Изумрудная верность

У Фелиции не было лишних улыбок, доброты во взгляде, мягкого воркующего тона или расположения, которое обычно показывают врачи в дорогих больницах. Она мало смотрела в мою сторону, а если и смотрела, то словно не видела во мне человека. Я не то чтобы была для вампирши совсем уж пустым местом, но что-то вроде того. Найдите лишний предмет: горшок с фикусом, тумба, стул, Белз, дверь. Правильный ответ — горшок с фикусом. Потому что растению Фелиция уделяла внимания больше, чем всему остальному. Меня такое отношение не задевало. Лечит — и ладно, а какие уж у женщины тараканы в голове, дело десятое. Если специалист хорош и показывает себя с профессиональной, — в нашем случае врачебной, — точки зрения наилучшим образом, то почему бы и не смириться с некоторыми особенностями его психики. После пережитой случайной одержимости я стала приходить, — ладно, меня приводила вечно недовольная Джейн, — к Фелиции несколько раз в неделю. Поначалу женщина сама являлась в мои апартаменты, однако потом, видимо, решила, что её время важнее, чем моё. И знаете, даже если учитывать, что мне пока был отмерен определённый срок, а Фелиция оставалась условно бессмертной, я была с ней согласна. Ну в самом деле. Она и рисует, и за растением ухаживает, и меня вот лечить взялась. А я что? Мой максимум — тасовать и рассматривать абрикосовые косточки с начерченными на них рунами, да ждать, пока кто-то придёт ко мне в комнату. Лежало у меня было отлёжано на тысячу лет вперёд, сны все пересмотрены примерно на такой же срок, да даже блокноты от Аро я исписала, а новые мне никто не выдавал. Я уж грешным делом думала, как бы мне ещё накосячить, — или сделать так, чтобы накосячил кто-нибудь другой, — чтобы мне снова подарили что-нибудь полезное и нужное. Но в голову ничего не приходило. Да и стрёмно было, да. Я вроде как недавно чуть было коньки не отбросила, так что лимит на приключения пока что был исчерпан. Мертвячка, кстати, как пропала после нашего небольшого сеанса одержимости, так и не появлялась больше. Я её не видела, получается, что-то около месяца: ни слуху ни духу, как говорится. Мои отражения оставались моими, никаких лишних теней на полу, никаких девиц в белом в углах под потолком… Тишь да благодать, вот что я могу сказать по этому поводу. Серьёзно, жить стало намного проще, когда на тебя не выскакивают всякие мёртвые девушки, а сон твой не прерывается из-за итальянского щебетания. Я не была настолько озлоблена на мертвячку, чтобы пожелать ей раствориться насовсем из-за перерасхода энергии, — в моё тело-то она вошла на собственных силах, — но вот отдых от этого назойливого присутствия оказался очень даже желанным. Я потихоньку отходила от визита Самой. По большей части, признаюсь, спала; ела мало, так что начала потихоньку скидывать вес. Я себя чувствовала одновременно старой развалюхой и молодой анорексичкой, начитавшейся Космополитена нулевых и групп по типу «вешу 40 кг» вконтактике. На еду мне даже смотреть не хотелось. Ну подумаешь, буду я как тот лич из сказки. Я же на Кощея даже похожа: готова чахнуть над златом сколько скажете, лишь бы оно было моим. Собственно говоря, я никогда не отрицала того, что я жадная. Всегда была, есть и буду — хорошо ещё, что в разумных пределах. Фелиция не комментировала мою усугубляющуюся худобу и не настаивала на обязательных приёмах пищи, за что ей большое спасибо. Вот в этом были плюсы отношения как к тумбочке: ты же не требуешь от предмета мебели, чтобы он поглощал калории? То-то же и оно. Так, в целом, проходили мои визиты к вампирше. Прежде всего, ко мне в комнату, — после короткого, нервного, немного озлобленного стука, — заваливалась недовольная Джейн. Собиралась я под немигающим взглядом, к чему довольно быстро привыкла. Ну не видела вампирша ничего прекраснее, чем я на этом свете, что её теперь, винить в этом? Да ла-а-адно вам. После мы выходили из моих апартаментов и петляли по коридорам. Тут