Party & Parents

      Лежать на крыше было ужасно неудобно. Тим соскальзывал вниз при любом неосторожном движении, и чтобы удержаться, пришлось раплющиться лягушкой, вцепившись ладонями и пальцами в черепицу и уперевшись носками кед в водосточный желоб. К тому же черепки́ кровли издавали под ним противный и громкий хруст.       Всё как-то сразу пошло не по плану, которого толком и не было. Во-первых, крыша оказалась крутой и ужасно скользкой, во-вторых, рулон туалетной бумаги Тим почти сразу же выронил, и тот покатился куда-то вниз — слава богу, по дороге не разматываясь, — а в третьих, внизу лаяла собака.       Почему все дружно решили, что директора нет — было неясно. Мистер Харрисон был дома да ещё и не один — с барбекюшницы тянуло дымком и жареной говядиной, а с лужайки доносились разговоры — видимо, о том, как ловчее угнетать учеников-подростков:       — Я тебе говорю, нужно хорошенько их отбить! Ты шлёпал?       — Это необязательно, главное придавить как следует…       — Если не отбить они совсем расползутся!       — Никуда они не денутся. Я основательно их прижал…       — Если не отшлепать, они скукоживаются!       — Не скукожатся, не говори под руку. Я много лет так делаю — смазываю их маслом, кладу между решёток и сую прямо в пекло…       — Почему лает пёс?       — Он голодный. Эй, Бенджи! Фить, фить! Иди сюда, мальчик. Споки, Споки…       Внизу под крышей террасы послышались шаги, и Тим вжался в кровлю и перестал дышать. Ветер трепал его пижамные штаны, нагревшаяся за день черепица немилосердно скользила под потными от страха ладонями, косуха сковывала движения как стальной доспех. Он прошептал мысленно коротенькую молитву, состоявшую в основном из слов «Пожалуйста» и «Больше никогда не буду» и замер.       — На что ты тут лаешь, Бенджамин? — спросил мистер Харрисон, как показалось Тиму, прямо возле его затылка. — Сороку опять увидел, а? Пойдем, мальчик. Пойдем, Спок. Ко мне! Фить, фить. Не хочешь? Ну, и сиди здесь, мяса тогда не получишь.       Пес остался, и Тим слышал, как тот напряженно сопит, периодически переходя на рычание.       Положение было безвыходное. Тим прикинул шансы: спрыгнуть (точнее, свалиться) вниз не было возможности — его тут же заметят, да ещё и собака покусает. К тому же падать было высоковато — метра три точно. Увидеть его с лужайки, судя по всему, не могли, иначе бы уже заметили, но и лежать тут до тех пор, пока директор и его гость уйдут в дом, было опасно — чтобы удержаться наверху, Тиму и так приходилось напрягать все мышцы от пяток до ушей, и силы уже были на исходе. А ещё Тим вспомнил, что в штанах у него телефон, который в любой момент может зазвонить — например, если папа начнет его искать.       Оставались два варианта: сдаться, позвать на помощь, и тогда унижение, несмываемый позор, а может быть, и арест не заставят себя ждать. А ещё можно было попытаться отползти по крыше куда-нибудь в безопасное место — например, к гаражу — и уже там спрыгнуть и, если удача будет на стороне Тима, свалить отсюда подобру-поздорову.       Задача была непростой, но Тим решил, что сдаться он успеет в любой момент — достаточно просто свалиться вниз, — так что он потихоньку, аккуратно переставляя ноги и руки, чертыхаясь и проклиная свой собственный манифест свободы и дерзости, свою глупость и упрямство, пополз на теневую сторону дома.       Солнце уже садилось. Косые закатные лучи живописно раскрашивали багряным кроны деревьев и сложную крышу дома директора Харрисона, тени становились длиннее и чернее, но Тиму некогда было любоваться. Он, потея как мышь и стараясь поменьше шуметь и кряхтеть, перебирался вдоль края карниза подальше дюйм за дюймом к той тенистой части сада, где должен был быть выход. До него долетали обрывки разговора, и он, волей-неволей прислушивался:       — Если бы ты знал, как мне надоела эта чертова работа! — Тим наконец опознал второй голос. Это был учитель географии, мистер Даллас, машину которого они с приятелями два месяца назад исписали дурацкими надписями. Потом, правда, всё отмыли, извинились и даже отработали наказание, но мистер Даллас с тех пор смотрел на них как-то странно, близоруко прищуриваясь.       — Я тебя понимаю, — поддержал директор. — Ну, что делать. Никто не обещал, что в школе будет легко.       — Иногда мне кажется, что я готов голыми руками поубивать их к чертовой матери! — жаловался учитель географии.       — С кровью?       — Что?       — Тебе с кровью?       — Да, пожалуйста. Джон? Как ты думаешь, про нас уже догадываются? — голос мистера Далласа звучал как-то странно — потерянно и даже жалобно, совсем это не вязалось с его обычно грубоватой манерой.       — Перестань. Ты паникуешь на ровном месте. Никто ничего не подозревает…       — Если станет известно, эти мерзавцы начнут над нами издеваться!       — Лео, сейчас не те времена…       — Я не готов к огласке. Зачем? В конце концов это наше личное дело.       — Потерпи, дорогой. Мне осталось два года до пенсии, и потом мы уедем куда-нибудь, например, в Калифорнию или в Нью-Йорк. А можем и здесь остаться, будет уже все равно. И вообще, сегодня такой чудный вечер, давай не будем о работе. Ты принес игрушки?       Тим полз, голоса удалялись. Дождевой желоб, на который он вынужден был опираться ногами, угрожающе скрипел. Пес потерял к нему интерес, по-видимому привлеченный запахом готового мяса. Крутая плоскость кровли кончалась острым углом, таким неудобным, что Тим едва не расплакался, перебираясь на другую сторону. Слова богу, с той стороны крыша была уже довольно пологой, и он без труда добрался до ровной прямоугольной площадки навеса, под которым были припаркованы брутальный внедорожник географа и коричневый Вольво директора школы.       Отсюда уже можно было просто спрыгнуть на землю, но что в таком случае делать дальше? Попытаться выйти через ворота? А если там заперто?       Землю, на которой стоял дом директора, ограждал каменный забор — замшелый и местами щербатый, но широкий и высокий — в высоту человеческого роста. Выложенные из камня колонны прерывались вставками обычных металлических прутьев с декоративными пиками на вершинах. Вскарабкаться на него с земли было бы очень сложно и опасно — велика вероятность, что увидят, — но автомобильный навес стоял к забору близко, и Тим решил, что просто перепрыгнет с крыши прямо на забор, а уж оттуда на улицу. Рискованно, конечно, но выбора не было.       «Многовато сегодня паркура» — подумал он с тоской.       Проклиная весь сегодняшний день в целом и Рика и Сэма с их дурацкой вечеринкой в частности, Тим взял разбег, как сумел тихо, но быстро пробежался по навесу и прыгнул — до каменной колонны он не долетел каких-то пару дюймов, но всё-таки уцепился за выступ и чудом взабрался наверх.       Именно в этот момент вдруг оглушительно заорала сигнализация на Вольво, к забору выворачиваясь от лая наизнанку, подбежал пёс — довольно свирепого вида боксер, а со стороны заднего двора донеслись нетерпеливые голоса:       — Да что сегодня творится?       — Чертовщина! Надо взять ружье…       Прыгать с колонны было высоковато, но выбора не было — Тим сгрупировался, зажмурился и кинулся вниз.       Приземлился он на ладони и коленки — неудачно, но жалеть себя было некогда. Едва очухавшись, он вскочил и, прихрамывая, побежал он проклятого забора прочь — к Мейн-стрит, а оттуда уже намереваясь дойти до дома.       Колени болели, сердце стучало как бешеное, оглядываться было страшно, и Тим бежал зигзагом, петляя, надеясь, что если директор будет стрелять, то промажет.       На углу Мейн-стрит Тим притормозил перевести дух, упёрся дрожащими руками в коленки, сплюнул, и тут откуда-то сбоку на него чуть не налетела полицейская машина.       Тим дал было стрекача, но копы явно не собирались упускать добычу: не включая сирену, они отрезали ему путь к бегству. Водительская дверь открылась, и папа крикнул:       — В машину! Быстро!