с надеждой спросил он. — Может быть, я себя не контролирую? Как оборотень, знаешь?       — Оборотень, — задумчиво повторил папа и вздохнул. — Нет, Тимоти, я сомневаюсь, что это болезнь. И тебе придется научиться себя контролировать, не смотря на все свои гормоны, иначе однажды это может закончиться большой бедой, а я этого допустить не могу.       Разговор, казалось, был закончен. Папа обнял Тима за плечи, а затем, подталкивая между лопаток, уложил животом к себе на колени. Штаны были спущены вниз, папина рука легла Тиму на поясницу и черный форменный ремень с серой прострочкой стал хлопать по заднице, выбивая шипение и охи, тихий скулеж и мелкую росу на ресницах.       Тим вцепился пальцами в свое одеяло и даже прикусил краешек зубами, чтобы легче было терпеть. Первые удары казались не такими уж и болезненными, зато потом папа лупил в полную силу, делая каждый раз паузу, словно специально, чтобы было больней.       Ремень хлопал и хлопал, Тим продержался молодцом ударов двадцать, а потом терпение кончилось, и он стал сучить ногами, вырываться и прикрывать ладонями зад, так что папа вынужден был прерваться, чтобы перехватить его руки и заставить лежать смирно:       — Мне тоже не нравится этот метод, сынок, но похоже, это пока единственное, что хоть как-то помогает. Подыши. Успокойся.       Тим подышал. Успокоился, как мог. Очень хотелось сейчас какой-то конкретики, сколько ещё терпеть — десять? Двадцать? Сорок? Но папа никогда не говорил сколько и останавливался лишь тогда, когда сам считал нужным.       В этот раз порка показалась Тиму бесконечной и прекратилась, когда он уже готов был расплакаться в голос. На заднице, казалось, не осталось живого места, одеяло было истерзано зубами и промокло от слёз, а штаны, спущенные в начале порки до колен, теперь болтались у щиколоток. Несколько раз Тим, не в силах больше терпеть, силился встать, ерзал и пытался свалиться с папиных коленей на пол, но не так-то это было просто — папа был сильней.       Теперь, когда всё кончилось, и можно было забраться под одеяло и натянуть штаны, Тим вволю отдался эмоциям. Нос заложило, глаза щипало от слез, в горле было горько, и папина рука, которая ласково гладила по затылку, никак не помогала. Задница горела, и боль разливалась по всему телу от бедер до плеч.       — Спокойной ночи, — сказал папа.       — Можно подумать, я смогу теперь уснуть! — обиженно выкрикнул Тим, хлюпнув носом.       — Ерунда, уснёшь, — усмехнулся папа. — Подумай о том, что всё могло закончиться гораздо хуже. Например, арестом или переломанными ногами. Или тебя покусала бы собака. А то могли и подстрелить. Задница поболит и пройдет, не драматизируй, Тимми, зато в следующий раз ты подумаешь, прежде чем делать какую-нибудь глупость. Я тебя люблю, оборотень!       Папа поправил одеяло и ушел, а Тим вдруг и правда стал проваливаться в сон, не смотря на боль от ремня и обиду. Родная постель была мягкой и уютной, мысль о том, что он всё-таки дома, после такого безумного вечера, разматывалась клубком, уводя куда-то в сонные дали, в которых вечеринки у бассейна с пивом и барбекю были каждый день, директор Харрисон и мистер Даллас веселились вместе со всеми, кидая друг в друга разноцветные мячики, пунш пьянил, и веселье шло откуда-то изнутри, словно само там рождалось, а хлопки петард, музыка и всеобщая радость приветствовала его фейерверками.       Проснулся Тим среди ночи от голода. Задница болела нешуточно, и он поплелся сперва в душ — остудить под холодной водой и осмотреть повреждённые места. Попа была бордово-красной с неровными, как мазки сухой кистью, белыми пятнами, которые были на ощупь особенно болезненными. Впрочем, холодная вода сделала свое дело — стало полегче.       Оттягивая на заду штаны и стараясь не спугнуть ощущение охлаждающей свежести, Тим осторожно спустился на кухню. Часы показывали половину второго ночи.       В холодильнике нашлись ветчина и сыр, чесночный хлеб и апельсиновый сок, и Тим сделал себе целую гору сандвичей. Ел он стоя, прямо возле холодильника, запивая из бутылки. Живот довольно урчал, Тим пару раз икнул — сказались горькие слезы, пролитые пару часов назад, — но в целом жизнь налаживалась. Тим давно заметил, что хороший перекус способен был скрасить любую неприятность.       Папу он заметил случайно — его отражение мелькнуло в хромированной двери холодильника, и, прежде чем Тим успел обернуться и что-то сказать, тот уже обнял его со спины, прижимаясь подбородком к лохматой макушке. Дыхание у него было горячее, как у коня, а руки держали крепко — не вырвешься. Тим потрепыхался немного, обиженно фыркая, но папа просто сгреб его в объятья двумя руками и заговорил, прижимаясь к уху щекой:       — Я ужас как не люблю тебя ремнем бить, Тимоти. Это самое неприятное дело, которое мне приходилось делать в моей жизни! Но я тебя люблю, и если ты не будешь справляться сам со своими идиотскими порывами, придется нам, с мистером ремнем, тебе помогать, слышишь?       Тим хотел было ответить что-то злое, но получилось только выдавить плаксиво:       — Мне больно! Я думал, ты мой друг…       — Пройдет, — сказал папа и поцеловал его в затылок, — и я тебе не друг, Тимоти. Друзей у тебя будет ещё очень-очень много, и никто из них, может быть, за исключением парочки самых настоящих, не станет запрещать тебе курить, выпивать, прогуливать школу, портить себе жизнь и делать глупости. Это моя работа, потому что я тебе не друг. Я твой отец! Помоги мне, Господи…