всегда было пустынно, ни единой хотя бы условно живой души. Один раз нам по пути встретился близнец Джейн, Алек; вампиры переговорили на своей неслышной волне и разошлись, как в море корабли. Дойдя до комнат Фелиции, Джейн непременно опять же стучалась — и в этот раз это был размеренный, звучный стук, полный уважения. Вот как можно передать уважение стуком, скажите мне? Я не понимала, однако у мелкой пигалицы это получалось; меня всё ещё забавило думать о Джейн как о «мелкой пигалице», хотя я и понимала, что вампирша значительно старше меня. В комнаты Фелиции мы без приглашения не входили. Интересно это, кстати: Маркус мог завалиться в чужие апартаменты едва ли не с ноги, тогда как Джейн проявляла недюжинное терпение, на мой взгляд, и даже немного покорности. Джейн не смотрела Фелиции не то что в глаза — даже на её тело. Мой конвоир просто стояла, уперев взгляд в пол, как девица в каком-нибудь фильме о восемнадцатом веке, и даже слова лишнего не говорила. Короче говоря, Фелиция для Джейн была явным авторитетом, я даже удивилась этому. Мелкая вампирша всячески проявляла покорность, ни капли от её вечного недовольства или перманентно плохого настроения. Серьёзно, это было настолько удивительно, что в первый раз, когда я увидела такую Джейн, я просто вылупилась на неё, как дурочка. После небрежного мановения рукой Джейн уходила, и я оставалась с Фелицией один на один. Сначала было волнительно; потом, поняв, что ничего особенного от меня требовать не будут, я расслабилась и уже намного спокойнее рассматривала обстановку. В первый раз, когда я оказалась в комнатах Фелиции, я обратила внимание на две вещи: на лавку и на мольберт с круглой картиной. Затем, когда я приходила, то рассмотрела и остальную меблировку, а вот увиденной мной живописи уже не было. Вместо круглого холста был обычный, прямоугольный, поставленный вертикально; вместо подмалёвка портрета — наполовину законченный пасторальный пейзаж. Жёлтые холмы, голубое небо, лес вдалеке… не хватало пастуха и его стада, честное слово. Каждый раз, как я приходила, картины были разными. При этом я не видела, чтобы старые холсты где-то оставались. Видимо, их куда-то уносили; мне почему-то казалось, что картинами Фелиции завешана вся Вольтерра. И что марина в наших с Бри первых апартаментах тоже вышла из-под её кисти — не знаю, почему у меня было такое впечатление. Когда же я спросила про картину в подземелье, Фелиция даже бровью не повела. Равнодушно бросив «Мне всё равно», она подманила меня к себе и начала свои шаманские ощупывания. Силы Фелиции были заключены в её руках. Точнее даже, в кончиках пальцев. Вампирша водила ими по моему телу, как будто просвечивая меня изнутри супер-мощным рентгеном и выискивая при этом всякие баги в системе. Она не лечила меня сразу и полностью, а находила по одной неисправности в работе организма и точечно исправляла их. Может, поэтому наши визиты тянулись и тянулись, и конца края им видно не было. В целом, я не жаловалась. Хоть какое-то развлечение: после инцидента мой вампирогид меня больше не посещал, спихнув всю коммуникацию на недовольную этим Джейн. Серьёзно, я Маркуса не видела как раз с момента, когда мертвячка поговорила с ним от моего лица. И что она ему там наговорила? Послала на три весёлых? Но для этого у неё было слишком сложное выражение лица, — моего! Моего лица! — и слишком отчаянный голос. Таким тоном скорее в любви признаются, чем говорят что-то неприятное, вот что я вам скажу. Так что там было что-то другое… но я не знала, что именно. Меня это угнетало. Не то, что я не поняла слов мертвячки, а в общем то, что я не понимала людей вокруг. Вот вроде бы мелочь, казалось бы, а исправить её нельзя: никаких учебных пособий, как я уже упоминала раньше, мне на руки не выдавали. А обрывочных знаний и понимания слов было недостаточно, чтобы ловить всю картину происходящего — и случай с моей одержимостью тому отличный пример. Фелиция, кстати, со