Изумрудная верность

Браслет Дидим был тонким и изящным; чеканка оказалась до того ювелирной, что у меня дух захватывало от этой красоты. Минималистичное украшение было создано для тонких запястий, однако даже на широкой кости мертвячки смотрелось настоящим произведением искусства. Мои запястья были уже, чем у Дидим, однако ширина костлявой ладони позволяла украшению не сваливаться. Цветочки бликовали от света ламп и не казались мне ни излишне детскими, ни какими-то неподходящими — в украшении мертвячки всё было замечательно. На удивление ладная штучка оказалась. Подходящая и под мой фенотип, и под любой другой. Прямо-таки волшебство. Дидим любила свой браслет всем своим мёртвым сердцем. Это было видно в мягком взгляде на сияющее жёлтое золото; в том, как мертвячка пыталась коснуться металла самыми кончиками пальцев; в том, как она говорила об украшении. — Этот браслет подарил мне брат. Я не помню его, в голове остались только его большой рост, сильные руки и тёмные волосы… представляешь, ведьма, в моей памяти не осталось ни длины волос, ни то, как брат их носил, если они всё-таки были длинными. Только их цвет и то, что они были очень жёсткими. Как шерсть дикой собаки. Не знаю, какие там у Аро были волосы, не щупала. Однако то, что у мертвячки был брат, подтверждало мою теорию и говорило о правильно выбранном для неё имени. Меня волновало, что у Дидим было с памятью. Она казалась дырявой, как решето: всё, что было до момента смерти, будто подверглось жёсткой цензуре. В голове у Дидим оставались какие-то ассоциации, намёки на ошмётки воспоминаний, незначительные факты… и всё. Никакой связной нити повествования. Никаких личных подробностей. Да о каких подробностях я говорю, если Дидим не помнила ни свою семью, ни саму себя. Возможно, причиной этой амнезии была далёкая дата смерти: как-никак, девушка умерла ещё до нашей эры. То есть, мертвячка передо мной вполне могла бы спраздновать свои трёхтысячные смертенины — куда там Почти Безголовому Нику с его крайне скромной датой. Для меня вообще было удивительно, что девушка не сошла с ума и не стала каким-нибудь злым духом. Вся атмосфера Вольтерры словно подталкивала к этому: ну же, милая, давай! Тут тебе и катакомбы, и стылый камень, и эхо в коридорах. Можно нежно бряцать цепями и плакаться о своей горькой судьбе по ночам — ну чем не призрачный рай? Но нет. Дидим была вполне адекватна и даже не потеряла человеческого облика. А что лицо своё вспомнить не может… ладно уж, учитывая почтенный возраст, это сущие мелочи. Кстати, вполне вероятно, что волосы Дидим от своего лица не могла отодвинуть именно из-за собственной амнезии. Как мертвячка покажет мне свой лунный лик, если она не помнит саму себя? То-то и оно; магия всегда любит такие мелочи и условности. — Браслет просто подарили? То есть, брат твой его тебе просто подарил? Или был какой-то повод? Дидим задумалась. Тёмная бровь сдвинулась к гипотетической переносице, которую я не видела из-за буйных чёрных кудрей. Эх, хороша всё-таки девка. Просто картинка; умей я рисовать, обязательно бы попыталась эту красоту запечатлеть. Потому что в мире всегда будет мало прекрасного, и задача каждого живущего, — в случае с вампирами просто существующего, — добавить дополнительной красоты. Кстати, заметка на память: спросить, есть ли портреты Дидим. Наверняка ведь должны быть, та же Фелиция прекрасно рисует. Да и другие вампиры тоже могут быть приверженцами искусства… ни за что не поверю, что Маркус живёт без портрета своей любимой супруги. …или поверю. Если он вместо портретов себе женщин заводил, которые были, так сказать, дидимозаменителями… Так, нет, это ещё не доказано. Всего лишь мои досужие домыслы, рождённые нервами и перегруженной головой, да. Вот когда найду подтверждение подобным мыслям… …надеюсь, что не найду. — Повод? — Дидим склонила голову; пышные кудри качнулись и перетекли вперёд из-за девичьих плеч. — Да нет, не было никакого повода. Просто подарок. На самом деле, насколько