мной говорила на чистом английском. Она ни разу не переходила на итальянский, даже когда разговаривала с Джейн; как мимоходом объяснила мне Фелиция, она была хорошо воспитана, — «в отличие от Маркуса» так и звучало в воздухе, — и потому предпочитала говорить на языке, который понимали все, находящиеся в комнате. Рядом с этой вампиршей я не чувствовала себя обделённой, так что ей я была готова простить даже то, что фикус её интересовал больше моей монаршей особы. Наверное, именно из-за этой постоянной отстранённости я очень удивилась, когда во время очередного осмотра Фелиция вдруг заговорила про Карлайла. — Он был совершенно очарователен, — заметила вампирша, водя кончиками пальцев по моей спине. — Он? Кто «он»? — Патриарх твоего клана. Карлайл Каллен. Ты знала, что его отец называл его «Карли»? Я неопределённо хмыкнула. Откуда бы? Несмотря на всё своё расположение к Карлайлу, — я надеялась, что взаимное, — я не так много вела с ним разговоров. Мужчина всегда был немного в стороне, отдельно от остальной семьи. Немного выше нас всех. Может, соблюдая некоторую дистанцию, он оставлял за собой место того самого «патриарха» клана? Говоря откровенно, эта дистанция чувствовалась постоянно. Когда Карлайл шутил со мной, когда брал анализы, когда мы вместе осматривали труп Лорана. Единственный раз, когда я вдруг ощутила себя по-настоящему близкой к Каллену-первому — это момент, когда он меня обнял. Краткий миг духовной близости. Настоящая семейственность, если можно так выразиться. В остальное же время… естественно, я не знала, что отец Карлайла называл его «Карли». Вот после такой информации невольно задумываешься о том, что все мы когда-то были детьми: и патриарх-Карлайл, и чокнутый Кайус, и больной на голову Маркус. И даже Фелиция, какой бы древней она ни выглядела. — Когда он пришёл в Вольтерру, он всё ещё был тем самым «Карли», — размеренно продолжила женщина, надавливая мне на позвоночник. — Это что-то духовно-ментальное, если ты меня понимаешь. — Типа как несамостоятельность? Или вроде того? Она хмыкнула. — Вроде того. Вроде детской привычки всех слушаться. Карли, пока он не стал Карлайлом и не ушёл отсюда, не мог ни на чём настоять, что было для него важно. На моей памяти произошло это всего дважды. Когда он спорил и отстаивал себя. Угадаешь, с чем это было связано? Я напрягла извилины. — Принципы кормления, — медленно сказала я. — Второе… м-м-м… без понятия. Что-то с семьёй должно быть связано, наверное. — Почему так думаешь? — Карлайл очень одинок, — я вздохнула, чувствуя некоторую неловкость; чувствовала я себя как старушенция, перемывающая косточки своему непутёвому внучку. — Ему нужен кто-то. Семья… — Одинок, да. Знаешь, почему? Его Фатум умерла. Я моргнула. — Что такое Фатум? Фелиция отошла от меня, вытирая руки о свой чёрный плащ. Она всегда так делала, словно прикосновения ко мне загрязняли её пальцы; если те были проводником энергии, то я женщину даже понимала. У самой были похожие проблемы: после колдовства или гадания я всегда старалась как следует вымыть руки в проточной воде. — Фатум — это наречённый для вампира. Тот, кто предназначен тебе судьбой. Тот, с кем у тебя особенная связь… понимаешь? Я медленно кивнула, смотря на вампиршу, но всё ещё не уверенная в том, что правильно её поняла. Получается, Фатум — это запечатление, что ли? Как у Элис и Джаспера, Розали и Эммета. Беллы и Эдварда? — Певец крови? — спросила я. — Это оно? — Певцы крови… Аро в своё время много изучал насчёт них. Его интересовало, как можно использовать эти песни для того, чтобы удерживать вампиров в Вольтерре. Нет ведь ничего проще, чем манипулировать любовью и привязанностью, ты так не считаешь? — М-м-м… Фелиция отошла от меня. Пройдя к мольберту, вампирша замерла перед недописанной картиной — на этот раз это было что-то абстрактное, состоящее из тысячи оттенков теней. Ни определённых форм, ни чётких границ. Только полёт фантазии, воспитанной