я помню, все подарки с каким-либо поводом у меня не задерживались. Рвались, терялись, портились… однажды брат подарил мне платье, очень красивое. Красное? Или пурпурное? Я не помню. — И что с платьем было? — Его испортили, — спокойно сказала девушка, посмотрев на меня. — Моя служанка? Подруга? Нет, этого не помню. Помню, что это была девушка. Я нахмурилась. Не люблю такое — никогда не любила. Ещё в аниме и сериалах, если сталкивалась с подобным поведением от персонажей, всегда досадливо морщилась: ну какой смысл вредить окружающим и портить их вещи? Будто тебе станет легче от этого, в самом деле. Занимайся собой и своим счастьем, не лезь к другим. Если бы все в этом мире задумались над этой простой мыслью и приняли её как новый путь развития, то, клянусь, люди бы зажили намного лучше, чем сейчас. Чем когда-либо! Дидим, заметив моё неудовольствие, примирительно подняла руки: — Ты не думай, она не нарочно! Мы с ней были в очень хороших отношениях, так что ей не было никакого смысла так поступать. Просто иногда такое случается. К тому же я всегда думала, что вещи созданы для того, чтобы их портить. — Портить? — Носить, — исправилась девушка, улыбнувшись; молочно-красные глаза без зрачков смотрели на меня тепло и мягко, а оттого словно светились чем-то хорошим изнутри. — И портить в процессе носки. Пятнышко поставишь, порвёшь что-то случайно. Всё в таком духе. А некоторые вещи, к сожалению, умирают ещё до того, как ты успеешь их хотя бы примерить. Она грустно вздохнула, и по одному этому звуку мне стало ясно, что последняя фраза как раз таки относилась к почившему платью. Мда. Даже если Дидим не была зла на свою подругу, — я надеюсь, что дружба их была вполне реальной, — то это не значило, что погибшее платье не огорчило вампиршу. В принципе, я её понимала. У меня тоже было несколько моментов, когда приглянувшаяся вещичка не доживала до первой же носки; обычно инциденты происходили почему-то с белыми футболками, к которым я питала огромную слабость. И это притом, что носить эти самые белые футболки я решительно не умела: что ни день в белом, то куча новых пятен. Потому что нельзя есть свёклу и жирное в белом, это вам любой скажет. Так что все мои приглянувшиеся белые футболки быстро переходили в разряд домашних, и уж дома-то я их носила в хвост и в гриву. Буквально пока ткань не начинала расходиться по швам. Но если так подумать, то мертвячка жила три тысячи лет назад. Тогда не было никаких современных красителей, да и платье нельзя было купить в ближайшем торговом центре. Учитывая, что Дидим была богатой девочкой, простую красную или пурпурную сорочку бы ей брат не подарил. Так что криворукая подружка мертвячки, получается, укокошила целое состояние. Ух, я бы за это руки пообрывала бы… с большой любовью, конечно же. — А браслет, — продолжала Дидим, — мне брат подарил просто так. Да об этом и не знал никто, получается. Разве что Маркус… или он тоже не знал? Не помню. Вроде бы я ему говорила про свой браслет, да и он видел, что я его ношу не снимая. Большую часть времени украшение было под одеждой, потому что я не любила излишне тугие рукава. Но иногда получалось надеть что-то более свободное, не закрывающее руки. Она опять ласково улыбнулась и посмотрела поверх меня, в глубины своей дырявой памяти. — Знаешь, ведьма, я этот браслет, получается, никогда не снимала. Даже умерла с ним… и пролежала с ним столько времени!.. не верится, что он смог столько продержаться под землёй. — Да что ему будет-то? — я пожала плечами. — Кувшинное захоронение тем и прекрасно, что внутрь ничего не попадает. У тебя, конечно, кувшин разбился… но, судя по всему, произошло это не так давно, раз большая часть погребальных приблуд осталась. — Да. Осталась. Мертвячка заметно погрустнела — тема собственной смерти была ей неприятна. Я уже пыталась выспросить у Дидим хоть какие-то подробности того, как вампирша лишилась жизни, однако и тут память девушки нас подвела. Проще говоря, Дидим ничего не помнила. Ни