готической романтикой и привычкой думать о плохом. — Впервые Аро столкнулся с песнью крови, когда Маркус встретил его сестру, Дидим. К тому моменту она уже была обращённой вампиршей, так что её песнь не произвела на Маркуса большого впечатления, — вампирша сцепила руки за спиной, не отрываясь от разглядывания картины. — Моя память меня подводит, когда я начинаю вспоминать обстоятельства этой встречи, что, признаться, беспокоит меня. — Разве память вампиров не абсолютна? — Вот именно, девочка. Вот именно… тебе пора. Иди, Джейн ждёт тебя за дверью. Наш разговор продолжился через несколько недель, когда я уже и думать о нём забыла. Осматривая меня, — в этот раз водя пальцами по низу моего живота, — Фелиция заговорила, словно не было никакого перерыва: — Возможно, говорить о Фатумах, используя в качестве примера правителей этих земель, будет не очень верно. Потому что среди троих только у одного Аро есть супруга, предназначенная ему судьбой. — Сульпиция? — спросила я, нахмурившись. — А как же вторая, блондинка? — Афинодора потеряла своего Фатума давным-давно, ещё при жизни. Обратилась она одна, его же принесли в жертву, если я не ошибаюсь. Не знаю точно, меня там не было, сама понимаешь. О своей потере Афинодора говорить не любит, и вполне понятно, почему так. Никому не хочется вспоминать о плохом. — А как же Кайус?.. — А что Кайус? — равнодушно переспросила Фелиция, поднимаясь с колен. — У него свой Фатум, который так близко, что он его не видит. Или не хочет видеть. Или там другие причины могут быть, много причин… я думаю, что всё и сразу. Да и не отпустит его от себя Афинодора. Она никогда не любила делиться тем, что считает своим. Опустив веки, Фелиция замолчала почти на минуту. Всё это время я смотрела на неё, не отрываясь: без движения, без дыхания она была похожа на статую. Прекрасную и безобразную одновременно. — Говоря о Фатумах и певцах крови — нет, это разные вещи. Однако иногда бывает, что одно совпадает с другим. Бедный и несчастный тот вампир, которому не повезёт встретить своего поющего Фатума, — задумчиво добавила Фелиция. У меня перед глазами встало лицо Эдварда. Смеющийся Эдвард, гримасничающий, меланхолизирующий за роялем. Роберт Паттинсон, смотрящий на Кристен Стюарт. Голубой фильтр. История любви вампира и девушки, пахнущей для него как самый сладкий, самый желанный десерт. История подростковой привязанности и психических расстройств. — Почему? — спросила я, не особенно уверенная, что хочу услышать ответ. — Потому, что в этом случае вампир сожрёт свою вечную любовь. И останется один в этом мире. — Что?.. — Фатум бывает только один на всю вечность, — сказала Фелиция, склонив голову к плечу и рассматривая меня, как букашку. — Пропустить его или потерять — всё равно что умереть самому до того, как твоя жизнь оборвётся. Я прикусила губу. Что же это получается, Мистер Меланхолия у нас останется один? Его-то Фатум, — я была уверена, что это Белла, — немножко ушёл неизвестно куда. Осталась только я… с кровью, которая для него больше не поёт. С кровью, в которой растворён могильник. Фелиция подхватила меня под мышки, когда у меня подогнулись колени. Кратковременный приступ слабости едва не стоил мне шишек — хорошо ещё, что вампирша не побрезговала меня трогать, с её-то чувствительными пальцами. — Почему же тебя так эта информация шокировала? — спросила она. Я не знала, о чём и сказала вампирше. Просто… просто я была привязана к Эдварду, что уж там; понимать, что из-за меня он останется один в своей холодной вечности, устланной сиянием алмазов на коже, было ошеломительно. Я не была виновата в этом; я чувствовала вину за это. Также я знала, что это пройдёт, и что со временем я смирюсь с этими мыслями. Но стоило ли говорить об этом Эдварду?.. Нет, не так. Знал ли Эдвард о том, что Фатум один на всю жизнь? — Конечно, — кивнула Фелиция в ответ на мой вопрос. — Карлайл точно знает это, потому что своего Фатума он потерял ещё