о своей жизни, ни о своей смерти; её анализ реальности начиналась где-то лет через сто-триста после её смерти — тогда Дидим осознала себя в качестве призрака. И проявилась девушка, что характерно, как раз подле Маркуса. Вот она, любовь… всё это время Дидим была рядом с ним. Оберегала его, если так можно сказать. Смотрела на то, как Маркус изводит себя… — Кстати говоря, — я зацепилась за мысль. — А рядом с Маркусом было много женщин после твоей смерти? — Что? — Ну смотри, — я потёрла руки, почему-то внезапно похолодевшие, — ты умерла, верно? Верно. И ты была наречённой Маркуса, насколько я поняла — всё в твоём и его поведении говорит об этом. Так? — Да. — И ты была всё время рядом с ним. Даже когда он был с… так, ты чего запсиховала? Девушка на кровати передо мной уже не была ни доброй, ни милой. Из Каспера, дружелюбного привидения, она вдруг превратилась в Садако, девочку из «Звонка» — мрачную, с побледневшей и отдающей в голубизну кожей, с запавшими глазами… глазом, который я видела, да. Лампочки на потолке тревожно замигали, как в хорроре, но вроде бы не лопнули. Мне ещё только не хватало дождя из стекла! Я тут как бы живая, мне такие штуки потенциально опасны! — Я… ухожу, — выплюнула девушка сквозь зубы. И не заставила себя долго ждать, кстати: едва сказала и сразу же пропала. Я почесала в макушке. Ну, видимо, я попала в яблочко, и Маркус после смерти супруги верен ей не остался. Непонятно только, чего Дидим так расчувствовалась: мне-то она говорила пожалеть несчастного мужчину и не требовала держать, к примеру, руки подальше от её ненаглядного. Чем дальше в лес, тем толще партизаны, короче. Почесав кончик носа, я потрясла запястьем. Браслет Дидим, который мы кое-как надели на меня в четыре руки, — мертвячка придерживала цепочку ледяными пальцами, пока я возилась с застёжкой, — продолжал весело бликовать в свете вернувших стабильность лампочек. Будто и не лежал в кувшине три тысячи лет. Или сколько там прошло с момента смерти моей не совсем живой знакомой. Я его конечно почистила, но всё же… — И чего психовать, — проворчала я, вставая с кровати и разминая ноги. — Я что ли виновата, что твой мужик кобелина. Или чокнутый. И тут ещё неизвестно, что лучше… Тяжёлый вздох сдержать не удалось. Пока что всё происходящее говорило в пользу моей теории: я у Маркуса не первая. А что, если он в общем девушек отбирает и потом душит своей заботой? Как… как… не знаю, как Синяя Борода! Чёрт возьми, вот это я конечно вляпалась — опять. Почему я не могла просто очутиться в Форксе и жить спокойную подростковую жизнь? Серьёзно, я бы лучше с Эдвардом мутки завела бы, чем вот это всё. Сначала Янг мне нервы делал, теперь вот ещё один появился. Только если Эмиль был милым парнем с лишним глазом на грязном лице, то Маркус… ух, я ему даже определения дать не могла. Мужчина Не Моей Мечты. Вот уж точно, первое, — или второе, если вернее, — впечатление оказалось самым верным. И как после этого не верить в теорию, что мы не ошибаемся при мгновенной характеристике новых знакомых?.. На ночь у меня было запланировано очередное рандеву с тем самым Мужчиной, однако в кои-то веки меня это не радовало. Типа, я была счастлива выйти из своей светлицы, потому что развлечений мне боженька так и не отсыпал с прошлых деньков, однако… в свете новых открывшихся данных простая прогулка превращалась для меня во что-то более тревожное. В сцену из триллера, к примеру. Не хватало только музыки, заставляющей нервничать — и всё, вперёд, поехали. Приближаемся к сцене, где Маркус, трепетно держа моё бездыханное тело у себя на руках, склоняется к моей шее, — след от его пальцев в наличии и наливается тёмно-синими отвратительными отметинами, — целует мою застывшую сонную артерию и обещает, что он меня дождётся. Непременно дождётся, когда я вновь… Я ж его любовь, тьфу ты. Перерожде-е-ение. Отражение в зеркале совсем не было похоже на Дидим. Вот ни капельки, если кто меня спросит. Впрочем, на канонную Беллу Свон, — в исполнении Кристен Стюарт, — я тоже мало тянула. Острые скулы, запавшие глаза с синяками, худое измождённое лицо. Волосы вот отрасли, причём на удивление быстро: приводили меня в Вольтерру с тщательно залаченным пикси, а теперь мой гаврош уже стремился перерасти в полноценный такой боб. Эх, времечко, куда ты, собственно говоря, торопишься?.. у меня пока что нет вечности в запасе, так что постой, паровоз, не стучите, колёса. Всё в этом духе. Умывшись, я какое-то время просто простояла в ванной, опершись руками о раковину и бездумно глядя в слив. Никаких мыслей, никаких тревог — иногда мне хотелось навсегда остаться вот такой вот пластиковой куклой без единого ветерочка в черепной коробке. Однако бог наградил меня мозгами, так что приходилось думу думать — иначе зачем мне ещё извилины? Не люблю, когда что-то простаивает; вот и пользуюсь по мере возможности… Мы в активах имели Бри, которая очень связывала меня по рукам и ногам. Имели неясные цели у Аро и Кайуса, которого я всё ещё по инерции побаивалась. Жёны ещё их… Имели Маркуса, который, кажется, реально хотел бы меня связать — лишь бы я никуда от него не делась, даже в своих мыслях. Интересно, что же по итогу происходило с другими девушками, которые были на моём месте… Потому что одно дело, если он жил с ними жизнь и давал спокойно умереть. И другое — если он реально их придушивал или убивал, поняв, что они не Дидим. Учитывая психологию одержимости, в последнем случае Маркус реально может придушить от собственной злости. Это как со сталкерами: когда жертва разбивает придуманный образ ненадлежащим поведением, то психи и преследователи начинают яриться, что картинка в их головах не сходится с реальностью. И злобу, естественно, вымещают на своих жертвах — ведь это именно они обманули! Сначала ввели в заблуждение, а потом разбили розовую сферу чаяний и надежд!.. Ух, аж нехорошо стало. Если бы Маркус только-только пришёл к выводу, что я — перерождение его возлюбленной, то тут, наверное, ещё можно было бы работать. Но сейчас? Нет, пожалуй что нет. Ведь Маркус уже уверился в своей бредовой идее, и разрушать её может быть попросту опасно для моей же жизни. И что-то мне кажется, что Покровительница будет не шибко меня рада видеть в своих чертогах, если вампир мне свернёт шею, как цыплёнку. От большой любви, конечно же — почему ещё он может так поступить. В ванную постучались. Я поморщилась: плохие воспоминания. Когда я была мелкой, лет тринадцати, меня так будили. Бабка из-за стенки начинала долбить по ней, чтобы я проснулась и начала собираться в школу. И всегда почему-то за десять минут до моего будильника. Женщина не успокаивалась, пока я не садану по стене в ответ; никакие разговоры не заставляли её прекратить это бешучее поведение. А уж учитывая, что я всегда вставала «не с той ноги»… проще говоря, школьные будни у меня никогда хорошо не начинались. Повезло ещё, что я быстро отходила, и на уроках сидела уже в более или менее ровном настроении. А то портили бы мне эти стучания весь день напрочь. — Сейчас выйду, — сказала я. — Хорошо, жду, — откликнулся Феликс из-за двери. Эх, придётся писать при подслушивающем вампире… будет у меня уединение в этой новой жизни когда-нибудь или нет? Надоело уже, что моим журчанием услаждают свои уши… всякие. Умывшись ещё раз напоследок, я вышла в комнату. Феликс был без своего чокнутого Господина, и на том спасибо. Зато мой нянь оказался в компании новых вещей — чёрного платья примерного того же покроя, который я обычно носила в Вольтерре, стандартного плаща вампиров, сапог и даже нижнего белья. — Переодевайся, — коротко бросил Феликс, усмехнувшись вместо приветствия. — А чем мои вещи-то плохи? — проворчала я, подходя к шмоткам. Ну да, почти то же, что я носила тут обычно. Даже покрой такой же. Стандартный, так сказать. Только запах отличается, ткань пахла новизной и чем-то островатым. — Тем, что они твои, — ответил вампир, выделив тоном последнее слово. — Давай-давай, мне ещё с твоими волосами