в Средние века. Своему любимому сыну Карлайл точно рассказал свою историю… чтобы уберечь от своих же ошибок. Сидя на лавочке, я упёрла руки в колени и скрыла лицо в ладонях. Было муторно. Эдвард точно знал, что Белла должна была стать его любовью на всю жизнь — я сама рассказала ему это через книгу. Но Свон не станет ею, потому что вместо нежной лебёдушки в этом теле я, а я заводить шашни с мистером Меланхолия не собиралась даже за бриллиантовое колье и тысячу долларов. Также Эдвард знал, что Фатум «даётся» один на всю вечность... Эдвард понимал, что он останется один — вот что у меня получалось. Потому что знал оба этих факта. И при этом не винил меня, не пытался как-то сблизиться на почве романтики, не выискивал во мне остатки своего Фатума… по крайней мере, я этого в его поведении не видела. Фелиция дала мне время, чтобы прийти в себя, занимаясь своей картиной. Рисовала вампирша пальцами, как ребёнок; краска легко сползала с подушечек, не оставляя на них даже следов. Ох уж эта вампирская идеальная гладкость кожи… Заметив, что я вернулась в реальность из своих переживаний, она продолжила: — Карлайл потерял своего Фатума, не успев её обратить. Банально пожалел девушку, как мне кажется. Но вряд ли он когда-либо в этом признается даже себе. Я знала, что Маркус, потерявший свою супругу, хотел покончить жизнь самоубийством. От дурного поступка его удерживала магия вампирши из Вольтерры, что асфальтоукладчиком правила ему мозги. Но Карлайл не просто смог пережить потерю — он словно встал выше неё. Завёл семью, нашёл новые отношения… Эсме Карлайл любил вполне искренне; у меня не было ни единой причины, чтобы усомниться в правдивости его чувств. — А что насчёт Маркуса? — спросила я, зацепившись за мысль. — Он не выглядит… потерянным. Фелиция обернулась ко мне, и взгляд вампирши мне не понравился. Как и всегда при упоминании Маркуса, её лицо потемнело от сдерживаемой злости; это неприятное чувство закралось в уголки её губ, свилось змеями в светло-рыжих волосах, пролилось кровью в алых радужках. — Вампиры отличаются от людей, но только по физическим параметрам, — сказала она. — Внутри мы все остаёмся людьми. И проблемы решаем, как люди. — Что?.. — Тебе пора. — А?.. Обычно спокойная, равнодушная Фелиция едва ли не волоком вытащила меня из своей комнаты. — Маркус ищет себе замену, только и всего, — сказала мне Фелиция напоследок. — Не обольщайся насчёт него, он потерян для этого мира. В его голове Фатум — это не единственный… впрочем, неважно. Ты всё равно уже ничего не изменишь. Дверь передо мной захлопнулась. Я растерянно заморгала, пытаясь понять, что это только что было. Что за балет? Так и не придя ни к каким выводам, я оглянулась. Джейн в коридоре не было. Только рассеянный жёлтый свет от электрических ламп, имитировавших газовые светильники. Ну и стандартно для Вольтерры — ни души. — Вообще-то, у меня топографический кретинизм, — пробормотала я, почесав макушку. — Куда идти-то?.. вроде направо… Повезло, что я сегодня надела тёплое платье и плащ сверху, на самом деле. Погода в Вольтерре портилась, и в подземельях становилось существенно холоднее. Моей комнаты это не касалось, но вот тех же коридоров — вполне, вполне. Приходилось утепляться. Сразу вспоминались все анекдоты про то, что в Италии не принято хорошо прогревать дом. Вроде как коммуналка в холодный сезон, если не выключать отопление, может дойти и до сорока тысяч рублей в месяц. Значило ли это, что Вольтури экономили на теплоте? Я шла, чувствуя себя героем в какой-то компьютерной игре. Вроде как исследование подземелий, но без драконов. Мне оставалось только надеяться, что местные мобы, — упыри и кровососы, ясное дело, — не съедят меня раньше, чем я доберусь до точки сохранения. И ещё хотелось бы прошерстить пару сундуков по пути, да. Но, если выбирать между сундуками и безопасностью, то я остановлюсь на втором. Даже если местные сундуки будут доверху забиты блокнотами, ручками