возиться. — Да сбрей их к чёртовой бабушке, и проблем никаких не будет. Он рассмеялся, прежде чем выйти из комнаты и дать мне хотя бы иллюзию одиночества. Делать было нечего, так что я переоделась, во что велели. Шмотки сели, как обычно. Да и вообще я никакой особенной разницы не заметила. Даже Оболы, которые я здесь носила, легли на ткань точно так же… Пришла мысль, что второй Обол, который дал мне Маркус, мог принадлежать Дидим. От этого стало не по себе: монета вампира практически полностью повторяла мою за исключением пары деталей. Мелочи, впрочем: моя пчёлка расставляла лапки пошире, чем другое насекомое, вот и всё. Если их не разглядывать специально, то и не заметишь разницы. Вернулся Феликс. Довольно окинув меня взглядом, вампир притащил из-за двери стул и установил его в центре комнаты. Намёк был предельно ясен, так что я уселась, даже не дожидаясь приглашения. Мужчина встал сзади меня. Судя по звукам, он вытащил что-то вроде бутылочки из подсумка на поясе. Чпокнула пробка, запахло хвоей и каким-то другим резким запахом. — Это масло? — спросила я. — Да. — С запахом. — Ну, обоняние у тебя не атрофировалось. Отлично. Он растёр масло между ладонями и принялся жмакать мне волосы. Затем, растерев вторую порцию, начал вести руками мне по плечам, по шее, по рукам. Словно я была индейкой, которую необходимо пропитать маринадом перед тем, как начать готовить. — К чему такие предосторожности? — спросила я, пока Феликс снова вернулся к моим волосам. — С чего ты решила, что это предосторожности? — С того, что ты явно сбиваешь мой запах. — М-м-м… как пришла к такому выводу? Пришлось рассказывать про Джеймса и его охотничьи примочки. Именно хвоей Ищейка маскировал свой запах от Калленов — так чем я хуже? Наверняка и аромат моей крови, — и других телесных штук, — можно перебить этой резкой хвойной вонью. — И что же в итоге вышло с этим Ищейкой? — вкрадчиво спросил Феликс, массируя мне кожу головы. — Я его грохнула, — сказала я как само собой разумеющееся; отболело уже осознание, что я убила разумного, да и не было мне Джеймса жалко, если честно. Свои бы кости уберечь. — Он меня вытащил из дома, угрожая жизнью другого человека. Потом устроил что-то вроде охоты в лесу. Я заманила его на мёртвую поляну и сожгла нахрен. Надеюсь, у него не будет хорошего посмертия. — А ты, оказывается, опасная штучка. Поджав губы, я подумала, что, вообще-то, да. Только вот здесь я была ограничена Бри: всё боялась, что, сделай я что-то не так, пострадает Сырок. Говорила же я ей, она — моё слабое место. Эх… надо будет поставить Локи подношение. Пора уже разбираться с этой анти-точкой G в моём нынешнем пребывании в Вольтерре. А то ни к чему хорошему, как мне кажется, присутствие Бри среди вампиров не приведёт. Смерть, конечно, говорила, что девочка уже не на пороге Пустошей. Однако Сама не гарантировала, что Бри останется целой и невредимой. И в своём уме, что намного важнее. — Так от кого прячемся? — В Вольтерре гости, — сказал Феликс, растирая очередную порцию масла между ладонями; от трения и контакта с моей кожей они у вампира нагрелись, так что прикосновения Феликса были практически человеческими. — Опасные гости, девушка, так что стоило бы тебя поберечь. — Что ещё за «опасные гости», — откликнулась я ворчанием. — Мой Господин не вдавался в подробности. Сказал только, что один из вампиров — давний любовник синьора Кайуса, и жестокостью от него недалеко ушёл. Множество людей погибли от его экспериментов. А второй участвовал в какой-то войне. Вроде бы в мировой, не уверен. И был создан, чтобы убивать всех подряд. Что людей, что вампиров. Я неуютно поёжилась. Да уж, ну и «гости» в Вольтерре; тут после таких новостей хочется не то что нанести масло на волосы, а полностью залезть в бочку с хвоей, чтобы вытравить из себя весь запах напрочь. Ну его. — Вставай, девушка. Переходим к рукам и нижней части тела. Начал Феликс почему-то с ног. Как следует смочив мои сапоги маслом, он быстро прошёлся по тёплым чулкам и подолу платья. Потом перешёл на пояс — да так и замер. Я скосила глаза на вампира, сидящего передо мной на коленях. Очень приятно и интригующе, конечно, и вроде бы Феликс даже в моём вкусе, — темноволосый, большой и сильный, а ещё не лишён чувства юмора; жаль, что у меня уже есть любовничек, да и сам Феликс такая, простите, блядь, что плакать хотелось, — однако руки вампир на моей талии сжал совсем не нежно. — Мне больно, — осторожно сказала я. Феликс встряхнулся, как мокрый дворовый пёс. Затем поднял на меня глаза — взгляд у вампира был бешеным, и мне немедленно захотелось отшатнуться. Руки вампир с моей талии так и не убрал. Да что тут вообще происходит, куда я опять вмазаться-то успела, кто мне скажет?! — Откуда у тебя этот браслет? — спросил вампир, едва шевеля губами. Честное слово, я услышала Феликса только по божьей милости; снизь мужчина голос ещё хоть немного, и я бы не разобрала слов за собственным громоподобным сердцебиением. — Феликс, руки, — зашипела я, когда мужчина ещё больше сжал мою талию. — Я тебе не викторианская красотка, чтобы бока сквозь игольное ушко проходили! Связь между руками и мозгом наладилась, так что Феликс отдёрнул ладони от моего тела. Я сразу глубоко вдохнула и охнула: больно! Как бы этот молодец мне ничего не примял своей богатырской поддержкой! Да точно примял, ладно. Синяки будут; лишь бы он мне ничего не растрескал и не лопнул внутри. Вот это уже будет опасно, как минимум. Только от глухоты избавилась — и н-на тебе, новое увечье для развлечения! На всякий случай я отошла от вампира, болезненно потирая бока. Феликс так и остался стоять на коленях, будто бы молился передо мной. Или перед браслетом, учитывая его интерес. Что за жизнь! Джейн нужна моя подвеска, Феликсу — мой браслет, Маркусу я сама. Всем от меня что-то нужно! — Это украшение… — Вытащили из кувшинного захоронения. Раскопки недалеко от Вольтерры, — сразу открестилась я. — Можешь подробнее спросить у Маркуса, я понятия не имею, как туда добраться. У меня с ориентированием плохо. Но это правда близко, мы пешком дошли. Мужчина кивнул и медленно поднялся с колен. Ко мне он приближался, как к перепуганной лани — осторожно, растягивая собственные шаги. Я не сопротивлялась, когда Феликс поднял мою руку. Рассматривая браслет, мужчина никак не мог определиться со своими чувствами; лицо у него застыло в болезненном выражении, словно это я вампира травмировала, а не наоборот. — И как тебе… носить браслет из могилы? — Сначала противно было, но потом я его почистила всеми доступными способами и теперь вроде как нормально. Сможешь снять? Тут застёжка сложная, я одна не… справлюсь. Феликс легко расстегнул браслет, будто делал это раньше тысячу раз. Застёжка на украшении действительно была сложной и крошечной, чтобы не выбиваться из основного плетения, так что меня подобное умение очень удивило. — Ты этот браслет знаешь, судя по всему. Верно? — Я… да, наверное да, — мужчина нахмурился и потёр висок, словив краткосрочный приступ мигрени. — Я знаю, что этот браслет мне знаком. Что я испытывал чувства к женщине, которая его носила… его же носила женщина? — На мужской руке он бы смотрелся странно. — Да… это было такое светлое чувство. То, что я испытывал к той женщине. Сильная любовь, пожалуй. Только… я не помню, к кому я это испытывал. Но это чувство подарило мне верность Господину Маркусу, и… почему я не могу вспомнить, девушка? Он посмотрел на меня, и впервые на лице Феликса я увидела чистейшую растерянность — как у ребёнка, который потерялся и никак не может вспомнить путь домой. Мне сразу же стало жалко вампира до безумия; захотелось как-то помочь ему, утешить, обогреть, обнять… Я этого не сделала. Помня, к чему меня привело хорошее отношение к Маркусу, всё, что я смогла себе позволить — это мягко перехватить запястья Феликса и ободряюще сжать чужие руки. И всё же… что за магическая чертовщина здесь творится? С каких это пор у вампиров появились такие провалы в памяти, спрашивается?