и прочими полезными штуками. Двигаться приходилось довольно быстро, потому что от медленного прогулочного шага я начинала замерзать. Вот же… вроде бы и утеплилась неплохо, а всё равно зябко. Хорошо ещё, что здесь была низкая влажность, иначе я бы превратилась в сосульку до того, как прошла бы один-единственный коридор. На первой развилке я встала, как баран перед новыми воротами, И куда дальше? Даже если бы я запоминала, какой дорогой Джейн вела меня к Фелиции, проложить обратный путь я бы не смогла — просто не вышло бы у моего мозга перевернуть пройденное в обратную сторону. Говорю же, топографический кретинизм. Не лечится; дорогу можно исключительно запоминать. Хорошо ещё, что на ориентирование по картам это не влияет. Иначе не знаю, как бы я жила в своём прошлом: навигаторы — наше всё, честное слово. Почесав тыковку, я решила всё время поворачивать направо. В крайнем случае, я смогу выйти обратно к Фелиции; но вдруг мне всё же повезёт, и я дойду до точки сохранения таким образом? Вероятность мала, как мозг у страуса, но ведь не нулевая же. Через несколько поворотов я столкнулась с лестницей. Та вела наверх, так что я, пожав плечами, принялась подниматься. Всё, что не ведёт в подземелья, должно быть хорошим; я надеялась, что наверху будет немного более людно, и я смогу на кого-нибудь наткнуться. Ну не может же быть, чтобы на всю Вольтерру, — я про подземную вампирью часть, — была одна Фелиция? Правильно, не может. У нас ещё как минимум сорок нелюдей здесь должно быть. Ну не могу же я их всех обойти, как Пакман своих призраков?! Оказалось — вполне могу. Не знаю, есть ли у Пакмана какой-нибудь босс после прохода всех этажей и поедания светляшек, однако я в своём скитании по катакомбам именно на босса и наткнулась. К счастью, не на Кайуса, — вот это я бы кирпичей наделала, в самом деле, — а на Аро в сопровождении какого-то незнакомого мне мужчины. Что удивительно — не вампира. Что ещё более удивительно — на мужике была католическая ряса. И не просто чёрная одежда с серебряной блямбой на воротничке, а что-то богато-крутое. Не простой сан, получается. — Синьора Свон? — Удивлённо поднял брови Аро; его лицо, и без того неправильно-молодое, от этого выражения стало совсем кукольным, практически детским. — Что вы тут делаете? — Мне бы самой это хотелось знать, — я потёрла шею. — Но, вообще, ищу кого-нибудь, чтобы меня вернули в прогретую комнату. Аро усмехнулся, я же подавила желание закатить глаза. Знаю я, кровосос, о чём ты тут думаешь. Что нормальные пленницы стремятся свинтить из своих комнат, а я, как кукукнутая, ищу путь обратно. Но подумай вот о чём, Аро: у меня ни денег, ни документов, ни знания языка. Только магия! На ней не улетишь обратно в Америку, потому что метлы у меня тоже нет. А в комнате хорошо! Тепло. Кроватка стоит, опять же. Еду приносят, шмотки стирают — ну лепота же. Аро раскланялся со священником и царственным мановением руки отослал того на… на улицу, наверное. Потом подошёл ко мне и предложил свой локоть — вроде как джентльмен. Отпусти ты меня домой, болезный, что мне твои локти. Ну в самом деле, я тут уже скоро буду первый юбилей праздновать. Полугодие у упырей в заложниках… Аро положил свою холодную ладонь поверх моей. Что, считать меня пытаешься? А вот хрен тебе, от Беллы в наследство мне досталась такая ментальная броня, что не подкопаешься. — Правильно ли я понимаю, что Фелиция выгнала вас из своей комнаты? — Правильно ли я понимаю, что новых ежедневников у меня не будет? Он рассмеялся, запрокинув голову; я почему-то уставилась на его шею и дёргающийся кадык. В голову лезли туповатые мысли: а если я сейчас Аро укушу за шею — он сильно охренеет от такого развития событий? — Будут вам блокноты, девушка, — сказал в итоге Аро. — Если вы согласитесь поужинать со мной. — Будто у меня есть выбор, в самом деле… Чужая улыбка вполне давала понять, что выбора у человека в вампирском логове не может быть никакого.